На острове Буяне⁠⁠

🔥 Глава №7

Обратная дорога 🔥

Марья дошла до дома. Переступила порог, обернулась — помахала Еремею. Он помахал в ответ.

И в тот же миг земля под его ногами дрогнула.

Трава, по которой он только что шёл, пожелтела, свернулась. Из-под неё выступил песок — серый, мелкий, холодный. Тот самый, с которого всё началось.

Еремей обернулся. Избушки не было видно. Но он знал, куда идти.

Он шёл по песку долго. Или недолго — время на Буяне текло не так, как в людях.

Избушка стояла на прежнем месте. Две гусиные ноги, перевязанные проволокой. Дверь приоткрыта. Рыжая квочка спала под крыльцом, прикрыв лапой перебитый гребень.

На крыльце, на трёхногом табурете, сидела старуха. Вся в морщинах, как печёное яблоко. Одна нога босая — лапоть она сняла и держала в руке. Другую ногу облегал почти готовый серый носок.

Она не подняла глаз. Только спицы мелькали — цок-цок-цок.

— А, вернулся, — сказала она спокойно. — Один. Без Доли. Как надо.

— Здравствуй, Макошь, — сказал Еремей.

Она отложила спицы. Положила лапоть на крыльцо между ними.

— Видишь — носок почти готов. Одна нога босая. Бери лапоть. Не бери. Меняй. Сиди молча. Твоя воля.

Еремей посмотрел на её босую ногу. На лапоть. Потом наклонился, взял лапоть — и осторожно надел ей на ногу.

— Вот. Теперь не студится.

Старуха замерла. Спицы выпали из рук, покатились с крыльца. Квочка проснулась и испуганно кудахтнула.

— Дурак, — сказала Макошь севшим голосом. — Так нельзя. Теперь я тебя запомню навсегда. А ты меня — нет. Забудешь, как только шагнёшь за песок. Такая плата.

— И пусть, — сказал Еремей. — Главное, чтобы тебе было тепло.

Макошь долго молчала. Потом наклонилась, подняла спицы, довязала последний ряд. Откусила нитку зубами. Носок готов.

Она встала. Сделала шаг в лапте — не захромала. Подошла к Еремею. Пахло от неё мятой, старыми тряпками и чем-то варёным.

— Смотри туда, — она махнула рукой за его спину.

Еремей обернулся.

Песок кончился. Из-под земли выступил асфальт. Пешеходный переход. Светофор. Слева — пустая стоянка. Справа — супермаркет с вывеской «КРУГЛОСУТОЧНО».

— Ступай, — сказала Макошь. — Там тебя ждут. Не сказка. Жизнь.

— А ты? — спросил Еремей, не оборачиваясь.

— А я довяжу второй. Для другой ноги. Для другого странника. Иди, Еремей. Ты своё на Буяне отходил.

Он шагнул на асфальт.

Позади скрипнула дверь. Кудахтнула квочка. И всё.

Еремей сделал несколько шагов по «зебре» — и вдруг что-то звякнуло у него под ногой.

Он нагнулся.

На асфальте лежал ржавый гвоздь. Кривой, согнутый, ни на что не годный. Рядом — ни души. С неба не упало. Из кармана не выпало. Просто — появился.

Еремей поднял гвоздь. Повертел в пальцах.

— Спасибо, — сказал он неизвестно кому.

Потом подумал — и сунул гвоздь в щель фонарного столба. Тот вошёл плотно, как влитой. Теперь столб держался крепче.

Или не крепче. Но гвоздь больше не валялся под ногами.

У столба стояла она. Светоотражающая жилетка, джинсы, кеды. Короткие светлые волосы, чуть растрёпанные. На щеке — едва заметная царапина.

— Здравствуй, Еремей, — сказала она тихо. — Долго же ты.

У него перехватило дыхание.

Потом Еремея накрыло. Её голос. Слова, которые он тогда не понял, а теперь услышал заново, внутри:

— Доля, твоя.

Не «меня зовут Доля». А «Доля — твоя».

— Ты с самого начала... — голос у него дрогнул.

Она усмехнулась. Той самой усмешкой — из леса, из Перевёрнутых Вещей.

— Ты понял.

— Ты — Ряха, — выдохнул он.

Она вытащила из-за пазухи пуговицу. Маленькую, круглую, с одной дырочкой. На тонкой лубяной нитке. Ту самую, которую Еремей взял у Макоши в самом начале и отдал ей — когда она ещё была Ряхой в лесу.

— Это моё, — сказала она. — Первое. Ты подарил. Мне никто никогда не дарил.

У Еремея защипало в глазах.

— Зачем ты проверяла?

Она посмотрела на него. Взяла за руку.

— Затем, что я боялась, — сказала она просто. — Что ты полюбишь только Долю. Ту, с парковки. В жилетке, с планшетом. Которая всё знает, никогда не плачет. А ту — босую, несуразную, с перьями в космах — разлюбишь. Или не заметишь.

— Я заметил, — сказал Еремей. — Я люблю тебя. Не Долю. Не Ряху. Одну. Тебя.

Она закрыла глаза на секунду. Когда открыла — в них блестело счастье.

Потом расстегнула жилетку. Сняла. Повесила на столб.

Осталась в чёрном свитере. Простая. Уставшая. Живая.

— А как тебя на самом деле зовут? — спросил Еремей.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Софья, — сказала она. — Софьюшка. Так меня назвали. До того, как я стала Долей. До всего.

— Софья, — повторил Еремей.

Она шагнула к нему. Положила голову на плечо. Он обнял — крепко.

— Идём, — прошептала Софья. — Светофор зелёный.

Они шагнули на «зебру». Светофор мигнул в последний раз — и погас. Вместе с ним исчез переход, асфальт, стоянка, супермаркет.

Они стояли на лесной тропинке. Впереди, за поворотом, уже виднелось шоссе и огни города. И море. И Ждана.

— К сестре? — спросила Софья.

— К сестре, — ответил Еремей.

Он сжал её ладонь — тёплую, живую, свою — и они пошли вперёд.

Конец. Прочитал кто — молодец.