Серия «Добрые сказки»

«Очередной вызов».  © Гектор Шульц

Тяжелая дверь открылась, впуская в бар усталого мужчину в помятом плаще и диковинной шляпе с широкими полями. Он, задумчиво смотря себе под ноги, прошел к барной стойке и, плюхнувшись на стул, кивнул бармену – рослому рыжему здоровяку, чьи руки были покрыты устрашающей, черной вязью татуировки.

Мужчина, обернувшись, посмотрел на редких посетителей, сидящих за столиками, скривил губы в улыбке и, сняв шляпу, положил её на стойку. Он был широкоплеч, обладал грубыми чертами лица и жесткими серыми глазами, которые, казалось, подмечают всё.

- Тяжелый денек, Перри? – спросил бармен, полируя серой тряпочкой чистый стакан.

- Как всегда, Барри, - буркнул мужчина, делая внушительный глоток бурого эля из высокого бокала. – Очередной психопат, укокошивший десяток людей и пытающийся выйти чистеньким, сваливая свои деяния на других. У тебя закон о курении еще не ввели?

- Нет. Дыми, сколько влезет.

- Благодарю, - кивнул мужчина, доставая из кармана плаща портсигар и бензиновую зажигалку золотистого цвета. Он улыбнулся, перехватив внимательный взгляд бармена и пояснил: - Подарок от коллеги, так сказать.

- Хороший подарок, - кивнул в ответ бармен. Он улыбнулся подошедшей к стойке девушке в простом белом платье. – Привет, Кристина. Вина, как обычно?

- Привет, Барри. Водки, пожалуй, - девушка слабо улыбнулась и, тронув мужчину в плаще за плечо, добавила: - Привет, Перри.

- Крис, - ответил тот, выпуская аккуратное колечко дыма к потолку. – Давно тебя не было видно.

- Постоянно вызывают, Перри. Сам же знаешь. Такое ощущение, что мода вернулась.

- Люди склонны возвращаться к классике, моя дорогая, - усмехнулся Перри, многозначительно заглянув Кристине в глаза: невероятно голубые и прекрасные. – А ты самая настоящая классика.

- Ты мне льстишь, - рассмеялась она, тряхнув золотистыми волосами. Затем, когда бармен поставил перед ней стопку водки и маленькое блюдечко с одиноким соленым огурцом, просияла и, махом осушив стопку, довольно крякнула. – Ох, хорошо! Барри, повтори, пожалуйста.

- Давно тебя на водку потянуло? – спросил Перри, стряхивая пепел в тяжелую хрустальную пепельницу. Пепел отломился неровно, зацепив с собой тлеющий уголёк. Мужчина задумчиво посмотрел на него, затем раздавил пальцем и вздохнул.

- Просто устала. За последние сутки семнадцать вызовов, - буркнула Кристина. Она благодарно улыбнулась, когда Перри протянул ей портсигар. – Спасибо.

- Да что уж там.

- А у тебя сколько вызовов?

- Тридцать четыре, - ответил Перри и улыбнулся, когда девушка, поперхнувшись затяжкой, закашляла. – Да, только за сегодня. Вот зашел в свободную минутку кружку-другую эля пропустить.

- Теперь понимаю.

Бар понемногу заполнялся. Перри проводил глазами рослого индейца, а тот, на миг остановившись, смерил мужчину пронзительным черным взглядом. Легкий кивок. Кивок в ответ и индеец проследовал к столику в уголке, на котором стояла табличка «Резерв». Бармен Барри только и успевал разливать алкоголь, готовить коктейли и на болтовню у него времени попросту не оставалось, что не мешало ему перекидываться хотя бы парой слов со знакомыми.

Перри тоже иногда замечал знакомые лица. Кому-то просто жал руку, с кем-то пару минут болтал, попутно потягивая эль, благо что Барри вовремя менял пустой бокал на полный. Кристина, выпив еще три стопки, извинилась и ушла на очередной вызов.

- Знаешь, Барри. А мне это даже нравится, - улыбнулся Перри, закуривая очередную сигарету. Бармен удивленно поднял бровь, словно требовал пояснений. – Ну, вызовы, работа, вот это всё. Знаешь, сколько я без дела сидел?

- Много?

- Ага. Так что теперь даже рад всем этим психопатам, убийцам и ворам, которых надо ловить. Это словно встречаешь старых знакомых после долгой разлуки, - Перри отхлебнул эля и, вытерев губы, улыбнулся. – Сегодня Голкомба встретил, так его тупость аж умилила.

- Ох, этот туповатый сержант, - расплылся в улыбке Барри. – Он нечасто сюда заходит. Наверное, часто вызывают.

- Наверное, - Перри чуть не сбил бокал с элем, когда дверь распахнулась и в бар влетел грязный человек в лохмотьях и, не мешкая, ринулся к барной стойке.

Его взгляд был безумен, лицо было почти что черным, настолько сильно он загорел, а спутанная и давно нечёсаная борода, кишела какими-то букашками и жучками. Куда удивительнее была его одежда. Набедренная повязка, прикрывающая срам, словно была сплетена из каких-то диковинных растений. На ногах грубые сандалии из плохо обработанной кожи. А на голове дурацкая шляпа, в которую были вплетены засохшие ветви деревьев и пожухлые цветы. Проходящая мимо странного посетителя официантка наморщила тонкий носик и поспешила отойти от незнакомца, настолько сильно он вонял.

- Робин, - удивился бармен, когда человек подлетел к стойке и принялся отчаянно жестикулировать. – Давно тебя не было.

- Грога! Огромную чашу! Скорее, Барри! – хрипло прокричал человек. Перри, усмехнувшись, повернулся в его сторону и внимательно осмотрел посетителя. Тот в стороне не остался и, на миг нахмурившись, тут же разразился безумным смехом. – Перри?! Вот так дела! Привет, дружище!

- Привет, Боб. Смотрю, вызов закончился?

- Погодь. Не сейчас, - человек в странном наряде обрадованно булькнул и, когда бармен поставил перед ним огромную чашу грога, жадно припал к ней, не обращая внимания на температуру и крепость напитка. А когда на дне остались лишь непригодные для питья остатки в виде немногочисленного мусора, человек, отдуваясь, плюхнулся на свободный стул и, схватив предложенную сигарету, жадно закурил. – Боже! Двадцать восемь лет без грога! Без табаку! Без унитаза! Без женщин! Мать вашу акулам в пасти! Минутка спокойствия и тишины. Барри. Дай мне ром. Две бутылки.

- Боб, ты бы потише, - поморщился Перри, когда мужчина перешел на ультразвук и врезал сухим, израненным кулаком по столешнице.

- Прости, дружище. Нервы, нервы. А какое сегодня число? Никто часом не знает?

- Двадцатое мая, - буркнул бармен, ставя перед безумным посетителем две бутылки дешевого и довольно мутного рома.

- Слава Богу! – радостно закричал мужчина. – Теперь три месяца минимум вызовов. С перерывами на отдых. Эй, красотки! Кто хочет крепкой моряцкой любви?

- Охлади потуги, Робин, - поморщилась Кристина, занявшая место по левую руку от Перри. – Помойся для начала. И подстригись.

- Ох, да. Я – чистый зверь, - хмыкнул безумец. – Ну а потом-то? Когда помоюсь?

- Помойся для начала, Боб, и успокойся, - добавил Перри. Он кивнул бармену. – Барри, дай еще эля напоследок. Чувствую, скоро вызовут.

- Боже, как же приятно-то… - пробормотал Робин, хлеща из горла ром. Перри усмехнулся, переглянувшись с Кристиной и, дав знак кому-то из своих знакомых, проследил взглядом, как безумца отводят к свободному столику.

- Везет ему, - вздохнула Кристина. – Вот, кто настоящая классика, Перри. Постоянные вызовы.

- Не думаю, что Боб так уж сильно счастлив.

- Да ладно. Он лукавит. Нравится ему это внимание, - вставил бармен, вернувшийся к протиранию чистых бокалов. – Ну, учебный год закончился, значит не так часто вызывать будут. Отдохнет, наберет форму и снова на необитаемый остров. Может, будут выдергивать на короткий миг, а потом опять отпускать. Тут он почти год без продыха трудился.

- А по моей книге фильм сняли, вот и популярность пришла, - вздохнула Кристина. – Последний раз такое было, когда Эндрю мюзикл свой поставил. Люди смотрят фильм, потом идут и книгу читают. Ладно, пора мне. Опять выслушивать нытье Эрика.

- Да ладно. Можно вечно читать, как он люстру обрушивает, - рассмеялся Перри и, покопавшись в кармане, вытащил оттуда две визитки. Одну он дал бармену, а вторую Кристине. – У меня телефон новый. В сериале поменяли, поэтому у персонажа тоже поменялся. Если что – звоните.

- «Перри Мейсон. Адвокат. Лос-Анджелес, Калифорния», - прочла Кристина. – Круто. Спасибо. Если Эрик будет опять в телефон звонить и молчать, я тебе наберу.

- Крис… - поморщился Перри, заставив девушку рассмеяться.

- Шучу, дорогой. Шучу, - она задумалась, потом вздохнула. – А вообще, спасибо всем этим фильмам, картинкам и всему прочему.

- Почему это? – лукаво спросил Перри, хотя и так знал ответ.

- Так у людей интерес к литературе появляется. И они начинают читать. Конечно, кто-то уходит, но большинство втягиваются и остаются. А если они втягиваются, то и у нас вызовов больше. Над моей историей вчера одна девчушка три часа проревела, представляешь? Когда такое было? Эрик настолько умилился, что мы еле уговорили его люстру сбросить.

- Да, приятно, когда люди вновь к классике обращаются. Тот же Робин бы давно уже с ума сошел от безделья, если «Робинзона Крузо» исключат из школьных программ.

- А Родя в дровосеки бы подался, - рассмеялась Кристина. Она вдруг ойкнула, схватилась за сердце и, покраснев, извинилась. – Прошу прощения, господа. Вызывают. Кто-то книгу открыл.

- Удачи, - кивнул Перри. Барри слабо улыбнулся девушке и, когда она ушла, внезапно поморщился, услышав скрип двери. – О, блин. Опять они…

Перри поднялся со стула, бросил на стойку три смятые купюры и, закурив сигарету, отправился к выходу. Там он столкнулся нос к носу со странной компанией. Худощавым пареньком, чьи волосы были стянуты в конский хвост, рыжеволосой девушкой, у которой на лице застыло капризно-обиженное выражение и хмурым здоровяком, чьи мускулы заставили бы удивиться самого Арнольда.

- Не хулигань, Збышек, - улыбнулся Перри, хлопая паренька по плечу. Тот обижено надул губу и, не выдержав, тоже улыбнулся.

- Не могу обещать, дружище. У нас времени сейчас много, пока народ на ностальгию не потянуло, - ответил он. – Заинька, здоровяк… кажись Барри где-то прячет самогонку Анастасия. Ату его!

Перри проводил компанию взглядом, затем вышел на улицу и, швырнув окурок в урну, посмотрел на звездное небо. Сердце привычно кольнуло, и прославленный адвокат снова улыбнулся. Очередной вызов. Кто-то открыл книгу, а значит пришла пора работать.

«Чокнутая парочка».  © Гектор Шульц

- Я люблю классическую английскую литературу и группу Aqua, - сказала она на первом свидании. Он хмыкнул, кивнул, сделал глоток кофе.

- Я люблю грайндкор и WoW-ку.

Так началось их знакомство. В нашей компании эта парочка проходит под кодовым названием «Чокнутая». Антон и Аля – два настолько разных человека, что многие до сих пор понять не могут, что же такого они нашли друг в друге. Да и история их отношений тоже донельзя странная и чокнутая.

Познакомились они в интернете, а на следующий день решили встретиться. Еще через неделю Антон привел Алю в нашу компанию, а мы, открыв рты и глаза, смотрели на неё, не понимая, что вообще происходит. Да что уж там, у многих возникала ошибка «404», стоило только увидеть Антона и Алю вместе.

Антон – большой, почти двухметровый «мальчик» с бородой и пузиком. Любит грайндкор, носить страшные майки, а из любимых берцев не вылезает даже в лютую жару. Работает кузнецом, про английскую классическую литературу слышал краем перебитого в концертных баталиях уха, да и девушек всегда предпочитал под стать себе – суровых, мощных валькирий.

Аля – худенькая, маленькая, почти прозрачная девушка. Она краснела, когда кто-то из нас, увлекшись, переходил на высокохудожественный мат, отстаивая музыкальные вкусы или свежепрочитанную книгу. И негодовала, когда кто-то выключал на дне рождения Антона любимую ей «Акву» и менял её на что-то более брутальное. Поэтому, когда они впервые появились вместе, держась за ручку, как угловатые школьники, в ступор впали все. Антон на все вопросы, что же такого особенного в Але, делал загадочное лицо, с обожанием смотрел на свою даму и неизменно отвечал одно и то же:

- Она… ну, моя половина, понимаешь? Вот настоящая половина.

- Ага, - отвечал вопрошающий, ничего не понимая.

Их родители тоже не понимали выбора своих детей. Алины родители – интеллигентные и тихие люди. Антоновы – крепкие и суровые сибиряки, прошедшие огонь и воду. Когда «чокнутые» их познакомили, то первый час знакомства прошел в удивленном молчании. Только Антон с Алей шушукались тихо, прижавшись друг к другу, как голубки.

Антонов отец, дядя Кирилл, задумчиво смотрел на хрупкую Алю, потом переводил взгляд на её худощавого отца, мотал головой, поджимал губы и усмехался в бороду. К Антоновым барышням он привык, но то были барышни, как и сам Антон. Запросто могли осушить бутылку водки, не поморщившись, поддерживали разговор про олдскульный рок и «Black Sabbath», и не краснели, когда дядя Кирилл, увлекшись, сдабривал речь крепким словцом. Поэтому на Алю он пялился, как на привидение, наверное, год.

Антон с Алей съехались через три месяца отношений. Просто взяли и съехались, не предупреждая никого. Антон по-прежнему работал кузнецом, Аля училась. И не только классической английской литературе, но и варить суровый борщ. Их квартирка, маленькая и уютная, тоже была по-своему чокнутой.

В Алиной «половине» на стене висел плакатик «Аквы» из журнала «Молоток», стоял шкаф с книгами, а в углу стола печатная машинка. Рабочий угол Антона, заваленный какими-то железками, справочниками, дисками с грайндкором и прочим мусором, пугал незнакомцев страшными ликами «Pungent Stench» и «Anal Cunt». На кухне тихо шелестела старенькая магнитола, то выводя «Barbie girl», то «Viva La Muerte», если там возился Антон.

Когда они выходили на прогулку, то шеи вытягивали не только бабки на лавочках, но и все остальные. А уж сколько раз Антону доверительно сообщали, что Аля «не то, что ему нужно», да и самой Але подобные рулады частенько пели подруги из института. Но «чокнутые», улыбаясь и держась за ручки, продолжали гулять по парку вечером и смотреть друг на друга влюбленными глазами. Даже свадьбу сыграли они тихо и не сказав об этом почти никому. Родители молча вздохнули, когда Антон отказался надевать костюм, явившись в ЗАГС в черных джинсах, черной водолазке и любимых берцах. Аля тоже отказалась от стандартного платья, машины, голубей и друзей, швыряющих во все живое рисом, конфетами и медяками. Тихо расписались, тихо въехали в купленную на откладываемые и подаренные друзьями деньги квартиру, тихо продолжили жизнь.

Однако Антон продолжал захаживать к нам, только теперь в компании жены. Ну а мы, в который раз открыв рты от удивления, наблюдали, как изменилась Аля. Она как-то раз завела двухчасовой спор с Котей на тему «Что круче: дэз-метал или порнограйнд». Антон в это время хмыкал и говорил кому-то, что Диккенс крут, а Джейн Остин просто распиаренная баба. «Чокнутые» и тут умудрились удивить, словно решили поменяться местами.

Я даже как-то раз спросил Антона на тему того, не задевает ли его чужое мнение насчет Али. Антон ответил, как настоящий металюга.

- Да мне насрать, кто и что там думает, дружище, - усмехался он, смотря на хрупкую Алю, яростно спорящую с Котей об уходе в мейнстрим «Darkthrone». – Она моя половина. А мнение… пусть в лицо попробуют сказать.

- Ага, и ты сказавшего обглодаешь.

- Без вариантов, - отвечал Антон. Потом он чуть подумал и добавил. – Она делает меня лучше, дополняет как-то. А то, что она слушает, что любит… Значит и я буду это любить.

В мире куча таких «чокнутых парочек», которые, на первый взгляд, друг другу не подходят. Но им плевать на чужое мнение. Плевать на весь мир. Не плевать только друг на друга. Осуждение, недовольство, неприятие – они выше этого и всегда будут выше. Они не меняют друг друга. Они друг друга дополняют. И если вы счастливы, то какая разница, кто там и о чем думает...

«Олимпия». Гектор Шульц

Поблескивая редкими хромированными деталями, стояла на столе потёртая пишущая машинка «Олимпия» темно-зелёного цвета. У неё периодически заедала буква «Е», давно уже никто не менял ленту и не прикасался к отполированным клавишам, наполняя комнату громкими щелчками и слабым запахом пыли. «Олимпия» пылилась в углу стола, спрятавшись за ворохом бумаг и двумя книгами по философии, а её место занял новенький ноутбук, заливавший темную комнату холодным светом.

По комнате туда-сюда ходил взъерошенный мужчина, то и дело поправлявший сползавшие на нос очки. Хозяин. Он что-то тихо бубнил себе под нос, загибал худые пальцы и мотал головой. В правой руке хозяин держал томик Сократа, а левой в который раз поправлял съехавшие очки. «Олимпия» молча наблюдала за ним из своего темного угла. Да и что она могла сказать? Пишущие машинки не разговаривают, пока к ним не начинают прикасаться человеческие пальцы. «Олимпия» наблюдала, «кося» логотипом, когда хозяин садился за стол и принимался быстро стучать пальцами по клавиатуре ноутбука. Она хотела бы ему сказать, но не могла. Только его пальцы могли вернуть ей способность говорить. Но его пальцы сейчас помогали говорить ноутбуку и, мерцавшему холодным голубым электронному листу, на котором периодически появлялись буквы, складывающиеся в слова. «Олимпия» молчала. Да и что она могла сказать?

Мужчина тихо выругался и, вдавив до упора» клавишу «Backspace», удалил всё то, что писал почти час. Он снова мотнул головой, отложил на край стола том Сократа и, прижав пальцы к вискам, закрыл глаза. Не писалось. Вообще. Выходящие на холодном голубом листе бумаги слова были бездушными и глупыми. Они кривовато плясали перед глазами, а может виной всему снова съехавшие на нос очки. Мужчина вздохнул и, поднявшись, отправился на кухню, а когда вернулся, поставил на стол кружку с горячим кофе. Черным, крепким и без сахара. «Олимпия» помнила, что от сахара хозяина тянет спать, поэтому молчаливо пожалела его, понимая, что бодрствовать он будет еще долго.
Кофе кончился быстро, и пустая кружка отправилась коротать время к троице своих немытых, покрытых той же пылью, что и «Олимпия», подруг. «Олимпия» помнила, что кружки будут мыться только тогда, когда весь текст будет дописан и на лице мужчины появится слабая улыбка. Она это помнила, будто всё произошло вчера, хотя последний раз к её клавишам прикасались десять лет назад. Именно тогда её поставили в угол, а законное место занял странный новичок с отдельной бежевой клавиатурой и каким-то хвостатым другом, присоседившимся рядом с ним.

Тогда «Олимпия» ещё ждала возвращения хозяина. Радостно светились хромированные детали, поблескивали отполированные клавиши, но взгляд мужчины лишь вскользь пробегал по «Олимпии» и спустя минуту хозяин разбавлял тишину комнаты новым треском клавиш. Тоже сухим, но безжизненным. Пластиковым. Будто ветер гонит по асфальту помятую пластиковую бутылку и никак не может наиграться с ней.
Поначалу «Олимпия» с любопытством наблюдала за тем, как хозяин прикасается к отдельно лежащим на столе клавишам, и ждала, откуда же он вытащит лист с готовым текстом. Но листа так и не появлялось, пока на столе не появился еще один сосед. Громоздкий, шумный и резко пахнущий. Он натужно кряхтел и скрипел, а потом исторгал из своих недр тонкий, похожий на газетку, листок с бледными буквами. «Олимпия» недоуменно смотрела на лист с буквами и не понимала, как хозяин там хоть что-то видит, но хозяин улыбался, а «Олимпии» становилось грустно. Она понимала, что этот странный ящик, ворчащий и пищащий, отдельная клавиатура и хвостатое недоразумение почему-то смогли её заменить. Да так, что хозяин, раньше бережно стиравший с «Олимпии» пыль мягкой тряпочкой, заставил забыть об этой маленькой, но приятной для машинки обязанности, из-за чего «Олимпия» медленно покрывалась пылью. Правда иногда он ставил её на центр стола и тогда вся механическая душа «Олимпии» безмолвно вопила от восторга, предвкушая прикосновение любимых пальцев, но её темно-зеленый корпус довольно грубо и небрежно обтирали грязноватой тряпкой, которой до этого вытирали нового соседа, а потом ставили обратно в угол. Со временем хозяин всё реже и реже стал доставать «Олимпию» и та уже не удивлялась, когда он садился за стол, включал эту странную, гудящую машину и наполнял тишину комнаты сухим, пластиковым треском, в котором не было жизни. «Олимпия» молча наблюдала за работой хозяина, невольно вспоминая его пальцы, и молчала. Да и что она могла сказать, когда к ней никто не прикасался?

Шумный сосед исчез, но радость «Олимпии» была преждевременной. Его место занял другой – маленький, тонкий, похожий на неё. Но похожесть эта была слабой, а вот треск сухих, пластиковых клавиш был всё тем же. «Олимпия» поняла, что новая игрушка не даст ей занять место в центре стола. Это подтвердил и хозяин, то забиравший соседа с собой на диван, то уходивший с ним куда-то на несколько часов. Возвращался хозяин всегда счастливым и осторожно ставил пластикового соседа обратно на стол. Тот еле слышно гудел и наполнял комнату холодным голубым светом. «Олимпия» молчала, с трудом наблюдая за тем, как хозяин касается его клавиш, потому что её всё чаще и чаще заставляли книгами, скомканными бумагами и прочим мусором. Иногда она просто слышала сухой треск, но ничего не видела. «Олимпия» молчала, потому что исчез тот, кто заставлял её говорить.

От мыслей «Олимпию» отвлекло странное шуршание, а потом кто-то поднял её в воздух. «Олимпия» увидела напротив себя другие глаза, внимательно осматривавшие её темно-зелёные бока и редкие, хромированные детали. У хозяина глаза были усталыми, светло-серыми, а у незнакомца, который держал её в руках, глаза светились теплым, медовым огоньком. А может виной всему луч солнца, светивший прямо в лицо гостю.
Незнакомец поставил «Олимпию» на стол, чуть подвинув ноутбук, а потом сделал то, от чего «Олимпия» невольно замерла. Он прикоснулся к её клавишам – всё ещё отполированным и блестящим, несмотря на пыль. Незнакомец прикоснулся мягко, словно не желая причинить «Олимпии» боль. Даже западавшая «Е» нехотя, но подняла голову, прикоснувшись к вставленному в машинку листу бумаги. Незнакомец повернулся к хозяину, улыбнулся и кивнул, а потом положил «Олимпию» в небольшой чемодан, которого она уже давно не видела, и скрыл от неё знакомую до мелочей комнату.

Свет вернулся спустя какое-то время. «Олимпия» молча осмотрела, как могла, другую комнату. В ней было много книг, пахло вареным кофе и у большого окна стоял тяжелый стол. Центральное место на нём было свободным и именно туда «Олимпию» поставил незнакомец. «Олимпия» настороженно следила за его действиями, но то, что произошло дальше, заставило её в который раз замереть. Хотя она и так не двигалась…
Незнакомец, вытащив из-под стола ящик с инструментами, достал из него пачку салфеток, маленький бутылёк и принялся осторожно очищать «Олимпию» от пыли. Затем он поставил новую ленту, смазал что-то внутри, натер бархоткой хромированные детали и починил западавшую букву «Е».

«Олимпия» с восторгом наблюдала за тем, как он вставляет в неё лист бумаги и начинает печатать, поочередно нажимая на каждую клавишу. Только печатал он не мягко, как хозяин, а твердо и решительно, но уверенные щелчки моментально изгнали тишину из комнаты. Эти щелчки не были сухими. «Олимпия» впервые за долгое время начала говорить и не могла этому нарадоваться. Лишь одна вещь омрачала радость. Её касались не пальцы хозяина. И порой они были слишком уж жёсткими.

На следующий день «Олимпию» вновь засунули в чемодан и куда-то понесли. Но машинка чувствовала, что её несут домой, к хозяину. И от этого хромированные детали светились еще ярче, как и отполированные до блеска клавиши. «Олимпия» хотела лишь одного. Чтобы хозяин еще раз прикоснулся к ней, дал ей поговорить его пальцами. Не твердыми и сильными, а мягкими и нежными, когда он был особенно задумчив, устремив светло-серый взгляд на лист бумаги, вставленный в машинку.
Свет появился внезапно, но первой, что «Олимпия» увидела, была улыбка хозяина. Еле заметная и теплая. Он осторожно взял «Олимпию» за темно-зелёные бока и понес к столу. Отодвинул ноутбук в сторону и поставил в центр машинку. Затем достал из ящика стола лист, осторожно вставил его между роликом и опорой, а затем, чуть подумав, прикоснулся к клавишам.

Молчал рядом ноутбук, прислушиваясь к новым звукам и светя в угол холодным голубым светом. Молчали грязные чашки с пылью внутри. Молчали смятые листы бумаги. Молчала вся комната, слушая звуки, которые не нарушали тишину уже десять лет. Улыбался хозяин, все быстрее и быстрее пробегая пальцами по отполированным клавишам. Да и «Олимпия» улыбалась, пусть её улыбки не видел никто. Она наконец-то говорила и что-то подсказывало ей, что в этот раз говорить она будет чаще. Так же, как и сейчас – громко, в полный голос, наполняя тишину комнаты уверенными щелчками, белый лист бумаги чуть вдавленными, чёткими буквами. «Олимпия» говорила, а рядом с ней росла стопка бумажных листов, наполненных «её» словами.

«Враг рода человеческого».  ©Гектор Шульц

- Диавол! ДИАААВОЛЛЛ! – закричала, а потом и вовсе сорвалась на нечеловеческий визг, пышнотелая доярка, уронив помятое ведерко на жирную, набухшую влагой, землю.

- Истинно говорю вам – энто Диавол! – торжественно произнес в который раз худощавый мужчина в черной мантии, указав пальцем на привязанного к столбу, под которым виднелась внушительная куча дров, юношу. Юноша, оглядев беснующихся горожан, шумно сглотнул слюну, глупо улыбнулся и попытался оправдаться, но из его рта вылетела не идеально заготовленная оправдательная речь, а клекот гуся, которому в темном сарае прищемили лапу. Или еще чего похуже.

- Кваар-хаар… пфлюнги, - просипел юноша, ибо грубая веревка, которой были стянуты не только его руки и ноги, но и шея, не давала нормально говорить. Невнятная дребедень, вырвавшаяся из его рта еще сильнее раззадорила горожан. Доярка и вовсе побледнела лицом, став похожей на простоквашного голема, вызванного к жизни длительным воздействием солнца на вполне себе нормальную простоквашу.

- Колдует! – вновь завизжала доярка и, высунув нечистый язык, красноречиво секанула по нему грязным пальцем. – Отрезать ему губы, шоб не колдовал. Шоб богохульным, черным наречием своим умы наши не смущал!

- Иди… оты… - юноша-таки исхитрился выплюнуть что-то членораздельное, но популярности в глазах горожан почему-то не заимел.

- Как смеешь ты поносить нас?! – взвился худощавый в мантии. – Как смеешь ты осквернять воздух своим нечистым дыханием, отродье Тьмы?! Ничего! Потерпи немного. Скоро взметнется к небу очищающий костер и уж он-то точно унесет твою прогнившую душу на Божий суд.

- Вер… ьёвку осла… ослабьте. Сказ… ать дайте, - не сдавался юноша, но его слова остались без внимания. Худощавый в мантии, чьи глаза буквально горели обещанным им очищающим костром, откашлялся и приготовился к обличающей речи. Как и водится, подаваемой невероятно елейным голоском.

- Узрите, люди, врага рода человеческого! – елей очень быстро выветрился из речи худощавого, уступив место праведному гневу. – Он посмел осквернить землю, по коей вы ходите, своими нечистыми знаниями…

- Энтот Диавол шо, посрал на землю?! – возмутился крепкий кузнец, сведя мохнатые брови домиком. – Можа его по яйцам молотком? Шоб срать неповадно было?

- Знаниями тебе говорят, - зашипели на него остальные, а худощавый в мантии удовлетворенно улыбнулся. Не нравилось ему, когда его перебивали. Зато нравилось, когда народ целиком и полностью вставал на его сторону. – Уйди, Докуй. Не мешай своими скудоумиями!

- Шо вы, шо вы, - замахал руками кузнец. – И пропустить сожжение энтого Диавола? Да вот ишо!

- Он возомнил себя выше Отца нашего! – продолжил худощавый, метнув в сторону ворчащего кузнеца косой взгляд. – Ночами принимал он дома у себя бесов и варваров. Вступал с ними в оргии…

- Шо такое оргии? – нахмурилась доярка.

- Вроде как любовь, но такая… богопротивная, - попыталась ей объяснить мельникова дочка.

- В сраку? – округлив глаза, ахнула доярка.

- И это тоже. Извраты всякие, богохульные, - доярка поджала губы и с ненавистью посмотрела на привязанного юношу.

- Сжечь Диавола! – завопила она. – Как можно живого человека в сраку-то? Мы же знаем, люди, шо правильно на спине и глаза в потолок!

- ДА! – завопили остальные, заставив юношу, в который раз, побледнеть. Худощавый понял, что идет в правильном направлении и решил не одергивать людей, вставляющих комментарии. Толпа так быстрее дойдет до нужной кондиции. – Сжечь хуебеса!

- Осквернил бумагописание непристойностями. Только святые мужи имеют право писать книги, но никак не такие, как ты, душегуб и извращенец! Но куда хуже последнее деяние Диавола, проникшего в наш мир под личиной этого смазливого юнца.

- На землю ссал? – спросил кузнец.

- В рот оргиями занимался? – спросила доярка.

- Возжелал он не по земле ходить, но летать, аки ангел. Но знаем мы, что Диавола лишили крылов и низвергли, заставив пресмыкаться, аки ящерице склизкой. И эта гадина захотела крыла заиметь, а для этого мы знаем, что нужно.

- Жир недавно убиенного младенца, - кивнул кузнец.

- Перья черного лебедя, - кивнула доярка. – И варварово семя кипяченое в котле.

- Пиз… - просипел юноша, но закончить фразу не смог, ибо веревка сильнее впилась в шею. Худощавый понял, что немного затянул и решил ускорить, пока толпа горит жаждой убийства.

- За это и всё остальное врагу рода человеческого надлежит сгореть на костре очищающем, ибо только жаркое пламя способно уничтожить эту греховную оболочку и отправить Диаволову душу обратно в преисподнюю. Но гореть он будет на сырых дровах, дабы очищающий огонь полностью смыл скверну из его мыслей.

- Можа молотком по яйцам? – предложил кузнец.

- Можа в сраку его граблей? – предложила доярка, неприятно усмехнувшись и сжав огромные, отвислые груди.

- Може… отпуст… тить? – прохрипел юноша, но худощавый уже подошел к нему с лукавым выражением на лице. В правой руке он держал чадящий факел, отбрасывающий кривые тени на изможденное мукой лицо юноши.

- Только огонь избавит мир от Диавола, - возвестил худощавый, бросая факел в кучу дров. Он сладко улыбнулся, когда юноша захрипел и принялся извиваться, а потом оторопело уставился на веревки, каким-то непонятным образом упавшие с рук и ног юноши на землю, хотя пламя еще не успело сжечь их. Худощавый, подобрав мантию, быстро спустился с помоста, стараясь двигаться с прежней статью. Правда резкий хлопок, раздавшийся внезапно за спиной, заставил его отлететь в сторону и врезаться в груди доярки, которая особо-то и не была против. Наоборот, простоквашное лицо её чуть порозовело и на миг стало красивей, чем прежде. Всего на миг, потому что потом все внимание горожан оказалось приковано к юноше, который свободно парил над костром и казалось сам не понимал, как так вышло. А затем раздался голос. Другой голос. Могучий и злой. И он говорил правду.

- Как смели вы сжечь невиновного?! – возвестил голос, приковав своей силой людей к местам. – Как смели обвинить в том, чего он не творил?! Как смели обвинить в этом МЕНЯ?!

- Диавол… - прошептал худощавый, вцепившись сухонькими пальцами в грудь доярки. Та лишь что-то бессвязно промычала в ответ, глядя округлившимися от страха глазами на парящего юношу. Глаза у юноши тоже были круглыми, и тоже от страха, но этого никто не замечал, ибо все внимали обладателю голоса, чья могучая фигура вдруг показалась в дыму и пламени.

- Истинно Диавол… - прошептал кузнец. В фигуре, которая виднелась в огне, было по меньшей мере четыре метра росту, огромная козлиная голова с четырьмя рогами и заросшее черной, колючей шерстью мускулистое тело. Глаза горели, словно раскаленные угли, а в воздухе ощутимо завоняло серой, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, КТО посетил их сегодня.

- Ты, Докуй, - усмехнулся Диавол. – Разве не ты сегодня утром предался похоти с соседской бочкой мёду, покуда твоя жена спала в теплой постели? Разве не ты оправдывал свою похоть тем, «шо у жены усё раздолбанно, а тут все лепо»? Вы обвинили его в оргиях, а сами?

- Ах ты гусье гузно?! – взвыла жена кузнеца, влепив супругу подзатыльник. – Я тебе покажу «раздолбанно»! Сам, значится, совал в меня десяток детей хером своим кривым, а потом бочки дерешь? Медоёб проклятый!

- А ты, Глафирья? – продолжил Диавол, явно наслаждаясь смутой в человеческих сердцах. – Разве не ты мечтала о том, «шобы муж как взял, да как засадил мне, как колом, у сраку»?

- Не можно живого человека у сраку, - вяло попыталась оправдаться доярка Глафирья. – Ну токмо если шибко хочется.

- Разве не ты отлупила дочку за то, что та съела всю простоквашу, хотя потом ты вспомнила, как сама её и съела ночью, когда очень хотелось есть? Тебе было плевать на детские слезы, даже вспомнив, ты не решилась признаться в ошибке, - голос Диавола резал правдой, как острым серпом по крайней плоти. – Вы обвинили его в грехах, а в своих признаться боитесь!

- Не слушайте Диавола, - пискнул худощавый в мантии. – Он пытается разлад вызвать, хулу несет и умы смущает.

- Ты, Котор, - голос Диавола стал еще громче и злее. – Ты обвинил невинного и меня до кучи в том, что мы поганим книги нечистыми знаниями. Разве не ты уже семь лет успешно пачкаешь бумагу, а потом продаешь плоды своего творчества всяким извращенцам? «Приключения отшельника Елды», «Оргии дев, варваров и гусей под ночным небом», «Хреном по лбу или в лоб» - твои книги? Твои, Котор, пусть и пишешь ты их под псевдонимом. И разве не ты черпаешь вдохновение, когда страдают другие. Чужая боль услада для тебя. Разве не ты заставил выпороть монахиню, разлившую молоко, а потом написал поэму «Кроваво-молочные груди», так хорошо разошедшуюся у черни столицы? Ты и только ты.

- Я творец. Я так вижу, - попытался оправдаться худощавый, но его никто не слушал. Все слушали правду, которую вещал Диавол.

- Если я враг рода человеческого, то пусть так и будет, - пророкотал голос. – Но казнить невинную душу я вам не дам. Жрите себя, жгите за свои извращения, а его не смейте трогать.

Когда раздался хлопок, вызвавший звон в ушах и разметавший костер из сырых бревен, люди увидели, что парящий юноша исчез, как и Диавол. Остались только смущенные человеческие существа, не решающие поднять друг на друга глаза. Лишь доярка тихонько бормотала, прижимая к своей груди бледного худощавого в мантии:

- Живого человека у сраку? Ну а если шибко хочется?

*****

Юноша не удивился хлопку. Не удивился и тому, что вдруг очутился в лесу, на какой-то странной полянке. Он удивился сморщенному старичку, который сидел на камне и задумчиво смотрел на ночное небо, сплошь усеянное яркими звездами и застывшей, похожей на заветревшийся сыр, Луной.

- Я не Диавол, - неуверенно протянул юноша, трогая красный след от веревки на шее.

- Я знаю, - кивнул старичок. – Потому что Диавол – это я.

- Вы?

- Я, - сказал он без особой радости. – Вообще-то у меня много имен, но вы, люди, выбрали это. Да и привык я нему.

- Я ученый, - снова неуверенно сказал юноша, на что старичок снова кивнул.

- Я знаю. Поэтому я тебя и спас. Ты еще молод и глуп, раз решил, что эти темные люди поймут то, чем ты занимаешься.

- Я хотел сделать крылья, чтобы летать.

- А в итоге чуть не стал дымом и не улетел к небу, - сварливо ответил старичок, доставая из кармана трубку. Набив её табаком и подкурив невесть откуда взявшимся угольком, он выдохнул густой дым к небу, словно показывая на деле, как могло быть. – Вот так. Только куда больнее.

- Я просто хотел сделать мир лучше, - старичок снова кивнул.

- Когда-то я тоже хотел сделать мир лучше. Не получилось, как видишь, - усмехнулся он. – Вместо пользы я обрек себя на всеобщую ненависть.

- Но вы же Диавол. Вы забираете души, мучаете их в Аду и искушаете тех, кого еще не забрали.

- Ага. Забираю только тех, кто достоин. Ты не поверишь, как их много. Ты их видел сегодня на площади, где тебя хотели сжечь за любовь к науке. Хе-хе. Как врага рода человеческого.

- Но вы же мучаете грешников?

- И что? Из-за этого я плохой? – вопросом на вопрос ответил старичок. – Они заслужили эти муки. Более того… Они их сами придумали, дружок. Я всего лишь претворил их в реальность. Слова с делом не должны расходиться, понимаешь? Они даже облик мне придумали. Ты его уже видел.

- Понимаю.

- Отрадно слышать, - старичок посмотрел на юношу и поднялся с камня, после чего неопределенно махнул рукой вперед. – Если пойдешь туда, то через день выйдешь к морю. Там будет ждать корабль, который увезет тебя на юг. На юге есть город, в котором один светлый муж организовал Академию. В ней учатся такие, как ты.

- Кто хочет летать?

- Кто хочет мир изменить, - вздохнул старичок. – Тут тебя не поймут, а там велик шанс того, что ты обретешь славу вместо костра. И это… будь осторожнее. Этот мир пока не готов к науке.

- Откуда вы знаете?

- Я же Диавол. Я знаю всё, - загадочно ответил Диавол. – И я видел много миров, где наука побеждала тьму неведения.

- Тогда почему вас называют врагом рода человеческого, если вы помогаете людям, пусть они сами этого не понимают пока? – нахмурился юноша.

- Всегда легче найти зло в других, чем в себе. Вот и винят они других, хотя сами куда хуже.

- Интересные слова, - задумчиво произнес юноша.

- Это слова одного писателя из другого мира. В котором наука с переменным успехом бьется с тьмой.

- Она победит?

- Не сомневайся, - кивнул старичок. – Всему свое время. Тому, что случилось, и чему еще предстоит случиться. Помни об этом, Леонардо.

- Вы знаете моё имя? – удивился юноша, заставив старичка рассмеяться.

- Я всё знаю. Я же Диавол, - буркнул он и поежился. – Пора тебе, а то на корабль опоздаешь.

Глядя вслед юноше, старичок невольно задумался. В каждом из миров он находил такого Леонардо, благодаря которому наука стремительно вырывалась вперед в борьбе с тьмой неведения. Были и другие имена. Чарльз, Михайло, Гульельмо, Томас, Исаак, Дмитрий… Каждый из этих людей был чем-то похож на спасенного юношу. Был у каждого из них тот особый блеск в глазах и мечта, горевшая в сердце. Каждый хотел изменить мир. И менял, невзирая на отчаянные крики тьмы неведения: - «Враг рода человеческого».

«Подари воспоминания». © Гектор Шульц

- Понятия не имею, что дарить Ване на Новый год, - буркнула Маринка, когда мы, найдя минутку в скрипящем от натуги рабочем графике, выбрались в любимый бар, чтобы пропустить по бокалу пенного.

- А у него всё есть? – спросил я и усомнился. – Так не бывает, Мариш.

- Оказывается, бывает, - ответила она, задумчиво уставившись в окно и смотря на серую улицу, начисто лишенную и снега, и новогоднего настроения. Марина всегда подходила к вопросу подарков любимым людям с необычайной ответственностью еще с детства. Каждый из нашей маленькой компании сорвиголов и бузотёров знал, что если Маринку пригласить на праздник, то она обязательно раздобудет такой подарок, которым ты потом годами хвалиться будешь. Так Семену, чья семья была тихой, бедной и скромной, она подарила «Сегу» с тремя картриджами. Правда для этого ей пришлось гоняться за нами несколько месяцев и с боем отбирать деньги на подарок другу. Но стоило увидеть Сёмин дрожащий подбородок и блестящие глаза, как вся жадность тут же улетучивалась, а гордый Маринкин вид заставлял всё больше и больше восторгаться предприимчивой подругой. Но сейчас, спустя без малого двадцать пять лет, Маринка ломала голову над подарком своему мужу и, по совместительству, нашему товарищу родом из детства, Ваньке.

- У него всё есть, - снова буркнула Маринка, мрачно смотря на янтарный бокал её любимого пива. – Телефон – один из последних. Приставка – тоже. Компьютер для работы больше, чем машина стоит. Вот кто знал, что однажды у него будет всё. Ну, из материального, само собой. А тут, как назло, вся банда наша собирается.

- Это точно, - согласился я. Впервые за долгое время в одном городе на Новый год собирались почти все мои друзья детства. Даже Сёма, теперь пузатый Семен Валерьевич, нашел время в плотном графике и взял билеты в Москву аж из далекого Китая. С минуту мы посидели молча, а потом Маринка внезапно вскинулась и, блестя от возбуждения карими глазами, повернулась ко мне, заставив неуютно поежиться.

- А может ему квадроцикл подарить?

- А задница у него не слипнется? – ехидно спросил я. Маринка чуть подумала, вздохнула и залпом осушила половину бокала.

- Слипнется. Но я правда не знаю, что ему подарить. Веришь?

- Верю, - кивнул я. – Избаловала малахольного, вот и страдаешь. А всего-то надо было разумно подходить к делу. Может, наушники какие-нибудь хорошие? Ваня же до сих пор гитару мучает.

- Мучает, да наушники у него и так одни из лучших. Отец из Германии привез, - кисло протянула Маринка. Она закусила губу и бухнула кулачком по барной стойке, заставив лысого бармена удивленно поднять бровь. – Извините.

- Повторить или хватит? – улыбнулся бармен. Маринка кивнула и протянула ему пустой бокал.

- Повторить. Пока не придумаю, что дарить своему ненаглядному и зажравшемуся супругу. Его сейчас ничего не удивит, - буркнула она и замолчала, когда посмотрела на меня. – Чего ты рот открыл?

- Да есть тут одна идейка, - ухмыльнулся я, вспомнив далекое детство и Ванькины глаза, когда я дал ему почитать несколько своих комиксов.

- Давай, делись, - обреченно махнула рукой подруга. – Я любую идею готова рассмотреть, если для этого не понадобится органы продавать.

- Не понадобится, - кивнул я и с заговорщицким видом подмигнул Маринке. – Если не знаешь, что дарить, то дари воспоминания.

- Чего? – удивилась та, но я поманил я к себе и начал шептать на ухо, словно боялся, что мою гениальную идею кто-то украдет.

За полчаса до боя курантов все уже наелись и лениво переговаривались друг с другом. Я болтал с Ваней и Маринкой, в квартире которых все и собрались. Сёма пытал о жизни Комара, который поразил всех бронзовым загаром и неестественно белозубой улыбкой, как у голливудской кинозвезды. Марат лениво листал ленту соцсетей со смартфона, с комфортом расположившись на диване и положив одну руку на внушительный живот, вместивший в себя кулинарного гения Марины. Он наотрез отказывался присоединиться к беседе, мотивировав тем, что если встанет с дивана, то лопнет и испортит всем праздник. А в углу, рядом с дверью на лоджию, ярко и весело переливалась разноцветными искорками небольшая ёлочка, под которой лежали упакованные в красивую бумагу подарки. На улице, то и дело, слышались глухие взрывы петард и фейерверков. Город, как и вся страна, готовился встречать Новый год, который уже стучал в двери.

- Ой, ребята, - всплеснула руками Маринка, взглянув на часы. – Давайте уже шампанское наливать.

- Давайте, - улыбнулся Ваня, лихо вырывая пробку из бутылки. С громким «ПУМ» пробка выскочила из бутылки под, не менее, громкие крики гостей. С тихим шипением шампанское полилось в бокалы, как раз в тот момент, когда куранты на экране телевизора возвестили о том, что Новый год наступил.

- С Новым годом! – крикнула Маринка.

- С Новым годом! – закричали все остальные. Кроме Марата, конечно. Его крик был тихим и осторожным, потому что Марат не сдержался и почти в одиночку уничтожил фирменный Маринкин салат «Сельдь под шубой» и половину «Оливье».

- А теперь всем открывать подарки, - снова крикнула Марина, когда все закончили звенеть бокалами и поздравлять друг друга. Было видно, как ей не терпелось увидеть реакцию гостей, потому что все подарки Маринка покупала сама, как обычно подойдя к делу со всей ответственностью.

Сёма открыл свой подарок первым и оторопело уставился на черную коробочку с цветной полиграфией под прозрачной пленкой, на которой виднелся логотип нашей любимой игры детства – «Ultimate Mortal Kombat 3». Сколько джойстиков было уничтожено во время ожесточенных баталий, когда Сёма таскал приставку к нам домой, если его родители запрещали приводить гостей.

На миг Сёма снова превратился в того тихого и скромного мальчугана, которому друзья, скинувшись, подарили то, о чём он и мечтать не мог. Его глаза поблескивали, а Маринка, хитро улыбнувшись, показала мне большой палец, благодаря за совет.

- XCABCZXABCZ… - прошептал Сёма, прижимая к себе коробку, которую Марина нашла на какой-то барахолке почти в отличном состоянии. Но потом Сёма вдруг побледнел, когда открыл коробку и трясущимся пальцем ткнул в картридж. Подойдя, мы увидели на яркой наклейке знакомые всем инициалы «С.П», которыми Сёма клеймил особо ценные вещи. Маринка удивленно присвистнула и тихо шепнула мне на ухо:

- Так бывает?

- Новый год же, - улыбнулся я. – Время чудес.

- Моя кассета. Ребята… - Сёма обрел дар речи, а потом, скривив лицо, сгреб Маринку в охапку и смачно поцеловал в щеку. – Я так обиделся, когда родители продали приставку… А тут… Она же. Она. «Смертельная битва». Моя.

- Ну-ка меня пропустите, - шипя, вклинился Марат, подползая к ёлке и беря сверток со своим именем. Он зашуршал бумагой, а потом радостно засмеялся, словно не было никакого салата и никакой тяжести, держа в руках сборник кодов для «Сеги». – Да ладно, Мариш! Ты помнишь до сих пор?

- Все помнят, Марик, - улыбнулся Ванька. – Как ты давал книжку на пару дней, чтобы мы выучили комбинации или пароли там какие-то переписали.

- А я свою потерял тогда. Дал кому-то, а кому – забыл, - растеряно улыбнулся Марат, прижимая к себе книжку. Затем он открыл её, словно наугад, и радостно рассмеялся. – Ха! Помню же. «С-вперед, А-назад, А-вверх. Два раза».

Комар получил в подарок перочинный нож в виде рыбки. Такой у него был когда-то, из-за чего с Комаром дружили даже старшие ребята и частенько просили нож, чтобы поиграть в «Ножички». Конечно, они запросто могли отобрать его, потому что Комар был худым и болезненным, но вот его отец, наоборот, был большим и суровым. Поэтому Комара никто не трогал, и тем более, никто не покушался на его нож. А нож был удобным. Он словно был волшебным, с удивительным изяществом вонзавшийся в землю после любого броска, но лучше всех им владел, конечно же, сам хозяин.

- С мизинчика. Со спины, - хохотнул он, после чего бережно раскрыл нож и осторожно потрогал лезвие. – Острый… Прям как мой когда-то. Такой же красненький.

Ваня открывал свой подарок с глупой улыбкой на лице. Он догадывался, что внутри его ждет нечто безумно дорогое и из далекого прошлого, но что именно, тогда еще не знал. Зато знали мы с Маринкой и сейчас, стоя рядом, смотрели, как Ванька шуршит бумагой, а потом вытаскивает из шуршащей кипы… книжку в черной обложке, на которой горят золотым английские буквы.

- Elf Quest, - прошептал Ванька и, глухо кашлянув, взглянул на нас с Мариной блестящими глазами. – Это же… тот самый комикс, да? Про эльфов и пустыню? Рубака, Лита, Звездочет, Рейек… Они же, да? – он словно не верил своему счастью.

- Тот самый, дружище, - улыбнулся я. – Помнишь, как ты выклянчивал его у меня каждые выходные?

- Помню, - всхлипнул Ваня, раскрывая книгу. – Блин… Тут все, как в детстве. Почти, как в детстве. Круче, чем в детстве.

Да, это была та самая «Сага о лесных всадниках» - нежно любимый всей нашей компанией комикс девяностых. Когда отец купил мне те пять выпусков, я еще не знал, насколько сильно полюблю и мир, и героев, и историю. Мои друзья тоже оценили сагу.

Всё лето мы носились душными днями на заднем дворе колледжа по соседству, играя в лесных всадников. Ванька был Рубакой, я Звездочетом, Маринка – Литой. Мы придумывали свои приключения, а вечером до самой темноты раз за разом листали комиксы, которые я выносил из дома. Тогда они еще были напечатаны на плохой бумаге, а со временем истрепались и куда-то пропали.

- Помнишь, как мы дерево свое обустраивали? – спросил Ванька, листая глянцевые страницы «переиздания» саги.

- Помню. Ты тогда с дерева навернулся и голову разбил, - ответил я. – Маринка тебе тогда своим платком кровь вытирала и домой отводила. Прямо как Лита, ей-Богу.

- Ага. А как он из дома нож для мяса украл, тоже помнишь? – хохотнула Марина.

- Отец потом мне знатно зад нарумянил, - хмыкнул Ваня. – Лесные всадники… Ну надо же… Спустя столько лет.

Я открывал свой подарок вместе с Маринкой. Та очень удивилась, когда я протянул ей маленькую коробочку, в которой что-то гремело. Она разорвала бумагу, покраснела и вытащила из коробочки маленькую, блестящую фигурку акулы с сундучком. Марина с трудом сдержала слезы, а потом обняла меня и чмокнула в щеку. Именно этой фигурки в своё время ей не хватало для полной коллекции акул из шоколадных яиц Киндер. Маринка ничего не сказала, только долго рассматривала фигурку и изредка бросала взгляд на мужа, с обожанием листавшего комикс про лесных всадников. А что я? Я тоже получил привет из детства в виде книги. Книги обожаемой мной и зачитанной буквально до дыр.

Открыв свой подарок, я увидел зеленую картонную обложку и буквы на ней – «Республика ШКИД». Точно такая же была у меня когда-то и точно так же, как и комикс, куда-то пропала. А сейчас я снова держал её в руках, а в голове вихрем проносились далекие, но такие знакомые сюжеты – Шкида, сламщики, черный хлеб с солью, ростовщик-Слаенов, журнальная лихорадка, табак японский, Янкель, Пантелеев, Цыган, Воробышек, Японец и другие. Все это снова возникло, словно никуда не исчезало. И исчезать не собиралось.

Улыбался Ванька, листая комикс. Улыбалась Марина, рассматривая маленькую фигурку акулы с сундучком. Улыбался Сёма, проводя пальцем по картриджу. Улыбался Комар, вертя в руках ножик. Улыбался Марат, вчитываясь с комбинации любимых бойцов. Улыбался и я, держа в руках книгу из детства. Улыбались все. Такое иногда случается, когда дарят воспоминания…

«Странница».  © Гектор Шульц

Она пришла в село с последними лучами заката, на миг осветившими её скрюченную спину. Одетая в ветхое рубище, седая старушка медленно шла по широкой улице, подслеповато смотря на могучие дома, в окнах которых горел теплый, желтый свет. Шла медленно, тихо бормоча себе что-то под нос.

Не огрызались на неё собаки, видя худую, сморщенную фигурку. Лениво уходили с дороги жирные курицы, направляясь к своим дворам. Даже немногочисленные селяне, сидящие на лавках возле домов, бросали в её сторону рассеянный взгляд, после чего их глаза подергивались усталой поволокой и устремлялись к чернильным небесам, в которых еще виднелись синеватые краски, напрочь забывая о старушке. А старушка продолжала идти. Медленно, потому что ноги, опухшие и растертые от дороги, плохо её слушались. Потому что спина ныла и рука, держащая посох, дрожала от усталости. Но она продолжала идти, всё так же смотря на могучие дома, в окнах которых горел уютный, желтый свет. Никто не приглашал её войти, разделить с ними ужин, рассказать о своём пути. Все прятали глаза в небесах, словно пытаясь там найти ответы на вопросы, мучавшие их.

- Бабушка, хотите пить? – старушка нахмурилась, услышав звонкий детский голосок. Напрягла больные глаза и внимательно осмотрела чумазую девочку в простеньком сарафане, которая стояла напротив неё и протягивала потускневший ковш с водой.

- Хочу, - осторожно ответила старушка, аккуратно беря в руки ковш и поднося его ко рту. Она пила медленными глотками, проливая большую часть на дырявое платье. Иногда шумно отфыркивалась, когда вода попадала в нос. И снова пила, пока ковш не опустел. – Спасибо, милая.

- Бабушка, а может вы есть хотите? – старушка улыбнулась и ласково прикоснулась дрожащей рукой к голове ребенка. – Хотите?

- Немного, - честно ответила она.

- Пойдемте. Сядьте на лавочку, а я мигом, - засмеялась девочка и, вцепившись в руку странницы, потащила её к занозистой скамье возле небольшого, покосившегося домика. – Я мигом. А вы пока отдохнете.

- Иду, иду, - улыбнулась старушка, еле поспевая за ребенком. И лишь когда она опустилась на скамью, тихонько вздохнула и выпрямила ноги, девочка оставила её и, весело напевая какую-то песенку, помчалась домой.

Вернулась девочка быстро. Плюхнулась на скамью рядом со странницей, положила на колени сверток и, развязав его, достала небольшой кусок сыра и половинку сухой горбушки, после чего протянула нехитрую еду старушке. Глаза странницы слабо заблестели в темноте, а голос задрожал, когда она поблагодарила девочку. Но та, кивнув, снова убежала. И вернулась спустя минуту, неся в руках белую кружку, от которой поднимался пар и устремлялся к черно-синему небу.

- Простите, бабушка, чая у нас нет, но есть отвар из душистых трав, - виновато шмыгнув носом, сказала она. – И хлеб черствый. И сыр.

- Не извиняйся, милая, - тихо ответила ей старушка, беря из детских рук кружку с отваром. – То, что от души дается всегда будет вкуснее самых изысканных блюд. Как тебя зовут?

- Тая.

- А меня Вера, - ответила старушка. – Вот и познакомились.

- А куда вы идете, бабушка Вера? – спросила девочка, болтая грязными ногами и смотря на странницу.

- Куда глаза глядят, туда и иду, - улыбнулась старушка, осторожно делая глоток душистого отвара. Она разломила сыр на две половинки и одну протянула девочке. – Угощайся. Одной мне не съесть, - и вдруг замолчала, когда увидела, что девочка заворачивает сыр обратно в сверток. – Почему не ешь?

- Братке оставлю лучше, - вздохнув, ответила девочка. – Хворый он немного, свой кусок давно уже съел.

- А чего ж ты всяким старухам тогда последнюю еду отдаешь? – удивилась странница.

- Мама говорит, что путника наперво покормить надо, а потом себе, что останется. Мама верит, что добро когда-нибудь вернется, - девочка прижала сверток к груди и, вздохнув, продолжила. – Хотите еще отвара?

- Спасибо, милая. Мне много не надо. Ты сухарь-то тоже возьми, - кивнула старушка, протягивая хлеб ребенку. – Зубов у меня уже нет, а размачивать – только время терять.

- Хорошо, бабушка Вера, - сухарик отправился в сверток к сыру незамедлительно. – Может вы у нас переночуете? В сарае сено мягкое и покрывало не колючее я вам дам. А утром пойдете. Куда ж вы ночью-то?

- Тая! – девочка вжала голову в плечи и виновато посмотрела на худенькую женщину в бедном платье, высунувшуюся по пояс в окно. – С кем ты там болтаешь?

- С бабушкой. Её Вера зовут, и она идет, куда глаза глядят, - тихо ответила девочка.

- А чего ж ты на улице-то её оставила? – сердито буркнула мать. – Холодно уже, тёмно.

- Не хочу смущать вас, - покачала головой старушка, но женщина лишь головой помотала.

- Дома и поговорите. А смущать? Было б чему смущать, - рассмеялась она. – Тая! Веди гостью в дом. Я как раз ужин сготовила. Всяк лучше, чем сухари сосать.

Старушка сидела за столом и с любопытством наблюдала за тем, как ужинает небольшая семья. Ужинали, чем Бог послал: вареной картошкой, по три кругляша на каждого, пожелтевшим, ломким сыром, да половинкой горбушки. Тая, сидя рядом со странницей, почти не ела, зато заботливо помяла картофелины вилкой, разломала сыр и принесла на блюдце пару размоченных кусочков сухаря. Помимо девочки за столом сидела и её мать – бледная, усталая женщина, в глазах которой, все же, горела любовь. И не только к детям, но и к жизни. А рядом с ней, прижавшись к материнскому плечу, сидел худенький, бледный мальчик. Он давно съел свою порцию и сейчас, осоловев от неожиданной сытости, клевал носом.

После ужина, женщина отнесла сына к печи, причем старушка заметила, что ноги мальчика неестественно тонкие и безвольно болтающиеся, после чего вернулась за стол, разлила по кружкам душистый отвар и с улыбкой посмотрела на дочь, ухаживающую за старушкой.

- Спасибо вам за приют, - тихо сказала странница, на что женщина лишь устало улыбнулась и покачала головой.

- Редко сейчас кому дают приют, - ответила она. – Вы уж не обижайтесь на людей. Раньше как было: странник идет, так ему со всего села еду несут, домой зовут, постель готовят. А сейчас так… глаза отводят и молчат. Не верят люди друг другу, что уж о помощи говорить.

- Нет в людях веры больше, - кивнула странница. – Зато страх есть. И злоба. Помочь ближнему – слабость для них. Не верят люди в доброту…

- Давно вы в пути?

- Давно. Сколько себя помню, - старушка удивленно замолчала, когда женщина встала и вышла на улицу, а когда вернулась, то увидела, что та несет в руках деревянный тазик с теплой водой. Она опустилась на колени перед гостьей, поставила израненные дорогой ноги в таз и принялась их мыть. Осторожно и медленно. Тая, крутясь возле матери, дождалась сигнала и принесла откуда-то чистую тряпочку, которой заботливо вытерла ноги странницы, а потом, взяв таз, выбежала на улицу, откуда почти сразу раздался шум выливаемой воды.

- Пойду я, пожалуй. Поздно уже, а мне еще идти и идти, - ответила старушка. – Да и не хочется вам мешать. Вижу я, что и сами вы стеснены. А доброты ко мне вы и так изрядно проявили.

- Куда ж вы пойдете-то? Ночь на дворе, луны не видно. Заблудитесь в трех соснах, - покачала головой женщина. – Постель мы вам найдем, поспите, а утром и пойдете. Не прощу себе, ежели с вами чего случиться на дороге…

- Оставайтесь, бабушка Вера, - поддакнула Тая и старушка, улыбнувшись, кивнула.

Она засыпала под сказки, которые Тае рассказывала мать. Сказки о добре и чудесах. Сказки, в которые сама верила. Верила в них и маленькая Тая. Впервые за долгое время странница спала в теплой постели, укрывшись одеялом до подбородка и, сжимаясь в комочек, слушала, как на улице грохочет гром и как барабанят тяжелые капли по окнам. И улыбалась до тех пор, пока не уснула.

Утром, только петухи пропели, Тая спрыгнула с печи и удивленно посмотрела на пустую кровать, где еще вчера спала странница. Кровать была аккуратно заправлена, словно никого и не было вчера в гостях, но на столе, за которым семья ужинала вареной картошкой, стоял одинокий кожаный мешочек, в котором поблескивали золотые монетки…

*****

Она пришла в село с последними лучами заката, на миг осветившими её точеную, молодую фигурку. Одетая в яркое, цветастое платье, молодая девушка уверенно шла по широкой улице, смотря озорным взглядом на могучие дома, в окнах которых горел теплый, желтый свет.

Её приветствовали собаки, разражаясь веселым тявканьем и кружась под ногами, жирные куры, недовольно квохча, убегали с дороги. И немногочисленные селяне снимали с голов шляпы, приветствуя странницу, посетившую село. Каждый из них зазывал девушку к себе, открывались двери, откуда тянуло жарким и теплом домашнего очага, но девушка шла вперед, напевая себе под нос веселую песенку.

Она остановилась перед покосившимся старым домиком, в окнах которого тоже горел свет. Теплый, желтый свет. Рядом с домом виднелась могучая фигура человека, коловшего дрова. Взлетал над головой топор, потом опускался и кривое полено разбивалось на две половинки, которые тут же летели в кучку своих собратьев. Мужчина работал молча и сосредоточенно, пока не остановился, увидев, что за его работой кто-то наблюдает.

Он прищурил глаза, утер рукой пот со лба и сделал шаг к страннице, предварительно вонзив в старый пень топор. Внимательно осмотрел задорное, юное лицо и, повернувшись к дому, крикнул:

- Тая! Принеси воды страннице!

- Иду, братка, - раздался веселый девичий голос и, спустя пару мгновений, странница увидела высокую девушку в белом платье, которая несла в руках потускневший и помятый ковш с ледяной водой. – Ой, и впрямь, странница.

- Благодарю, хозяюшка, - кивнула девушка, принимая из её рук ковш. Она пила медленно, с наслаждением, стараясь не пролить ни одной капли. Вода приятно охладила разгоряченное долгой дорогой тело, влила в усталые мышцы сил, а в голову свежесть мыслей.

- Давно ли и куда идете? – спросил мужчина, присаживаясь на лавочку.

- Давно иду. Куда глаза глядят, милый, - ответила странница, присаживаясь рядом. Она улыбнулась, когда увидела, что хозяйка чуть нахмурилась, словно пытаясь что-то вспомнить, а потом с облегчением вытянула длинные ноги. – Спасибо, что дали губы смочить. Пару вздохов отдохну, да пойду дальше…

- Куда ж вы пойдете-то? Ночь на дворе, - покачал головой мужчина, а потом повернулся к сестре. – Тая, нагрей воды и постель бы надо.

- Я не хочу смущать вас. Вы и так добры изрядно, - странница усмехнулась, когда увидела, что хозяйка снова нахмурилась. – Постелью будет мне трава, а крышей небо звездное.

- И звери лесные, да люди злые, - кивнула Тая. – Ужин с нами разделите, омоетесь, а поутру снова в путь-дорогу. Негоже странника ночью на дорогу гнать.

- Твоя правда, сестричка. Как звать вас, странница?

- Ваша правда, хозяева. А звать меня Верой…

На ужин было жаркое, горячий чай и много смеха. Улыбалась странница, смотря на брата с сестрой, которые, хохоча, разделывались с ужином. Сама же странница съела немного: лишь головку сыра да сухарь размоченный. Как её хозяева не уговаривали, к жаркому она не притронулась. Лишь сидела тихо, да отвар душистый из белой кружки пила. И продолжала наслаждаться им, даже когда мужчина, зевнув, отправился на печь. И продолжала пить его, когда хозяйка постелила ей постель. Улыбнулась девушка, увидев, как задумчиво смотрит на неё Тая, и, чуть подумав, взяла её за руку, после чего спросила:

- Почему лицо твое сурово, а губы улыбаться не хотят? Ты доброе дело сделала, Тая. Страннице усталой кров дала.

- Я будто знаю вас, - тихо ответила девушка. – Но вот откуда, не знаю.

- Конечно, знаешь, - снова улыбнулась гостья. – Когда-то я бывала в этом доме. И ты мне точно так же воду подала… А мать твоя постель мне приготовила, омыла ноги и была добра.

- Так вы… та бабушка? – ахнула Тая, прижимая руку к губам. – Та странница, что кошель золота оставила на столе? Мы Степку на ноги благодаря ему поставили, и мама все долги вернула!

- Я вижу, что вы им по уму распорядились, - кивнула странница. На миг Тая увидела, что перед ней снова сидит та старушка в ветхом рубище, но видение пропало, стоило лишь моргнуть.

- Но почему? Почему мы, а не другие? Степан говорил, что вас все в гости звали, а вы… к нам.

- Другие звали в гости красоту, а старость и усталость не замечали, - поджав губы, ответила странница, обнимая ладонями горячую кружку с душистым отваром. – Зачем им я? Они не нуждались во мне. А вы нуждались в Вере.

- Не верят люди друг другу, что уж о помощи другим-то говорить.

- Вот и бреду я по свету, ищу тех, кому нужна… - тихо продолжила гостья, - Иногда нахожу, молодею. Не нахожу – старею. Такой вы и увидели меня в ту ночь. Отчаявшуюся Веру, в которую никто не верит. И только вы заставили меня опять поверить. По-прежнему добры вы к тем, кому нужна помощь. И вам не важно, красив нуждающийся или грязен и уродлив. Последний кусок хлеба отдадите ему, о себе забывая. И верите, что доброе дело добротой вознаграждается. Долго брожу я по свету, ищу таких, как вы. Нахожу – молодею. Не нахожу – старею. И с каждым годом всё реже нахожу…

Ночь накрыла село. Изредка побрехивали собаки, вскидывались иногда потревоженные лисами куры, блестели холодной темнотой окна могучих домов. И только в маленьком, покосившемся домике горел теплый, желтый свет, а за столом мирно беседовали две девушки. Одна искала Веры, вторая этой Верой и была.

«А кем ты был?». © Гектор Шульц

- Лео, а кем ты был в прошлой жизни? – стройный кот, сидящий на подоконнике и меланхолично смотрящий на Луну, слабо поморщился, выгнул спину и лениво зевнул, услышав вопрос. Он посмотрел одним глазом на сидящего под окном щенка и еле слышно фыркнул. – Лео? Ты меня слышишь?

- Тебя весь дом слышит, дружок, - мягко, с ноткой недовольства в голосе, ответил кот. Улегшись на живот, он снова еле слышно фыркнул. – Чего это тебя на разговоры потянуло?

- Так хозяев нет. Скучно… - протянул щенок, смешно плюхаясь на пол и с обожанием смотря на кота.

- Скучно? - коротко спросил кот. – В кои-то веки ты можешь побыть наедине со своими мыслями, Ангус, но тратишь время на пустую болтовню.

- Но всё же. Я вот помню, кем был в прошлой жизни. Только с каждым днем оно… как бы это сказать…

- Забывается? – усмехнулся Лео, не сводя янтарных глаз с Луны. Щенок радостно тявкнул и замотал головой, словно подтверждая догадку кота. – Так и есть, дружок. Каждый день приближает тебя к перерождению, поэтому прошлая жизнь забывается. Становится тонкой, как самая легкая и воздушная ткань, покуда вовсе не превращается в мираж. И ты гадаешь, а было ли это на самом деле. Помнишь тот миг, когда очнулся в новом… хм… теле?

- Помню, - в голосе щенка послышалась грусть, заставившая кота слабо улыбнуться. – Сложно забыть, Лео. Но и это забывается.

- О, да, Ангус. Панический страх, ужас, непонимание, шок и боль, - тихо проворчал кот, выпуская коготки и еле слышно царапая лакированное дерево подоконника. – В отличие от тебя, я помню это так, словно вчера переродился. Тебе всего пара месяцев, а ты всё забываешь. Счастливец.

- А почему ты не забываешь, Лео?

- Я другой, Ангус, - улыбнулся кот и острые клыки блеснули в лунном свете. – Видишь ли, я уже двенадцать лет в этом теле, и я всё помню. Помню прошлую жизнь, даже мельчайшие и незначительные детали помню.

- А я на поле брани умер, - ответил ему щенок и почесал себя за ухом лапой. – Шумно было, страшно, а потом резкий свет, словно я куда-то полетел, и вот я в теле собаки. И кушать хочется.

- Так ты воином был? – удивленно спросил кот, поворачивая голову к щенку. – Под чьим началом?

- Под покровительством этого… как его… - щенок задумался на секунду, а потом радостно ответил. – Суибне-заики.

- Знакомое имя, - задумчиво буркнул Лео, меняя позу. Лежать на одном боку ему надоело, да и постоянно вертеть головой туда-сюда тоже. – Король Ирландии, да?

- О, так Суибне королем стал? – щенок радостно завыл, вызвав ехидную усмешку у Лео. – Мы как раз против Маэл Кобо и его орд сражались, когда меня по темечку тюкнули.

- Задержался ты, дружок, - усмехнулся кот. – Это тысячи тысяч лет назад было.

- А какая разница? Для меня всего миг прошел, - растеряно ответил Ангус. – Но все равно странно, Лео. Вот я на поле топором махал, а тут раз… и собакой стал. Видать, боги меня в наказание собакой обратили.

- Боги тут не причем, Ангус. Да и есть ли они… никто не знает, - фыркнул Лео, снова возвращаясь к созерцанию Луны. – В любом случае, через пару месяцев ты забудешь свою прошлую жизнь.

- А ты?

- А я буду помнить, - скривился кот.

- Но почему? Почему ты помнишь всё, а я всё забуду? Я не хочу забывать, Лео, - всполошился щенок и принялся скакать внизу, пытаясь обратить внимание кота на себя.

- Потому что я другой, Ангус. Говорил же. И таких, как ты, я уже видел. Жил тут один. До тебя, - ответил Лео. – В прошлой жизни он в легионах Марка Аврелия служил. Тоже воин, как ты. Погиб в германских лесах от топора варвара. Долго пытался смириться с тем, что в собаку переродился. Чуть с ума не сошел, бедняга. Мебель драл, да на людей кидался…

- Стало быть, мы и после смерти служить обязаны? – чуть подумав, буркнул щенок. – Только другим хозяевам.

- Именно так. И неважно, воином ли ты был или земледельцем, Ангус. Собаки всегда были ближайшими друзьями человека, а ты… Ты наверняка был слепо предан этому своему Заике?

- Конечно. Славный он был человек, хоть и странный немного, - кивнул Ангус, заставив кота рассмеяться. – Что смешного, Лео?

- Вот поэтому ты в теле собаки, дружок. Тебе важно кому-нибудь служить.

- А ты? Ты тоже кому-нибудь служил?

- Нет, - покачал головой кот. – Люди служили мне, а я служил своей стране.

- Ты был кем-то знатным? – охнув, спросил щенок.

- Сейчас это не важно. Сейчас я кот, а ты пёс. Об этом и надо думать, - туманно ответил Лео, положив голову на лапы.

Какое-то время они молчали, думая о своем. Ангус вспоминал славные битвы и иногда коротко тявкал, словно вновь ощущая запах пролитой крови врага и хриплые крики раненных. Лео дремал на окне, прикрыв глаза. Но сердце кота взволнованно билось и скоро даже щенок услышал его биение.

- Лео… Я тебя расстроил? – спросил он.

- Нет, дружок, - усмехнулся кот. – Скорее мысли расстроили. Двенадцать лет я в этом теле, а до сих пор гадаю, почему.

- Ты был плохим? – осторожно спросил Ангус. – Как Фаэлху-пердун?

- Не знаю, кто такой Фаэлху-пердун.

- Плохой человек. Скверный воин. Трусливый, - презрительно ответил Ангус, вновь заставив Лео рассмеяться. – Я не хотел тебя обидеть, Лео…

- Ты и не обидел. Я понял твой вопрос, - кивнул кот и, задумавшись, прищурил янтарные глаза. – Нет, я не был плохим, Ангус. Несмотря на благородную кровь, мне тоже пришлось воевать рука об руку с такими, как ты. С обычными воинами. Потому что это был мой долг, дружок, - усмехнулся он, когда Ангус открыл рот, чтобы задать очередной вопрос.

- Ты был принцем?

- Был. А потом стал королем, когда моего отца забрали горы.

- И у тебя была королева? – Лео нехотя кивнул и поморщился. Воспоминания резанули по сердцу острым ножом. – Красивая?

- Очень красивая, - вздохнув, ответил он. – Её звали Астрид. Спустя год после женитьбы её не стало.

- Ох… прости, Лео.

- Не извиняйся, Ангус. Воинам свойственно задавать прямолинейные вопросы. Еще одно отличие между мной и тобой, - тихо ответил кот. – Короли вынуждены взвешивать каждое свое слово.

- А дети? Дети у тебя были? – Ангус кивнул, сочтя молчание Лео за согласие. – У меня тоже были дети. Интересно, они тоже теперь в телах собак?

- Не исключаю.

- Лео?

- Да, Ангус?

- Но почему ты тогда в теле зверя, раз был королем? Почему не переродился опять в человека?

- Увы, дружок, ответа на этот вопрос я не знаю, - ответил кот. – Возможно потому, что я потерял свою власть. Возможно потому, что народ винил меня в смерти Астрид. Возможно потому, что все благородные мужи и девы после смерти обязаны провести время в зверином теле, чтобы поразмыслить о былой жизни и сделать правильные выводы.

- О… Это объясняет, почему ты хозяина царапаешь, когда он тебя на руки берет, и еду ешь не всякую, - Лео рассмеялся и взглянул на щенка с интересом.

- В проницательности тебе не откажешь, Ангус, - улыбнувшись, ответил он и тут же серьезно добавил. – Я никогда не бегу по первому зову, дружок. Не пристало королю, пусть и бывшему, так себя вести. Склонен думать, что остальные коты и кошки тоже себя так ведут. А еще думаю, что людские души делятся на два типа. Простые люди, как ты, Ангус, после смерти перерождаются в собак, а благородные в кошек. Вы забываете свое прошлое, слишком быстро все поняв и осознав, служите людям, а нам надлежит помнить прошлое до следующего перерождения. Помнить, кто мы есть и кем всегда будем…

- А что будет потом, Лео? Ну, в следующем перерождении. Я снова буду воином?

- Не исключаю этого, Ангус.

- А ты снова будешь королем?

- Не могу знать. Возможно, в следующей жизни я снова буду котом. И так раз за разом, пока не разберусь в ворохе своих мыслей или пока не забуду прошлое, - хмыкнул кот, смотря на Луну. – Никто не знает, что ждет нас за порогом, Ангус. Ни ты, ни я.

- Знаешь, Лео. Нечасто мне доводилось вот так просто говорить с королем, - спустя пару минут молчания произнес щенок. – Я вообще короля только пару раз видел. Украдкой, на поле боя, когда он с ревом сносил головы врагам, да на пиру одном. И знаешь, что я понял?

- Что, Ангус?

- Простым людям, как я, нужны такие, как ты. Мы неспособны много думать, наша жизнь, как ты сказал, проста. А твоя сложна и запутана. Кто-то должен брать ответственность за других на себя. Как взял однажды ты, Лео.

- Кто-то должен брать, - согласился кот. – Но важнее не злоупотреблять этим, а мировая история как раз хранит много случаев такого злоупотребления. Но, справедливости ради, тоже признаю, что нечасто мне доводилось вот так говорить с простым людом. Знаешь, Ангус, мне было бы спокойнее, если бы меня окружали такие люди, как ты. Сейчас преданность только у собак и встретишь.

- Спасибо, Лео.

- Не за что, дружок. Ладно, пошли уберем подальше те обслюнявленные ботинки, что ты погрыз, пока твои хозяева не вернулись. Сомневаюсь, что ты задумывался о том, какая порка тебя ждет по их возвращению.

- Не задумывался, Лео, - заволновался щенок. – И впрямь, всыплют мне, как Фаэлху-пердуну, когда он на пиру газы шумно выпустил и нос владыки нашего осквернил. Ох-ох, Лео. Вот ведь срам-то…

- Знаю, Ангус, знаю, - кот спрыгнул с подоконника и грациозно виляя хвостом отправился в коридор, а щенок, забавно потряхивая головой, двинулся за ним на почтительном расстоянии.