На острове Буяне (продолжение)⁠⁠

Глава №2.🔥 Говорящая печь

Доля довела Еремея до бетонной стены, густо расписанной рыбами, петухами и солнцами с человечьими лицами.

— Стой здесь, — сказала она. — И не смотри, что я сейчас делать буду.

— А что ты...

— Сказала же: не смотри.

Доля стянула с него мокрую куртку, потом футболку. Еремей дёрнулся, но она шикнула — по-кошачьи, с присвистом. Потом вытащила откуда-то из-за спины рубаху и армяк: серые, толстые, с вытянутыми локтями, и пахло от них не Еремеем — другим телом, чужим страхом и старой золой.

— Надевай. Так надо.

— Чьи они?

— А тебе какая разница? Ты и своего-то не помнишь.

Она поправила на нём ворот, отступила на шаг, подмигнула — и исчезла. Просто выдохнулась, как пар изо рта в мороз. Остался только планшет на асфальте, а на экране — одинокая иконка компаса, который крутился, никак не мог найти север.

Еремей постоял, похлопал себя по карманам. В новом армяке нашлись: спичка и записка на греческом, которую он не мог прочитать, но почему-то знал, что там написано «не возвращайся».

Он пошёл туда, куда показывала стёртая стрелка на планшете.

Сначала асфальт кончился — и началась земля, серая, вытоптанная, в редких пучках полыни. Потом и земля кончилась. Остался только песок, мелкий, как толчёный кирпич, и ржавые железки, торчащие из него, будто кости. Ветер нёс запах горелой проводки и сухой глины. Ни птиц, ни собак — только планшет в руке тихо светился, показывая дорогу к одной-единственной цели.

Дорога привела к печи.

Она стояла посреди пустыря, одна-одинёшенька. Беленая, труба целая. Известь местами облупилась, но не от старости — скорее от ожогов, будто печь горела изнутри так сильно, что выжигала себя наружу. Вокруг — ни соринки, ни уголька, только ровный слой серого пепла, присыпанного пылью. И из трубы вился дым — густой, пахучий, будто внутри топили мокрыми травами и старыми письмами.

Еремей обошёл печь. Сзади оказалась дверца — чугунная, с круглым глазком-заслонкой.

— О чём печалуешься? — вопросила печь голосом скрипучим, но незлобным. — Входи, коли задумал. Не входить — тоже путь. Но тогда зачем топтал землю?

Еремей толкнул дверцу. Внутри было просторно, как в избе. В очаге горели дрова — синим пламенем, без жара. На шестке сидел маленький мужичок в зипуне, в валенках на босу ногу. Лицо сажею измазано, глаза светлые, быстрые.

— Дух-печный я, — молвил мужичок. — Зовут меня Трифоном. А тебя как величать?

— Не ведаю, — честно сказал Еремей.

— И то ладно. У нас в печах имён не спрашивают, а спрашивают: голоден ли? Так голоден али сыт?

— Вроде нет.

— Тогда слушай советы. Даю три — один правдивый. Остальные — пустое. Запомнил?

Еремей кивнул.

Трифон помолчал. Почесал лоб — и сажа посыпалась с пальца. Молвил тихо:

— Первое. Возвернись к синему морю. Отыщи избушку на гусьих ногах. Скажи старухе: «Макошь, развяжи плат». Она развяжет. Увидишь пуговицу, чешую рыбью и горошину. Съешь ту горошину. Воспомнишь всё — даже то, чего не хотел бы помнить. И станешь свободен, яко птица.

— А второе? — спросил Еремей.

— Второе. Забудь про плат. Иди прямо через пустырь — там старая бензоколонка, за ней колодец. В колодце — зеркало. Посмотрись. Имя твоё на раме написано. Прочтёшь — сразу в дом попадёшь. Только дом тот тебе не очень обрадуется.

— Третье.

Трифон помолчал, немного, и молвил тихо:

— Третье. Не ешь горошину, не смотрись в зеркало. Сядь вот тут, на шесток. Жди. Кто придёт — с тем и иди. Кто позовёт — к тому и ступай. Долго. Страшно. Зато не ошибёшься.

Печь кашлянула. Дым из трубы повалил гуще.

— Выбирай, — молвил Трифон. — Я умолк.

Еремей посмотрел на свои руки в чужих рукавах. Потрогал платок за пазухой — тот был тёплым, пульсировал слабо, как второе сердце.

— А ты сам, — спросил он, — если б забыл всё, что выбрал бы?

Трифон усмехнулся, достал из углей печёную картошку, перекинул из ладони в ладонь.

— Я бы пошёл туда, где плачут и смеются одновременно. Как ты и шёл. Но это не совет. Это так, к слову.

Он дунул на картошку. Она обернулась мышью, пискнула и юркнула в угол.

— Ступай, — молвил Трифон. — Печи надобно топиться. А разговоры — они огонь студят, не горят как следует.

Еремей вылез из печи наружу.

Пустырь кончился. Впереди — снова песок, только теперь не серый и не бурый, а красный, как ржавчина, как сухая кровь, как глина на черепице старой крыши. Он был глубоким — нога утопала по щиколотку, а на поверхности оставались чёткими три следа. Один к морю. Один к колодцу с бензоколонкой. А третий — прямо, в никуда, где не было ничего, кроме низкого неба и одного-единственного звука.

Небо здесь висело низко, серое, с редкими разрывами, сквозь которые не проглядывало солнце, а только белесая муть, как на старом фото. Воздух пах железом и сушёной рыбой, хотя моря отсюда не было видно. И звук — тот самый, с третьего следа — доносился отовсюду и ниоткуда: кто-то плакал и смеялся одновременно.

Еремей выдохнул. Сжал платок в кулаке.

И шагнул...