Чехов выжил, а Белград разбомбили — обсуждаем с Надей Алексеевой её роман
В этом выпуске подкаста «Корешки» мы обсуждаем роман «Белград» вместе с его автором, писательницей Надей Алексеевой.
Поговорили о том, как эмиграция и жизнь в Сербии превратились в историю о Чехове, Ялте, любви, тревоге и внутреннем распаде, почему Белград в романе становится почти живым существом, за что читатели одновременно любят и ненавидят финал книги, и можно ли вообще отделить автора от его героев. Обсудили мещанство у Чехова, постмодернистскую структуру романа, ощущение «не своей жизни» в эмиграции, литературную откровенность, казино, разбомбленный Белград и то, почему (спойлер!) Чехов у Нади выжил. А ещё — три лучших русскоязычных романа XXI века, интеллигенцию, страх потерять язык и то, как литература помогает не развалиться изнутри.
Слушать выпуск:
Как Надя ушла из Яндекса и стала писательницей
Я работала в Яндексе, вела честную жизнь эйчара, формировала команды, рекрутировала, и всё бы ничего, но мне стало скучно, и я ушла в никуда. Каким-то образом пришла в копирайтинг. Не знаю, как так вышло — я вообще хотела рисовать, за спиной у меня моя жалкая копия Ван Гога, но с рисованием не получилось, а почему-то затянула вот эта писательская жизнь.
Я всем говорила: «Когда-нибудь лет в шестьдесят я сяду у камина, вытяну ноги и напишу роман. И вы все охренеете». Получилось быстрее. Что-то пошло не так.
Моя начальница устала слушать моё нытьё и подарила мне курс Creative Writing. Я туда сходила, месяц поучилась, и мой первый рассказ опубликовали в школьной газете этой школы. Для меня это был какой-то невероятный успех. И с тех пор всё пошло-поехало.
В тридцать три года я начала писать первый роман, и вот уже семь лет занимаюсь художественной литературой. Копирайтинг бросила. Такая вот история. Грустная, но вдохновляющая.
Почему Чехов оказался ей нужен именно в Белграде
Я попала в Белград зимой, в декабре, и как-то Сербия меня тогда не очень гостеприимно приняла. Муж был на работе, а я ходила одна по набережным Саввы и Дуная, жила в Новом Белграде, и вдруг поняла, что всё это ужасно напоминает «Даму с собачкой». Я ходила одна, чувствовала себя какой-то лишней, инаковой, всё время будто шла не в том ритме, что остальные люди. И тогда я решила пойти в библиотеку Русского дома и взять бумажного Чехова.
И вот как-то я углубилась в его жизнь и в ней буквально спаслась, потому что дома, в Москве, и даже в Ялте Чехов мне был так не нужен, как стал нужен именно в Белграде. Я шла за ним и не теряла русский язык. Для писателя это страшно тяжело — перестать слышать родную речь, когда вокруг английский, сербский, какие-то обрывки языков, а ты больше не можешь подслушивать жизнь. А Чехов меня в эту жизнь обратно возвращал.
Как эмиграция ломает ощущение реальности
Я как-то вышла на улицу и увидела, как возле прачечной дерутся две женщины. Они реально таскали друг друга за волосы, что-то кричали, а я стояла и понимала, что не могу уловить, в чём вообще суть конфликта. Для драматурга это просто катастрофа. Вот она — настоящая жизнь, она происходит прямо перед тобой, а ты в ней не участвуешь. Ты как будто отделён стеклом.
И это очень страшное чувство — когда ты перестаёшь быть частью языка и мира вокруг. Когда ты больше не можешь услышать случайный разговор, не можешь считать интонацию, не можешь понять бытовую ссору. Наверное, именно поэтому я так уцепилась за Чехова. Через него я продолжала оставаться внутри русского языка.
Почему роман «Белград» такой странный и многослойный
Получился роман о том, как вообще пишутся романы, поэтому он такой странный, поэтому состоит из нескольких слоёв и частей. Там Ялта солнечная оказывается внутри, а вокруг — тёмный Белград. Мне хотелось сделать именно такую конструкцию: чтобы Белград был как внешняя оболочка тревоги и одиночества, а внутри был этот почти невозможный, светлый чеховский мир. Это такая постмодернистская штука, которую я себе позволила. Первый роман у меня был совершенно реалистический, написанный «как положено», а здесь мне захотелось игры, переходов, отражений, цитат, двойников. И мне было интересно именно так показать собственное мышление — как одна история вдруг прорастает сквозь другую.
Почему важно писать про мусор, грязь и разрушение
Для меня жизнь как раз в этом и есть. Мне необязательно прийти в Сикстинскую капеллу и задрать голову, чтобы испытать восторг, мне кажется, что и в разрушенных зданиях, и в мусоре, и в каких-то помойках есть своя лирика. Я очень люблю это исследовать и про это писать.
У меня даже в монастыре на Валааме появился мусоросжигающий завод. Я описывала, как там сортируют мусор, как по ленте ползёт всякая дрянь, и это не потому, что мне хочется сказать “фу”, наоборот – для меня это и есть настоящая жизнь. Красота не отменяет грязи, а грязь не отменяет красоты.
Почему она не любит чернуху и порнографичность в литературе
У меня есть два внутренних ограничителя: мне совершенно неинтересны чернуха и порнуха. Вот эти две зоны — туда мне как автору просто скучно заходить. Даже если в жизни это существует, даже если я что-то такое увидела или пережила, мне всё равно интереснее другое, мне интересно, как люди меняются рядом друг с другом. Как после близости меняются отношения. Сблизит это героев или наоборот оттолкнёт.
А вот все эти подробности про простыни, физиологию, «свечку держала» — мне это просто неинтересно. Не потому, что я чего-то боюсь, а потому что это не то, ради чего я пишу.
Почему Аня не берёт ответственность за свою жизнь
Мне кажется, наше поколение очень сильно зомбировано идеей, что ты обязан взять ответственность, всё контролировать, управлять своей жизнью, своим временем, своим будущим.
Но в жизни бывают состояния, когда человек как будто зависает в невесомости, и он не может просто взять и принять решение. Мне очень близок «Осенний марафон», вот этот Бузыкин, который вроде хороший человек, но ничего не может изменить в собственной жизни.
И мне кажется, таких людей очень много, не плохих, не злых — просто потерянных. И Аня как раз такая.
Почему Белград в романе пришлось разбомбить
Белград в романе — это не настоящий Белград, это совершенно отдельный, романный город со своей атмосферой и своей логикой. Он как герой идёт по собственному пути: сначала подкармливает героиню, потом сгущает вокруг неё краски, показывает всё больше тревоги, крови, каких-то страшных знаков.
Мне хотелось показать, что войны никогда не заканчиваются полностью, что двадцать пять лет — это очень мало для города, чтобы забыть травму. И когда ты развязываешь вооружённый конфликт, ты потом уже не можешь просто взять и всё отменить. Память остаётся в людях, в улицах, в атмосфере.
Почему Надя решила оставить Чехова живым
Когда я писала роман, Чехов всё время говорил про Цейлон, он буквально мечтал туда вернуться, рассказывал Бунину, что там человек начинает иначе писать и иначе жить. И в какой-то момент я подумала: почему бы мне не дать Антону Павловичу что-то взамен? Он дал мне целый роман, он помог мне пережить Белград, эмиграцию, одиночество, потерю языка. И мне захотелось сделать ему такое «алаверды», поэтому в моём романе Чехов остаётся жив.
3 лучших романа XXI века от русскоязычных авторов
Это будет «Авиатор» Водолазкина. У нас тут недавно показывали фильм, и фильм, конечно, очень уступает книге, поэтому если кто-то не читал книгу — я прям всячески рекомендую. Она очень крутая.
Водолазкин показывает тот мир не через какие-то большие политические события, а через то, чем пахло, как стучали трамваи, как шуршала газета. Вот это всё. Я даже сейчас рассказываю — и у меня мурашки бегут, очень люблю этот текст.
Вторая — это «Петровы в гриппе и вокруг него» Сальникова. Я вообще очень люблю Сальникова, мы лично знакомы, и он давал мне блёрб на мой первый роман «Полуношница». Он сам по себе классный, и мыслит он так же, как пишет. А пишет он очень смешно, цинично и при этом искренне.
И третья — это «Саша, привет!» Дмитрия Данилова. Она прям очень классная. Данилов у меня преподавал драматургию, и он говорил, что ему неинтересны классические романы в духе «Иван Иванович подошёл к окну», поэтому он написал такой роман — одновременно антиутопию и почти сценарий, нарезанный сценами. И помимо самой абсурдности сюжета, где человека готовы расстрелять за отношения по взаимному желанию, там есть ещё очень страшная мысль о том, до чего вообще может дойти общество в стремлении сделать всё «этичненько».
