firefox19

поток сознания

Посвящается родственнику, недавно ушедшему за "длинным рублем"

Меня зовут Саша. Мне сорок девять, и последние четыре года я живу в ритме, который придумал не я.

Мы сидим в окопе, который местные называют «Пятачок». Это даже не окоп, а траншея, вгрызшаяся в рыжую глину, пропитанную водой и чем-то еще, о чем не хочется думать. За спиной — лесополоса, почерневшая от взрывов, исковерканная так, что деревья стоят, как сломанные пальцы. Впереди — нейтралка, шириной метров восемьсот. Восемьсот метров земли, на которую никто не хочет ступать первым, потому что каждый знает: этот шаг может стать последним. А за ней — такая же траншея, только с другими парнями. Они такие же, как мы. Голодные, уставшие до той степени, когда усталость становится частью тела, как шрам или ноющий зуб.

Эта война странная. Она не двигается. Линия фронта стоит на месте, как будто кто-то наверху нажал паузу и забыл вернуть кнопку в исходное положение. Говорят, где-то на севере наши продвинулись на два километра, взяли какой-то завод. Потом южнее отдали поселок. И так по кругу, как маятник, который качается между двумя точками и не может остановиться.

А потом я узнал, как это работает на самом деле.

Помню, как в первую зиму мы думали: вот-вот пойдем вперед, освободим, победим. Мы верили в это, потому что иначе было невозможно. А потом пришел приказ — держаться. И мы держимся. Год. Два. Три. Четыре. Уже никто не говорит о победе. Говорят только о том, чтобы дожить до следующего утра.

Как-то раз к нам в блиндаж зашел человек в гражданском, но с дорогими часами, которые стоили больше, чем моя жизнь. Он не представился, только сказал, что мы «героически удерживаем стратегический плацдарм». А потом добавил, что этот участок стоит больших денег и за него хорошо платят. Я тогда не понял, о чем он.

Эта война — не про идею. Она про деньги. Те, кто наверху, делают ставки, как на бирже, только вместо акций — наши жизни. А мы — просто фишки в этой игре. Пешки на доске, где ходы оплачиваются кровью, а не фигурами.

И самое поганое: мы идем на это. Не потому, что хотим. А потому, что дома — жрать нечего.

Моя Оля пишет, что в магазинах пусто. Мука по талонам, крупа по карточкам, и то, если повезет. Дети в школе сидят в пальто, потому что отопление дают на два часа в день, а иногда и того меньше. Заводы стоят, работы нет ни у кого. Мужики на гражданке пьют от безысходности, а те, кто не пьет, идут в армию, потому что там платят. Платят много — во всяком случае, для нас это много. На эти деньги семья выживает. Оля может купить детям молоко, может заплатить за уголь, чтобы не замерзнуть зимой. И я стреляю. Я убиваю. Я умираю по частям каждый день. За то, чтобы моя дочь ела суп, а не пустую похлебку из воды и муки.

Вчера был бой. Даже не бой — стычка, как говорят командиры. Не за территорию даже, а за «улучшение позиций». Командир сказал, что надо сдвинуть их на сто метров. Мы сдвинули. Потеряли троих. У них — двоих. И знаете что? Через неделю, может, отойдем обратно, потому что придет новый приказ. Или они сдвинут нас.

Среди троих был Пашка. Мы вместе призывались, вместе ели из одного котелка, вместе мечтали о доме. Вчера утром он сказал мне, что хочет купить сыну велосипед, когда вернется. А вечером его не стало. Осколок попал прямо в шею, и он умер у меня на руках, не сказав ни слова. Я держал его голову, смотрел, как жизнь уходит из глаз, и ничего не мог сделать. Его жена теперь останется одна с двумя детьми. И я не знаю, что ей написать. Как объяснить, что ее муж умер за сто метров глины, которые завтра, может быть, снова станут ничьими?

А вчера к нам приехали «добровольцы». Молодые, сытые, в новенькой форме, которая еще пахнет складом. Им обещали большие деньги — такие, какие они в жизни не заработали бы на гражданке, где работы нет и не будет. Они не знают, что через месяц будут такими же, как мы. Серыми. Худыми. Безразличными. Они смотрят на нас с жалостью или с презрением, не понимая, что мы — их будущее. Они думают, что воюют за что-то. А они просто валюта. Их жизни — ставка в игре, которую они не понимают и никогда не поймут, пока не станет слишком поздно.

Я не знаю, чем это кончится. Наверное, ничем. Просто в один день война застынет, как застывает река в декабре. Или деньги закончатся. Или кто-то решит, что этот кусок земли не стоит свеч. А мы останемся здесь, в этих окопах.

Сегодня тихо. Слышно, как в «их» окопе кто-то играет на губной гармошке. Мелодия знакомая, мы учили ее в школе, «С чего начинается Родина».

Я хочу верить, что однажды вернусь домой. Обниму Олю, куплю дочке мороженое, и мы будем сидеть на кухне, пить чай и молчать, потому что слова будут лишними. Но пока надо держаться. Держаться, потому что за это платят. А платят, потому что мы держимся. Круг замкнулся, и выхода нет.

Только глина. Только гармошка. Только тишина, в которой слышно, как где-то далеко гудит дрон.

И сто метров нейтралки, которые завтра, может быть, снова станут нашими. Или ничьими. Какая, в сущности, разница.

Знаю что позитивные посты не особо ценятся тут, но всё же...

Уже 3-й год убираюсь возле детской поликлиники и хочу сказать, что (не смотря на слова зеленоголового), труд дворника люди в основном ценят, за что огромное им спасибо!

Не знаю связано ли это с тем, что учреждение для детей или нет, но:

• люди стараются попадать в урну (поставил по своей инициативе, спер ведро с ближайшей помойки). Хотя бездомные животные часто её переворачивают;

• здороваются (в основном дети);

• проезжая на машине мимо стараются или притормозить, или дать домести. Не едут по сгребенной куче листьев;

• стараются обойти когда кидаю снег чтобы не попасть под лопату чтобы не утоптать;

• да и вообще относятся как к человеку.

Конечно можно найти и негатив, если поискать, но зачем?

Не смотря на какахи и клоунов продолжаю продолжать

Я принял решение прежде, чем успел его осознать. Эти трое — ключ. Если я потеряю их, я останусь один в этом зеленом аду, без воды, без пищи, без единой зацепки. А если я пойду за ними, я узнаю остров. Узнаю, где они живут, где берут воду, что охраняют. Быть может, я найду способ украсть еду и воду. А может, найду способ сбежать.

Но главное — я не хотел оставаться один. Даже если эти люди опасны, даже если они людоеды. Одиночество в джунглях убивает медленнее, но вернее, чем нож.

Я развернулся и медленно, осторожно двинулся обратно к поляне. Я не шел по тропе. Я шел параллельно ей, в тени, на расстоянии. Я ступал на мягкий мох, обходил сухие ветки, раздвигал листья плечом, а не веслом, чтобы не шуметь.

Когда добрался до края поляны, трое аборигенов уже уходили. Тот, со шрамом, шел последним. Он то и дело оглядывался, и каждый раз я замирал за стволом дерева или в кустах, молясь всем богам, чтобы он меня не заметил.

Я последовал за ними. Держался в двадцати шагах, не больше. Достаточно близко, чтобы видеть их спины, но достаточно далеко, чтобы они не слышали моего дыхания.

Мы шли около часа. Джунгли становились темнее, гуще. Деревья здесь были старше, выше, их кроны смыкались над головой, образуя плотный полог. Свет почти не проникал сюда. Воздух стал холодным и влажным, как в погребе. Я начал различать запахи: сырая земля, гниющие листья, и еще что-то. Что-то сладковатое, тошнотворное. Запах разложения.

Потом я услышал пение.

Оно началось внезапно, как обвал. Низкие, гортанные голоса, сливающиеся в монотонный ритм. Мелодия вибрировала в воздухе, отдавалась в груди, заставляла волосы на затылке вставать дыбом. Пение доносилось впереди, оттуда, куда шли мои проводники.

Аборигены ускорили шаг. Они больше не оглядывались. Они спешили. Я последовал за ними, уже не заботясь о шуме. Пение становилось громче, и в нем появились новые ноты — резкие, пронзительные, как крик.

Джунгли внезапно закончились.

Я вышел на край огромной впадины. Это был кратер. Древний, заросший по краям, но в центре — голый камень. И в этом каменном сердце острова стояла пирамида.

Ступенчатая, как те, что я видел на гравюрах в книге о конкистадорах. Четыре яруса, сложенные из огромных каменных блоков, покрытые резьбой и мхом. На вершине — плоская площадка, где горел огонь. Вокруг огня стояли люди. Много людей. Десятки. Может, сотни. Все в набедренных повязках, все с татуировками, все пели.

А на ступенях пирамиды, лицом к огню, спиной ко мне, стояла фигура. Высокая. В длинном плаще из перьев. В руке — посох с золотым навершием, сверкающим в свете огня. Жрец. Или король. Или и то, и другое.

Мои проводники спустились в кратер и присоединились к толпе. Я остался на краю, прижавшись к стволу дерева, не в силах отвести взгляд.

Пение достигло крещендо. Фигура в плаще из перьев подняла посох. Толпа затихла. И тогда я услышал голос. На языке, которого я не знал, но который звучал как приказ.

На ступенях пирамиды, у ног жреца, лежала связанная фигура белого мужчины.Я не мог разглядеть лицо, но одежда... она была мне знакома. Это был мундир нашего торгового флота.

Я уже занес камень, чтобы обрушить его на замок, но что-то меня остановило. Слишком уж гладко всё складывалось.

Я отступил на шаг от сундука и медленно, внимательно осмотрел пляж.

Первое, что бросилось в глаза — песок вокруг сундука был нетронут. Ни отпечатков ног, ни борозд от того, что его тащили. Он лежал здесь так, будто вырос из земли. Или будто его поставили здесь очень, очень аккуратно. Слишком аккуратно для предмета, выброшенного штормом.

Второе — медные оковы. Я присмотрелся внимательнее. Медь была чистой, почти блестящей, без характерного зеленоватого налета, который появляется от морской воды за считанные дни. Если этот сундук провел в океане хоть ночь, он должен был бы покрыться солью и окислиться. Но нет. Он выглядел так, будто его только что вынесли из сухого трюма.

Третье — замок. Я наклонился ближе.В скважине не было ни следа ржавчины. Ни пылинки. Ни песчинки. Замок был смазан. Кто-то заботился о нем. Кто-то, кто хотел, чтобы этот сундук открыли.

Я выпрямился и огляделся по сторонам. Джунгли по-прежнему молчали, но теперь это молчание казалось мне зловещим. Я посмотрел на камни, которые хотел использовать. Куча булыжников рядом. Слишком удобно. Словно кто-то оставил их здесь специально для меня.

Мой взгляд упал на обломок весла. Красное дерево, гладкое, отполированное водой. На нем были видны какие-то насечки. Я подошел и поднял его. Странные символы, вырезанные ножом. Круг с точкой внутри, змея, кусающая свой хвост, и еще какие-то знаки, которых я не знал. Но один я узнал. Крест. Что-то, что я видел в книге о конкистадорах, когда служил юнгой на «Святом Георгии». Это был ацтекский символ.

Бросил камень в песок. Он упал с глухим стуком, и этот звук показался мне оглушительным в царящей тишине. Плевать. Плевать на сундук, плевать на золото, плевать на все тайны этого проклятого острова. Я хотел пить.

Я поднял обломок весла — тяжелый, из красного дерева, длиной мне по пояс. Не кортик, конечно, но если придется, я смогу проломить им череп. Насечки на дереве я старался не рассматривать. Не сейчас.

Повернулся спиной к океану и лицом к джунглям. Стена зелени нависала надо мной, темная, влажная, безмолвная. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра в листьях. Только капли дождя, редкие, тяжелые, падающие с невидимых высот.

Сделал шаг вперед. Песок под ногами сменился жесткой травой, потом — мягкой, прелой листвой. Я вошел под сень деревьев, и мир изменился. Свет померк, воздух стал густым, как сироп, пропитанным запахом гниения и чего-то сладковатого, тошнотворного. Лианы свисали с ветвей, как удавки. Корни вылезали из земли, словно щупальца.

Я шел медленно, раздвигая веслом листья и ветки, вслушиваясь в каждый шорох. Тишина давила на уши. Я слышал только собственное дыхание и хруст листвы под ногами.

Вскоре наткнулся на тропу.

Она появилась внезапно. Просто в какой-то момент передо мной вместо сплошной стены кустарника открылась узкая полоса утоптанной земли, уходящая вглубь леса. Трава по краям была примята.

Я остановился. Сердце забилось быстрее.

Тропа была старая, но не заброшенная. Кое-где земля была утоптана совсем недавно. Я присел и присмотрелся. Среди грязи и опавших листьев виднелись отпечатки. Маленькие, узкие. Ступни. И еще какие-то следы — круглые, глубокие, словно от палки с утолщением на конце.

Тропа была опасна. Но она была единственным указателем в этом зеленом аду. Если я пойду по ней открыто, как гость, приглашенный на ужин, я могу стать этим ужином. Я пойду рядом, параллельно, скрытый листвой, и буду наблюдать.

Я пробирался сквозь подлесок, раздвигая ветки веслом, стараясь не наступать на сухие листья и не ломать хрусткие сучья. Каждый шаг занимал секунды. Я прислушивался после каждого. Пот заливал глаза, смешиваясь с дождевой водой. Рубашка прилипла к телу. Но я не сдавался.

Тропа вилась слева от меня, на расстоянии десяти-пятнадцати шагов. Иногда она пропадала из виду, ныряя в овраги или скрываясь за стволами упавших деревьев, но я упорно держал направление. Я ориентировался по ней, как по компасу.

Через полчаса я услышал голоса.

Я мгновенно присел, вжавшись в корни огромного дерева, обросшие мхом. Сердце колотилось где-то в горле. Голоса доносились впереди, с той стороны, где должна была проходить тропа. Я пополз, медленно, на четвереньках, раздвигая листья руками.

Впереди показался просвет. Я увидел поляну — небольшую, ярко освещенную солнцем, которое наконец пробилось сквозь тучи. На поляне стояли трое.

Они были невысокими, коренастыми, с кожей цвета старой бронзы. Длинные черные волосы, перехваченные кожаными ремешками, спадали на плечи. Одеты они были в набедренные повязки из какой-то грубой ткани, а тела их покрывали татуировки — сложные, геометрические узоры, опоясывающие руки и грудь. У каждого на поясе висел нож из обсидиана — черного вулканического стекла, острого, как бритва. А один держал в руке дубинку с утолщением на конце — точно такую, следы от которой я видел на тропе.

Они разговаривали. Язык был гортанным, певучим, совершенно незнакомым. Я не понимал ни слова, но по интонации чувствовал — они спорили. Один, самый высокий, указывал рукой в сторону берега. Другой, с дубинкой, качал головой и показывал в противоположную сторону, вглубь острова. Третий молчал, стоял на страже, и его глаза медленно обшаривали джунгли.

Я затаил дыхание. Он смотрел прямо в мою сторону.

Секунды тянулись, как патока. Я чувствовал, как капля пота скатывается по лбу и падает на лист. Лист дрогнул. Стражник нахмурился, сделал шаг вперед, всматриваясь в тень деревьев. Я вжался в землю, стараясь слиться с корнями, стать невидимым, стать ничем.

Он сделал еще один шаг. Потом еще. Я видел его лицо — плоское, с широкими скулами, с глубоко посаженными глазами. На щеке — шрам, пересекающий татуировку. Он стоял в десяти шагах от меня. Если бы он сделал еще три шага, он бы меня увидел.

Но тут его окликнул тот, с дубинкой. Стражник обернулся, что-то буркнул в ответ и вернулся к своим. Спор продолжился. Я выждал еще минуту, потом начал медленно, дюйм за дюймом, отползать назад.

Когда поляна скрылась из виду, я поднялся на ноги и, уже не заботясь о шуме, побежал. Не по тропе — прочь от тропы, вглубь джунглей, куда глаза глядят. Подальше от этих людей. Подальше от их дубинок и обсидиановых ножей.

Я бежал, пока не споткнулся о корень и не упал, разбив губу о какой-то камень. Лежа на земле, тяжело дыша, я вдруг понял две вещи.

Первое: эти люди — не людоеды из страшных сказок. Они были похожи на ацтеков или их потомков. И у них были татуировки, ножи, дубинки. Они были организованы. Они были разумны. И они что-то искали — или охраняли.

Второе: тропа, по которой они ходили, вела куда-то. И они спорили о том, куда идти. Один указывал на берег — туда, где я оставил сундук. Другой — вглубь острова. Что там, в глубине? Что они охраняют?

Я поднялся, вытер кровь с губы и огляделся. Я был в чаще, без тропы, без ориентиров. Но я знал одно: где-то поблизости должна быть вода. Люди не живут там, где нет воды.