user8361159

Это оказалась необычная хрущёвка, вся стена узкой лестничной клетки в которой состояла из стеклоблоков. Часть их была уже разбитой или потрескавшейся, но тем интереснее выходили блики весеннего солнца на бело-коричневой плитке коридорного пола. Подъезд смотрелся странно: с одной стороны, в нём царили тлен и запустение, как во всяком доме, долго остающимся без присмотра; с другой же, внутри не было ни надписей на стенах, ни чёрных пятен от игр со спичками, ни прочей грязи, свойственной для лестницы типичной пятиэтажки. Даже мусоропровод на этаже смотрелся чистым. До меня дошло, что этот дом был совсем новым, когда миру пришёл конец.

Мы поднялись на пятый этаж: промысел принято начинать сверху, чтобы не пришлось карабкаться потом на этажи с грузом добычи, объяснили мне девчонки.

– А как мы попадём в квартиры? – спросил я.

Подёргал одну из дверей. Это была довольно хлипкая конструкция из ДСП, уже пострадавшая и от времени, и от других, скажем так, обстоятельств; под моей рукой она тряслась, ходила из стороны в сторону, но надёжно закрывала вход в жильё. Суперменом я не был никогда, так что выбить подобную конструкцию, может, и смог бы, но на людях предпочёл бы не пытаться.

– Не волнуйся, в СССР было не так уж много вариантов замков, – ответила одна из моих спутниц, доставшая из рюкзака здоровенную связку ключей. – Люди прошлого подумали о нас и сделали так, чтобы промышлять было не слишком сложно.

Седьмой или восьмой ключ подошёл, и мы вошли.

В коридоре на стене висели санки. Между ними и чёрным дамским пальто на вешалке паук сплёл огромную паутину, размером, наверное, с теннисную ракетку. На полу валялись боты, цвет которых не вполне определялся под слоем пыли, но положение в пространстве гласило о том, что гостей не ждали. Завороженный зрелищем чьей-то реальной жизни, в одночасье замершей и десятилетия ждавшей меня, любопытного археолога, я ступил на кухню. Два напольных ящика, два навесных, когда-то бывших белыми; простой стол; табуретки; обтекаемый пузатый холодильник; двухконфорочная газовая плита на тонких ножках и с непрозрачной духовкой; необычная двойная раковина на металлической тумбе с толстыми дверцами, похожей на ядерное убежище... Строгость обстановки и малое количество вещей опять же свидетельствовали о том, что дом был новый, люди переехали сюда совсем недавно. Вот так, даже и пожить-то не успели...

– Так что мы тут? Ищем полезные вещи? – Спросил я.

– Ага, – ответил кто-то из девчонок.

Я в последний раз подумал о том, что нехорошо шариться по чужим квартирам и наживаться на чужом горе, но не устоял перед желанием обследовать локацию и собрать лут. Сделал шаг вперёд и тут же наступил на гнилую доску, провалился, едва ногу не подвернул. Взялся за ручку навесного шкафа, потянул – и она тут же отвалилась, оставшись в моей руке. Из шкафа на голову высыпался какой-то истлевший мусор. Захотел осмотреть содержимое шкафа получше, решил сделать комнату посветлее, отдёрнуть шторы – и висящая на окнах материя тотчас превратилась в порошок в моей руке.

– Если хочешь какие-нибудь занавески, ищи по шкафам. Про те, что на окнах висят, даже думать не стоит. После вспышки они все пришли в негодность, – сообщила за спиной одна из девушек.

– И вообще, ты с этим не спеши. Оно успеется. Шестьдесят лет пролежало, так еще час полежит, – сказала вторая.

– А у нас к тебе есть разговор, – поддержала их третья.

Я обернулся. Лида, Люда и Люба стояли ко мне вплотную. Выходило, что я был зажат между ними и хрущёвским холодильником. Они вроде как загнали меня в угол.

– Девчонки, вы чего?.. – промямлил я.

– Можно тебя потрогать? – спросила Ли-Лю-кто-то-там-не-помню.

– В смысле – потрогать?

– Ну просто потрогать.

– Руками.

– Алевтине не расскажем, не волнуйся!

– Да я не волнуюсь! – Обиделся я. – Я ж не раб её, не собственность! Да мне не жалко, трог...

Я не успел договорить, когда шесть рук принялись наперегонки обшаривать меня со всех сторон. Пока одна из них обследовала моё лицо, включая глаза, которые поэтому пришлось слегка прикрыть, две других залезли под рубашку, ещё две принялись сразу с обеих сторон ощупывать задницу, а шестая расстегнула мне ширинку – и я не успел заметить, чья она была.

– Эй, девчонки, потише!

Я замахал руками, пытаясь взять под контроль то, что происходит, но тут же оказался пригвождённым к подоконнику. Одна девчонка прижимала к нему мою левую ладонь, другая – правую. Третья стояла посередине и на всякий случай держала меня ещё и за плечи. Похоже, что они всё просчитали... Может, даже репетировали...

– Слушайте! Я вам тут не...

Центральная девчонка притянула меня к себе и поцеловала в губы. Затем она отстранилась и, по-прежнему держа меня за плечи, повернула к той, что слева. Секунду спустя я целовался со второй девушкой. Когда той хватило, меня повернули вправо, и третья девушка принялась шуровать языком в моём рту. Чёрт, надо было всё-таки запомнить, кто есть кто, как их зовут-то...

– Понравилось?

– Вы чокнутые!

– Вовсе даже нет.

– Мы справедливые.

– Ты сказал, что не раб Алевтины, и мы все согласны!

– Это не честно, что она хочет тебя присвоить только лишь потому, что нашла тебя первой!

– Это не по-справедливому!

– Не по-советски!

– У нас в племени общая собственность!

– Я вам не собственность!!!

– Конечно же не собственность!

– Вот именно!

– Алевтина-то считает, ты её!

– Мы не согласны!

– Мы считаем, ты сам должен выбрать!

– Попробовать всех и решить!

– Это честно!

– И тебе с нами понравится, вот увидишь!

У меня в голове загудело от общего звона девчачьих голосов и безумности содержания их речей. Но она фраза из кучи вываленного на меня словесного мусора зацепилась за мои мозги.

– Что вы сказали? «Попробовать всех»?!

– Мы серьёзные девушки! – Хором сказали три Л. – Мы ни за что не ляжем с тобой на первом свидании! И вообще – мы будем ждать до свадьбы!

Я всё понял.

***

Мы сбросили с кровати покрытое толстенным слоем пыли бельё и легли с первой девушкой на матрасе. Пока делали дело, вторая уже приготовила собственный полигон: вытерла кухонный стол, застелила его отысканным в шкафу ватным одеялом и разместилась на нём так, что мне по выходу из спальни оставалось лишь пристроиться к ней сбоку. Третья пожелала опереться на одну из полок ГДР-овской «стенки» в гостиной, как раз между радиолой и телевизором в толстенных деревянных корпусах. Моему вниманию оказалась представлена её задняя половина, которую я смог самостоятельно раздеть, а затем не без труда, но всё же проделать то, чего от меня ожидали.

Интересно, а у Лёхи бывало три девушки за день? Хотел бы я знать... Трёх за час уж точно не бывало! Да и четырёх за два дня тоже!

Хм, а я не промах!

Схавал, братец?! Думал, ты один у нас так можешь? Бабушка всегда говорила, что ты по этой части весь в деда; ну так дед-то у нас общий! Я не хуже!

И всё это вообще не так сложно, как мне казалось!

***

Ещё через полчаса мы все вчетвером валялись на кровати и две девушки по очереди кормили меня с ложки мёдом, обнаруженным в банке на кухне (вот воистину не портящийся продукт!), а третья рассказывала, что и как они подсыпали Алевтине, чтобы нейтрализовать её перед сегодняшним мероприятием. Я для проформы сказал им, что это нехорошо, но на самом деле был польщён, конечно: никогда в жизни не думал, что девчонки будут за меня конкурировать, да ещё такими методами! Если вчера мне ещё казалось, что наша встреча с Алевтиной это судьба, и я должен быть с ней хоть бы даже из благодарности за то, что подобрала меня и ввела в своё племя, сегодня при помощи Люды, Любы и Лиды я пришёл к выводу, что отнюдь даже не обязан оставаться с ней всю жизнь. В самом деле было глупо хвататься за первый попавшийся вариант, если вокруг была масса других – и не хуже. Если мыслить смело, можно даже было прийти к выводу, что и выбирать-то я не обязан: зачем ограничиваться одной, если можно быть со всеми одновременно?..

Одним словом, «промышлять» было неплохо.

Этот ваш постапокалипсис пришёлся мне по нраву.

***

Завершив с приятными делами, мы с девушками наконец взялись за полезные. Обшарили квартиру, взяли там, кроме мёда, пакет соли и пакет соды, пару грампластинок и пару платьев. Для меня, кстати, тоже нашёлся костюм: девушки заявили, что я одет не нормально, что мои белые «кеды» слишком странные, футболка с мультгероями похожа на нижнее бельё для детского сада, джинсовая рубашка не сочетается с гипотетическим галстуком, а нелепые синие штаны вообще ни на что не похожи. Переодеться на месте и выбросить старый шмот я отказался, размышляя, что экзотическую одежду из параллельного мира наверняка можно будет выгодно обменять; поэтому рубашка со смешным остроконечным воротником, широченные брюки с завышенной талией и дедовский пиджачишка поместились в моём рюкзаке.

Затем мы пошли в следующую квартиру.

Ключ к ней тоже легко подобрался.

Внутри было очень не прибрано. Кое-какие вещи валялись прямо на полу в коридоре и в единственной комнате; ящики шкафов были открыты. Оставалось ощущение, что хозяева покидали квартиру в спешке. В том, что оно правильно, я окончательно убедился, увидев на кухонном столе кружки и тарелки, шестьдесят два года назад оставленные с какой-то пищей, но теперь содержавшие только ошмётки плесени. При мысли о том, как ни в чем не повинные советские люди замечают в окне страшный атомный гриб и бегут, бросив трапезу, в бомбоубежище, чтобы уже никогда не вернуться, мне стало тоскливо.

Впрочем, девушки этого настроения не разделяли. Не тратя времени на сантименты, они, словно бывалые геологи, принялись технично разрабатывать месторождение полезных советских вещей. Минут через десять наши рюкзаки пополнились несколькими банками консервов и пачкой сахара. Я напал на склад лекарств и взял там всё, что показалось мне имеющим приемлемый вид: обезболивающее – необходимо; снотворное – возможно, пригодится; противодиарейное – без него в этом мире вообще ни шагу; радиопротектор – это главное, что я искал; противоядие от отравления зоманом или зарином – а, тоже лишним не будет! Рассовал по карманам рубашки: уж не знаю, нуждается ли племя в этих лекарствах, а вот лично я нуждаюсь наверняка.

Между тем Лида, Люда и Люся обшаривали платяные шкафы. Я думал, они, как и все девчонки во всех ситуациях, выискивают там себе новые шмотки, но вскоре стало понятно, что из одежды моих новых подруг ничего не интересует: оказалось, они рылись в поисках приколотых на костюмы значков – октябрятских, пионерских, комсомольских и партийных. Эти-то значки, как мне объяснили, а вовсе никакие не крышечки от кефира, как я имел глупость думать вчера, использовались в качестве универсального обменного средства внутри Москвы: они были достаточно редкими, но не уникальными, достаточно типичными, но не воспроизводимыми вне фабричных условий, достаточно маленькими, чтобы их было удобно хранить, достаточно яркими, чтобы не потеряться и достаточно крепкими, чтобы проходить через много рук. В этой квартире нашёлся один комсомольский. Он, сказали мне девчонки, равен был двум пионерским либо двум октябрятским (ведь в детских организациях состояли все дети и эти значки были самыми частыми) либо одной десятой значка партийного. Впрочем, старый добрый натуральный обмен всё равно никто не отменял и вряд ли отменит, сказала одна из девушек, заботливо пряча значок в свой рюкзак.

В хорошем настроении мы двинулись обследовать третью квартиру.

Но стоило мне войти в неё, как настроение моё изменилось.

В квартире пахло трупами. Я мельком глянул сквозь бамбуковые занавеси на кухню и убедился: там за столом, положив на него голову, сидел кто-то похожий и не похожий на человека. Лицезреть на улице скелетов было всё же как-то проще: они воспринимались как анатомическое пособие, а не останки. Здесь же, в квартире, закрытой на протяжении шестидесяти с лишним лет, где до умерших под лучом не добирались ни бродячие собаки, ни червяки, тела, как оказалось, сохранялись удручающе хорошо.

– Я туда не пойду, – сказал я.

– Ты, что, мёртвых боишься? – Спросила одна из девушек.

– Живых надо бояться, а не мертвых, – Продекламировала банальность вторая.

Третья добавила к этому что-то насмешливое, но меня это не задело. Ё-моё, да если хотите разочароваться во мне – пожалуйста, на здоровье! Можете считать слабаком, трусом... да кем угодно! И если перестанете на меня вешаться, я это преспокойно переживу. Просто не могу вот так вот взять, вломиться в кухню к незнакомому мёртвому человеку и начать обыскивать его шкафчики в поисках макарон, шестьдесят лет лежавших в двух метрах от тела...

Девчонки обозвали меня неженкой, сказали, что тела попадаются в квартирах довольно часто, и мне всё равно к ним придётся привыкнуть; пообещали, что в наказание я понесу домой не один, а два рюкзака, и позволили остаться в коридоре. Втроём они обшаривали месторождение советских вещей минут десять, после чего я услышал из глубины квартиры крик:

– Чего разлёгся?! А-ну на пол!

После этого раздался сильный грохот, словно шлёпнусь что-то тяжёлое.

– Что там у вас происходит?! – Обеспокоенно крикнул я.

– Да всё нормально! – Прозвучало изнутри. – Просто в спальне тут ещё один мертвяк! Карандаш и блокнот у тебя?

– Вроде, да...

Перед выходом князь выдал нам писчебумажные средства: тогда я не понял зачем, но теперь стало ясно, что это примерно как в «Икее»...

– Запиши номер квартиры! И пометь, что тут хорошая железная кровать, почти что новая! Матрас он, конечно, испортил, зато пружины в полном порядке! Совершенно не продавленные!

Шокированный, я послушно накарабял в блокнот требуемое.

Когда девушки вышли с добычей, спросил:

– Может... надо... ну... похоронить их?

– Ты рехнулся?

– Смеёшься?

– Ты серьёзно?! Да в Москве, считай, сотня покойников на одного живого! Если всех хоронить, ни на что больше сил не останется!

– Ну а если всё-таки постепенно, одного за другим, – продолжал настаивать я. – Или хотя бы кого-то из них... понемножку... Не по-человечески же это, оставлять их так валяться! Аморально это как-то...

– Ишь ты, что придумал! «Аморально»!

– Да вон стиляги вообще на костях танцуют! И ничего!

– А в Америке, думаешь, негров хоронят сейчас?!

– Да там в лучше случае буржуев закопали!

– А рабочий класс, поди, так и валяется!

Я перебил:

– Да причём тут Америка?! Мне вообще на неё наплевать! А зайти в чью-то квартиру, бросить на пол мёртвого хозяина, а потом ещё и прицениваться к его кровати... Это... это... ну это же просто...

– Нормально.

– Это норма.

– Все так делают.

– Но ведь это же был человек! Он живой был!!!

– А теперь не живой.

– Если будем над каждым рыдать, то с ума сойдём.

– Ты считай, что это просто ископаемые.

– Они умерли затем, чтобы мы жили, чтобы вещи их использовали...

– И, кстати, нефть, говорят, она тоже когда-то была динозаврами! Тоже живыми! И что? Хоронить керосинку и плакать?

– Если будем мотать сопли на кулак по каждому поводу, государства никогда не восстановим!

кого заинтересовало, заходите сюда https://author.today/work/343556

еще пишется

– Он, что, хлеб в Нескучном будет сеять? – Удивился я.

– Кто? – Тут Алевтина оглянулась. – А, мужик тот! Нет, не хлеб, а кукурузу. Он академик же.

– Академик?!

– Да. Они ребята прогрессивные.

– Академик, который возделывает землю сохой, это прогрессивно?!

– А разве нет? Скучное поле – отличное место, река рядом, всё рядом. Выращивают они исключительно кукурузу, которая, как известно, кормилица человечества: и хлеб, и крахмал, и на корм скоту, и на полимеры, если однажды получится снова производить их. Станции метро, где они живут, самые новые во всём городе: «Ленинский проспект» и «Академическую» открыли за десять дней до бомбардировки.

– А, так в этом смысле «академики»!.. Понятно... Слушай, Аль, а что за зверь там у него такой ужасный?

– Ну как какой? Мул.

– Это мул?!

– Ну конечно.

– Но мул это же помесь осла и лошади!

– Вовсе необязательно.

– Да как необязательно?! Обязательно! Ягнёнок это сын овцы, щенок это сын собаки, а мул это...

– Мул это кто угодно, кого используют в качестве верхового или тяглового животного. Сокращённо «мутантная лошадь».

– Мутантная лошадь...

– Ну да.

– Но ведь этот похож на барана!

– Вероятно, его предки до войны были баранами. Какое это теперь имеет значение? Если используется в качестве лошади, значит, лошадь... Моя тоже мул. Говорят, от собак происходит. Да, Жучка?

Алевтина почесала погонялкой спину лошади. Та завиляла хвостом, обернулась и дружелюбно вывалила язык, предъявив комплект острых зубов.

– То есть, вы не даёте отдельных названий таким животным? – Спросил я, как только смог выйти из состояния офигения.

– Уродов нынче столько расплодилось, и все разные, названий не напасёшься, – ответила моя спутница равнодушно.

Тем временем, Скучное поле мы миновали и двигались в районе метро Шаболовская. Башня Шухова стояла – и то радость.

– Ты особо к ней не приближайся, – посоветовала Аля. – Говорят, туда упал какой-то неразорвавшийся урановый снаряд, да так и лежит. Излучение такое, что смерть наступает в течение двух минут. Говорят, некоторые люди, приблизившиеся к башне, даже прямо загорелись от радиации!

– Жесть... Но от радиации такое разве бывает?

– Не желаю проверять. Но суть одна: это очень опасная место. Несколько раз я слышала о гибели разбойников, осмелившихся туда сунуться. И о странных пожарах, ни с того, ни с чего происходивших недалеко от башни, тоже всем известно.

– Значит, там всё заброшено?

– Нет, там кто-то есть, но неизвестно, кто именно. То ли какое-то специальные роботы, то ли люди, особо устойчивые к радиации или имеющие антиионизирующие костюмы. Они оттуда радиопередачи ведут, а в них врут как душат. Называется «Голубой огонёк». Слышал, может?

– Конечно же, слышал!

– Ну вот. Это потому что у них там прямо в студии, говорят, черенковское свечение как в атомном реакторе!

Мои брови полезли наверх, а мозг завис, не в силах обработать эту информацию. Тем временем мы повернули на Крымский вал, увидели еще несколько пахарей в Музеоне и в парке Горького, переехали по Крымскому мосту на другой берег. По реке болталось несколько убогих плотов, с которых рыбачили. На моих глазах один рыбак извлёк из воды здоровенную рыбину, не похожую ни на один из известных мне видов, с двумя хвостами. Вдоль Фрунзенской набережной была толпа женщин, похоже, стиравших в реке бельё. В детстве я, конечно, много слышал о том, что так делали в старину, но воочию видел такой допотопный способ стирки впервые. Но главным, что удивило меня, было не возвращение к этим отсталым способам поддержания чистоты, а то, что пара женщин, находившихся к нам ближе всех, кажется, были похожи на мою спутницу: я точно не разглядел, но у них вроде были такие же лысые головы и такая же грубая, словно бы вся состоящая из шрамов кожа...

Осторженка, по которой мы двинулись следом, была разрушена до совершенной неузнаваемости. Храма Христа Спасителя, естественно, отсутствовал. На его месте располагалось какое-то непонятное строение круглой формы, похожее на цирк или большую тарелку. Эта тарелка была завалена горой мусора, возвышавшейся на высоту примерно пятиэтажного дома.

– Почему у вас помойка в центре города? – Не понял я.

– Это не помойка. Это довоенная священная постройка. Выжившие старики рассказали, что в древности здесь находилось место, предназначенное для культовых мероприятий. Правда, как выглядели эти мероприятия, выяснить пока что не получается. Некоторые думают, что это были бои насмерть между специальными рабами или человеческие жертвоприношения... Но пока что те, кто контролирует этот бассейн, сошлись на том, что он представляет собою хорошее костровище для волшебного огня на 1 мая...

– Костровище?! На 1 мая?

– Ну да. Слышал песню «Взвейтесь кострами, синие ночи» и всё такое?

– Ээ... Вроде, слышал где-то...

– Ну вот. Исследователи старины выяснили, что 1 мая в СССР был священным днём, что на этот день полагалось делать костры, нашли эту песню, нашли эту круглую яму... И сложили два и два, как говорится. Видишь, мы как можем восстанавливать исконные советские традиции?

– Погоди... Но ж вроде сказала «бассейн»!

– Ну и что?

– Ну, бассейн это ж место, где плавают!

– Вовсе нет. Ты с чем-то путаешь. Бассейн — это название вот этой круглой штуки для костра на 1 мая. Видишь, сколько топлива уже тут накопилось? Этот праздник совсем скоро.

Из кучи сваленного в «бассейне» топлива явственно торчали в том числе и человеческие останки. От этого не стало настолько не по себе, что разговора про этот постапокалиптический колизей (или как там еще его называть?) я решил более не продолжать. Спросил:

– А через самый центр поедем? Как там всё сейчас на Красной площади?

– На какой ещё Красной площади? – Удивилась Алевтина, поворачивая в сторону бульваров.

– Ну как?! В центре которая в самом. Где Кремль. И Василий Блаженный. И Мавзолей.

Аля посмотрела на меня непонимающе, так, словно, я говорил ей про географию совершенно чужого экзотического города. Может, они переименовали все эти вещи?

– Ну вот там! – Добавил я и указал рукой в ту сторону, где уже должны были виднеться башни Кремля, однако, почему-то до сих пор еще не виднелись.

– А! – Сказала Аля. – Там! Да, говорят, что до войны там что-то было. Но, видишь ли, бомбы упали именно в это место, на самый центр, так что теперь там есть только большая яма, наполненная водой. Называется Красное Озеро.

– Серьёзно?

– Говорят, там ловят самых вкусных лягушек.

– Вы едите лягушек?! – Не выдержал я.

– Ты так говоришь, как будто это что-то плохое, – спокойно отозвалась Аля. – Лучше вот что скажи: а откуда ты знаешь, что было на месте Красного Озера? Ты, что, правда попал к нам из прошлого? Признайся! Ты советский человек? Прилетел на машине времени?

– Я сказал бы, что ты ни за что не поверишь, откуда я взялся, если бы твоё предположение не было таким же безумным, как и реальность.

– Ну и откуда ты взялся?

– Я из параллельной реальности. Из 2024 года, где не было ядерной войны и всё пошло по-другому...

– Не выдумывай глупостей! Я спрашиваю серьёзно.

– А я же серьёзно и отвечаю.

– Ты порешь какую-то ерунду про какую-то другую реальность.

– Но я же по-правде...

– Ой, ладно! Не хочешь – не признавайся. Я сама примерно понимаю, откуда ты. В общем, скажу одно: ты, конечно, милашка, но если б не запирался, то нравился бы мне ещё сильнее.

Тем временем, мы въехали на Пушкинскую площадь. Я сперва и не узнал ее: знакомого всем памятника на постаменте не было, он лежал поодаль лицом вверх, как Андрей Болконский, глядящий в небо Аустерлица: видимо, свалило тогда ударной волной, а поднимать было некому да и не незачем. Точно также валялись возле лишённых стёкол зияющих дыр, раньше бывших витринами, старые, грязные, голые манекены: должно быть, некогда они демонстрировали модную одежду в магазинах, но теперь были заботливо раздеты теми, кто в этой одежде нуждался больше. Мертвецов вокруг не было видно, и то хорошо: должно быть, в центре после конца света человеческая нога ступала чаще, чем на Ленинском проспекте. Я со страхом глянул в сторону Кремля: его действительно не было видно, Тверская представляла собой коридор из сплошных развалин, заросший лесом: судя по всему, перед войной здесь было куда более зелено, чем в той реальности, к которой я привык, а теперь некогда посаженные человеком деревья сделались хозяевами улицы.

– По нашей площади не ездить! – Раздался голос за моей спиной.

Я оглянулся. У памятника стояла странно одетая парочка – парень и девушка. Парень был в огромном красном пиджаке размера на три больше нужного, из-под которого виднелись пёстрая гавайская рубака и лиловый галстук с какими-то то ли чертями, то ли обезьянами. Под цвет галстука были подобраны носки, выглядывающие из-под слишком коротких брюк и слишком остроносых ботинок. Весь этот шмот был не только нелепым, но и чудовищно старым, поношенным, со следами штопки и заплатами из чужеродного материала. Девушка выглядела относительно элегантно, но слишком уж празднично: узкое платье, похожее на вечернее, туфли на шпильках, безумно размалёванное лицо. Смотрелся этот макияж тем более дико, что лицо у незнакомки было таким же уродливыми, как будто обожжённым, как и у Алевтины. Аналогичной была и физиономия кавалера: то, что, очевидно, предполагалось как его модный кок, состояло буквально из трёх волосинок.

– А то что?! – Спросила Аля угрожающе.

– А то что-нибудь! – Неопределённо, но заносчиво ответили ей.

– Валера, покажи им арбалет, – скомандовала моя спутница.

Я повиновался.

– Нас таким не испугаешь! – Отозвалась незнакомая девушка. – Мы сами кого хочешь испугаем. Порешим и глазом не моргнём! Закон не писан!

– Сегодня я танцую твист, а завтра буду террорист! – Проскандировал парень.

– Сегодня мы поём ду-воп, а завтра всадим пулю в лоб! – Поддержала его девчонка.

Краем глаза я заметил, как через лес на Тверской продирается ещё одна похожая парочка: видно, на помощь этой. Думаю, Алевтина тоже её заметила.

– Ладно-ладно, на хрен нам не сдалась ваша площадь! Мы вообще просто мимо тут ехали! Всё! Расступитесь!

Она подстегнула Жучку, и мы поехали в сторону Маяковской.

– Это стиляги, – сказала мне Алевтина, когда мы удалились от опасных незнакомцев достаточно далеко. – Они тут себя хозяевами считают. Постарайся не сталкиваться с такими личностями, особенно, если ты путешествуешь в одиночку. Они вообще без тормозов. Совершенно аморальные типы!

– А почему они такие странные вещи сами о себе говорили? – Спросил я. – Типа «буду террорист», «пулю в лоб всажу», вот это всё. Они как будто сами себя оскорбить хотели.

– Говорю же, аморальные ребята! Кукурузу выращивать не хотят, СССР восстанавливать не хотят... К ним прибиваются те, кого выгоняют из их племён. Так что они сбиваются тут в кучки, целыми днями шляются взад-вперед по улице Горького, ничего не производят, а время от времени нападают на мирных людей, чтобы отобрать у них пищу.

– Я думал, они просто музыку слушают...

– Музыку, ага! Шумят, гремят, заводят какие-то безумные песнопения на никому непонятных языках – скорее всего, колдуют, что навести порчу на добрых людей! А ещё они любят плясать на костях!

– В смысле, пластинки у них из рентгеновских...

– Да при чём тут пластинки?! Заметил, на Пушкинской площади ни одного скелета не валяется? Думаешь, всех их похоронили? Как бы не так! Их стиляги в свои норы утащили для магических ритуалов! Кладут их там на пол, потом заводят свою адскую «музыку» и давай там беситься, плясать прям на человеческих останках!

– И откуда ты всё это знаешь?

– Оттуда же, откуда и они сами о себе знают: из древних книг.

– «Работница», «Крестьянка»?..

– … «Крокодил» и всё такое. Знаешь, до войны, в твои времена, эти нелюди тоже существовали. Так вот самые отъявленные отбросы общества и решили от нечего делать возродить эту подлую секту по древним книгам!

За разговором мы не заметили, как доехали до «Маяковской». Здешний памятник был цел. У его подножья имелась большая корзина с двумя караваями, несколькими картофелинами и яблочком. Вокруг стояли семь мужчин и женщин на коленях. Восьмой, завёрнутый в белую простыню, что-то декламировал. Его лицо было таким же уродливыми, будто бы полностью состоящим из соединительной ткани, как и у всех, кого я повстречал сегодня.

Когда мы поравнялись с этой странной группой, я смог расслышать:

– Мы - дотошные. Мы - громадные. Наш характер упрям и ершист. Не позволим себя обманывать мы - которые вышли в жизнь! Это нам, крутым и бессонным, миру будущее дарить... Мы ещё прикурим от солнца! Если только будем курить.

– Это разве Маяковского стихи? – Спросил я Алю.

– Это не стихи. Это их молитва.

– Чья – их?

– Их. Лириков. Живут на ближайшей станции. Они каждый день собираются у этого своего идолища и читают ему одни и те же молитвы до тех пор, пока не придёт племя физиков и устроит с ними физическое взаимодействие кулаками... Говорят, до войны здесь тоже происходило нечто подобное... Впрочем, тебе-то лучше знать, что тут было в прошлом! – Алевтина подмигнула. – А? Что, верно?

– Если хочешь знать моё мнение, памятник Маяковскому это просто памятник и никакого религиозного поклонения до войны ему тут не было.

– Ой, ну ладно, прекрати! – И Алевтина отмахнулась. – Понятия не имею, зачем ты пытаешься переубедить меня, что ты не из прошлого! Но уж глупости не надо говорить!

Я подумал, что пытаться вкручивать людям в чужом и враждебном обществе свою правду и развенчивать чью-то религию это опасно и глупо, так что решил больше не развивать эту тему. В конце концов, гораздо больше интересовало меня другое:

– Аль, а вот скажи... Ты только не обижайся, пожалуйста... Но... Вы все так выглядите?

– Как — так?

– Ну вот так, как ты...

– А я как выгляжу?

– Ну... Иначе, чем я, – я смутился.

– А! Ну да, – сказала Аля, совершенно не расстроившись. – Конечно же, мы выглядим не так, как ты! И не так, как люди до войны! Поэтому я и удивилась, что у тебя такие густые, нежные волосы, такая гладкая кожа и такие пышные ресницы – точь-в-точь как у довоенных!

Она снова потрогала мои голову и лицо.

– Точно принц неземной! Точно ангел! С ума сойти, какая я счастливая, что сумела тебя добыть!

– Погоди... – Я постарался проигнорировать сомнительный комплимент со словом «добыть». – Значит... То есть... Вы не обогрели? И не болели ничем таким? Вы такими родились?

– Ну да, естественно. Старики, кто пережил войну, рассказывали, что гладкие и красивые дети, родившиеся после неё, очень быстро умирали от радиации. Уродливые тоже не выживали. А вот те, кто с крепкой кожей, они хоть и не могли похвастаться волосами, оказались самыми живучими и тоже дали потомство. У нас, у второго послевоенного поколения, шкура ещё прочнее. Говорят, что новые дети, те, кто родился недавно, они уже ещё меньше подвержены радиации.

– Значит, я не жилец?!

– Почему же... Необязательно. Уровень радиации уже очень сильно снизился по сравнению с тем, что было полвека назад. И потом, я говорила, у нас есть немного цистамина и йодида калия – на первое время, пока ты не адаптируешься.

– Где есть?

– Дома.

– Ох... Давай тогда как-то ускоримся!

кому понравилось, заходите сюда https://author.today/work/343556

книга еще пишется

В том, что тамплиеры его преследуют, алхимик перестал сомневаться уже давно. После того случая, когда служанка с улицы Папийон сообщила ему о слежке, Кавальон самолично не раз обнаруживал за собой “хвост”. Пару раз он даже пытался догнать человека, уличённого в шпионаже. Безрезультатно. Потом начались угрозы. Сперва кто-то кинул к его порогу дохлую кошку. В другой раз окно разбил камень с прикреплённой к нему бумажкой. Там было написанно одно-единственное слово – “Страшись!” и нацарапана страшная морда Дьявола. Кавальон не хотел слушаться анонимки, но не страшиться при всё желании не получалось.

Жил он теперь неподалёку от Марсова поля, снимал уже не комнату, и не квартиру, а отдельный маленький домик. Это было престижнее, помогало пускать пыль в глаза и гарантировало секретность происходящего. Переезжая, Кавальон представлял, как на вырученные от продажи украшений старухи деньги он сможет купить новые восточные декорации, “магические” машины, наймёт слуг – не тех, сделанных из картона, а настоящих... Он предвидел нарастающий поток клиентов, желающих узнать выигрышные номера в лотерее, отвести порчу, омолодиться, поправить будущее... Преследования и порождённый ими страх, всё более становящийся похожим на умопомешательство, спутали все планы. Поначалу Кавальон и вправду нанял слуг. Но очень скоро они начали казаться ему шпионами, присланными тайной организацией. Для успокоения пришлось всех разогнать. Теперь алхимик в одиночестве бродил по двухэтажному дому, пугаясь то собственной тени, то издаваемых самим собой звуков, то тишины.

В дверь постучали повторно. Надежда на то, что стук померещился Кавальону, не оправдалась. Алхимик встал с кресла и, еле дыша, на цыпочках пошёл к двери.

Неужели тамплиеры пришли за ним?.. Но ведь Кавальон вёл себя тихо! Да, он интересовался свитком всевластия. Что правда, то правда. А кто на его месте не заинтересовался бы? И потом, никаких препятствий тайному ордену Кавальон не чинил! Боролся за заклинание с такими же мелкими, ничего не знающими людишками, как он сам... Да разве это можно назвать конкуренцией? Ну разве это нужно карать смертью?!...

Так он им и скажет. Обязательно.

До двери оставался десяток футов, когда нетерпеливый стук раздался в третий раз. От страха Кавальон замер на месте. Почему они так волнуются?! Почему требуют открыть так настойчиво?!

А что, если это не тамплиеры?! Что, если это полиция, разузнавшая о подбросе улик, а также о том, что именно Кавальон был последним, кому привелось видеть мадам Жерминьяк живой?! Дико, конечно, будучи полицейским агентом, самому бояться охранников правопорядка... Но чего только не бывает на свете!

От четвёртого стука у алхимика закружилась голова. На неслушающихся ногах, слыша стук собственного сердца, звучащий, словно барабанный бой перед казнью, Кавальон подошёл к двери.

–Кто там? – крикнул он, уже ни во что не веря.

–Господин Кавальон, это мы! Мадам Ру и мадам де Труафонтен! Мы с вами договаривались о приёме!

Чёрт возьми! Клиентки! Сёстры, которые записались на предсказание будущего ещё за неделю! Он и позабыл о них! Вот до чего довели эти распроклятые тамплиеры!

Кавальон поправил халат, разгладил волосы, принял самоуверенное и загадочное выражение лица, вдохнул, выдохнул, снова вдохнул и открыл.

–Господин Кавальон! А мы уж боялись, что вас нет дома!

Опытным взглядом алхимик измерил клиенток. Несмотря на то, что перед ним стояли сёстры, – а сходство их лиц было несомненным, – дамы определённо принадлежали к разным общественным классам. Старшая, в чепце, простом полосатом платье, переднике, кожаных мужских башмаках с медными пряжками и косынке, по обычаю наброшенной на плечи, явно была не из богатых. Её муж, конечно, не подёнщик и не рабочий, но и до купцов с фабрикантами ему далеко. Скорее всего, мелкий лавочник. Младшая сестра выглядела совершенно иначе: жёлтое платье из тафты, атласные туфельки, модная широкополая шляпа в английском стиле, пудра на волосах, золотые серёжки. Очевидно, де Труафонтен – это она. Очередная буржуазка, выскочившая замуж за обедневшего дворянина? Или жена богатого мещанина, купившего дворянство за деньги? Смотрит без восхищения, подозрительно. Прячет усмешку. Видимо, пришла просто за компанию. Ещё и образованная, наверно… Чёрт побери! Кавальон ненавидел скептиков. Они всегда портили все сеансы.

Мысленно сетуя на то, что не подготовился, не зажёг благовония, не расставил картонных слуг, алхимик повёл клиенток в свой кабинет. Плату взял вперёд: сказал, что духи без положенной им суммы не снизойдут. Приметил ухмылку мадам де Труафонтен, но сделал вид, что не обращает на неё внимания. Начал бормотать молитву Исиде, уставился на хрустальный шар… но краем глаза усиленно наблюдал за клиентками. Правильно интерпретировать их реакцию было ключевым моментом, определяющим успех или неуспех «предсказания».

–Я вижу букву А… Духи шепчут, что у вас есть близкий человек, связанный с ней! – загадочным тоном произнёс Кавальон. Он любил начинать с этой буквы. Она была очень распространённой.

–На А? – удивилась старшая.

–У нас нет никого на А! – торжествующе заключила младшая, скептически настроенная сестра.

Чёрт, неужели промазал? Нехорошо, когда сеанс начинается со сбоя. Теперь придётся предложить цифру…

–Подумайте хорошенько!

–Ой, вспомнила! – неожиданно обрадовалась мадам Ру. – Это мой муж.

–Что за вздор ты несёшь?! Твоего мужа зовут Бертран Ру, разве нет? Или ты уже забыла, за кем замужем?!

–Не просто Бертран, а Бертран Ги Андре! По одному имени от папеньки, от маменьки и от крёстного!

Мадам де Труафонтен усмехнулась. Кавальон, не теряя времени, продолжил:

–Он небогат, ваш муж.

–Да-да, так оно и есть! – обрадовалась мадам Люк.

–Вы могли бы сделать и более выгодную партию… если бы не поторопились с замужеством.

Старшая сестра посмотрела на прорицателя с восхищением. Откуда это он знает!? Женщине было невдомёк, что мысли о несправедливости судьбы и определённая зависть к состоятельной сестре читались на её лице, словно в книге.

–Вам следовало подождать, – продолжал рассуждать алхимик. – В то время, когда вы выходили замуж, ваш отец был ещё достаточно беден и вы не могли мечтать о важных женихах. Никто не знал, что вскоре вашей семье улыбнётся удача, и вы сумеете породниться с таким человеком, с которым и не мечтали общаться…

–Да-да! Господин де Труафонтен!

Теперь следовало закрепить успех. Предсказать что-нибудь такое, во что мадам Ру захочет поверить – и дело сделано. Дальше – болтай, что угодно.

–Скоро дела вашего мужа пойдут в гору. Чем он торгует?

–Он не торговец! – ехидно ответила состоятельная сестра.

–Он типограф, – взволнованно подтвердила мадам Люк. – У нас небольшая печатня.

–Значит, он торгует типографскими услугами! – недовольно сказал алхимик. – Духи не ошибаются!

–У нас совсем мало заказов…

–Скоро заказы пойдут рекой!

–Ох! Да правда ли?

–Столько пойдёт заказов, что и не сосчитать будет! – продолжал фантазировать Кавальон. – Газет новых наоткрывают – их всех и не прочитаешь! И что ни день, то новый памфлет, новый листок, гравюра, разоблачение! А у кого печатать? У вас!

–Да выдумки это всё! – бросила младшая сестра. – Не слушай его, Изабель. Он пудрит тебе мозги. Я же предупреждала! Лучше пойдём отсюда!

–Откуда ты знаешь, пудрит или не пудрит!? – возмутилась старшая. – Может, и правда заказы скоро пойдут? Муж вот тоже говорит: скоро Генеральные Штаты соберутся, на фракции разделятся и тут такая политическая жизнь забурлит, хоть святых выноси! Тогда от газетчиков проходу не будет!

–Два дня позаседают, примут налоги и разойдутся, – махнула рукой де Труафонтен.

–Не встревай, сестра! – сказала с раздражением мадам Ру, и Кавальон с удовлетворением отметил, что она на крючке. – Скажите, месье алхимик, а что ещё меня ожидает?

–У вас будет сын, – ляпнул тот.

–Ох ты, батюшки! Так я уж, кажись, не в том возрасте, чтобы рожать! Пятерых родила, двое выжили…

«Наверно, погорячился, – подумал Кавальон про себя. Ей и в правду рожать уже поздновато. Лет тридцать, а то и все тридцать пять. Но раз что-то ляпнул, то надо стоять на своём».

–Родите через пять лет, – срок исполнения предсказания желательно было отодвинуть подальше, чтобы не вспомнили. – Мальчик у вас будет. Максом назовёте. Максимилианом.

Предсказывать родителям, как они назовут собственного ребёнка, было, конечно, странным делом. Как хотят – так и назовут, разве нет? Но за годы практики Кавальон усвоил важную вещь: чем нелепее прорицание, чем более невероятна подробность мнимого будущего, тем охотнее верят ему клиенты. Максимилианом звали лакея, которого Кавальон уволил последним. Это редкое, звучное латинское имя почему-то запало в душу.

–А что будет с моим старшими сыновьями? – развесила уши клиентка. – Одному сейчас десять, другому девять.

–Первый унаследует дело вашего мужа.

Само собой! Мадам Ру удовлетворённо кивнула.

–А что со вторым?

Кавальон ещё раз вперился в свой шар, пошевелил губами, изобразил глубокую задумчивость на лице, сделал несколько пассов руками.

–Он сделает большую карьеру, – выдал, наконец, прорицатель. – Станет генералом.

–Генералом?! Да ведь мы простые люди! Ни знатности, ни богатства… Разве ж можно, чтоб наш Шарло так вознёсся?!

–Он отличится в бою! – сказал Кавальон.

–В каком ещё бою?! – возмутилась скептически настроенная сестра. – Эпоха войн осталась в прошлом! Это же очевидно всем просвещённым людям! Девятнадцатый век будет веком всеобщего мира! Уж сколько об этом писали… Да и с кем Франции воевать?

М-дя… Эта Труафонтен раздражала Кавальона всё больше и больше. Если не верит, пускай убирается к чёрту! Зачем пришла? Алхимику захотелось, чтобы сеанс закончился побыстрее. В другой раз предсказал бы дамам что-нибудь более реалистичное, что-то такое, что, пожалуй, бы и сбылось. Но раз уж все решили сжить его со свету!.. Раз уж надумали поиздеваться над ним!.. Что ж, Кавальон специально будет плести всякую ахинею, которая никогда не сбудется. Генерал, ага, конечно! Хорошо бы выдумать ему поле боя, да не нормальное, а такое, чтобы у дам глаза на лоб повылазили… Палестина? Тьфу, вертится Палестина на языке – и всё из-за этого проклятого свитка! Надо бы что-нибудь более экзотичное. Хм…

Взгляд Кавальона упал на раскрытую книгу, так и оставленную на кресле. Египет!

–Ваш сын будет воевать в Египте.

–Где?!

–Он будет биться прямо у пирамид!

–Что за бред вы несёте, месье!? – закричала мадам де Труафонтен. – Изабель, разве ты не видишь, что он нас дурит!? Пирамиды! Подумайте только! Вы бы ещё сказали, что её сын будет драться с русскими в Сибири, среди снегов!

–Такая участь, мадам, ждёт не её, а вашего сына, – злобно ответил прорицатель.

–Что?! – де Труафонтен побледнела.

–Сударь, вы и вправду провидец! – воскликнула мадам Ру. – У моей сестры действительно есть сын! Ему всего три месяца! И вы видите его будущее?

Конечно, не видит! Но постарается уколоть эту самодовольную дамочку как можно больнее.

–Да! Я вижу! И вижу вполне отчётливо! Духи в этом хрустальном шаре только что явили мне картину того, как молодой де Труафонтен, весь израненный, весь больной, плетётся по бескрайней русской степи, увязая в трёхфутовом слое снега… а сзади его преследуют царские кирасиры, дикие женщины с вилами, калмыки, татары, псоглавцы… казаки с нагайками… стая волков… и огромный русский медведь, специально натренированный для войны!

–Это невыносимо, в конце концов!

–Там ваш сын и найдёт свою гибель, – закончил алхимик. – Всего только в двадцать три года!

Возмущённая мадам де Труафонтен соскочила с места и потянула с собой сестру.

–Это невозможно больше слушать! Мы уходим! Изабель!

Мадам Ру нехотя поднялась, бормоча что-то о страшном русском медведе.

–Прощайте, господин Кавальон! Вы самый отвратительный предсказатель из всех, кого я встречала! – сказала мадам де Труафонтен, разворачиваясь к двери.

Алхимик не дал ей оставить последнее слово за собой:

–Не беспокойтесь, сударыня! – крикнул он вслед строптивой клиентке. – Вам не придётся хоронить своего сына! Вы умрёте намного раньше его! Вы… Вас… Вам отрубят голову!!!

Младшая сестра, уже переступившая порог комнаты, резко развернулась и разразилась противным хохотом.

–А вот вы и попались, милейший! Голову мне не отрубят, я не дворянка! Если я совершу какое-нибудь преступление, меня могут только повесить как простолюдинку! А вы-то и не знали, господин прорицатель! Купились на частицу «де», которую мой муж, адвокат, приделал к своей фамилии, чтоб престижней звучала! Вот так прокол, Кавальон! Ха-ха-ха! Не удастся вам положить меня под топор!

–Вам отрубят голову не топором… – злобно процедил Кавальон. – Это будет… будет…

Что это будет и чем ещё, кроме топора, можно отрубить голову, он так и не придумал. Да и нужды в этом не было: дамы уже ушли. Хорошо, что хоть денег своих не потребовали обратно.

кому понравилось, тут весь роман полностью бесплатно https://author.today/work/220063

Можно даже представить, как будто бы в СССР я и нахожусь. Скажем, год сейчас... Ну... Тридцать первый, положим. Пятилетка выполняется досрочно. Днепрогэс строится ударными темпами. Вредителей повсюду изничтожают. В Америке депрессия и голод, а у нас рекорды бьют и перелёты беспосадочные. И спорт. И ОСОАВИХАИМ. И парады физкультурников. И прививками дурацкими здоровье не калечат советским людям!

Я подумал, что для большего погружения в эпоху и сладких мечтаний хорошо было бы включить какую-нибудь советскую песню на телефоне. Уже потянулся за ним, но увидел: клюёт! Задёргался, засуетился и вскоре почувствовал: эх, сорвалась...

Ладно, в конце концов, я здесь не ради рыбы, а ради отдыха. Всё равно готовить рыбу так, как мать умела, больше некому. А мать умерла от ковида минувшей зимой. Проклятые пендосы, по сути дела, извели её при помощи своей засланной заразы, хотя лука и чеснока за весь прошлый год мы с ней съели раза в три больше обычного. Ух... Как подумаю, в горле першить начинает.

Ну ладно.

Я опять закинул удочку. Расслабился. Вдохнул полной грудью чистый деревенский воздух и стал думать о том, что могло бы быть, если бы Сталин своевременно расстрелял Хрущёва и его шайку. Внутри разливались приятный покой, отрешённость от суеты и чувство неминуемой победы над Пендостаном. Мне стало так хорошо и я так расслабился, что даже чуть было не и заснул прямо там. К счастью, рыба не дала спать: снова клюнула!

Я с удовлетворением проследил, как поплавок скрылся под воду, дёрнул в сторону, с восторгом ощутил сопротивление и принялся вытаскивать...

И тут случилось нечто.

В момент, когда рыба, как мне казалось, должна была перейти из озёрной стихии в воздушную, раздался странный звук, напоминающий звон какого-то колокола, а я чуть не ослеп от непонятного сияния. Золотистый свет бил во все стороны с такой силой, что я не мог смотреть на воду. Казалось, будто из озера вынырнуло ко мне ещё одно солнце. Пришлось отвернуться. Но удочку всё ж из руки я не выпустил.

— Не губи меня, Иван! — вдруг прозвучало у меня из-за спины. — Отпусти по добру, по здорову!

— Ты кто? — опешил я.

— Я Рыбка Золотая, — отвечал чудесный голос. — Отпусти, а я желание исполню!

— Что, любое? — я от удивления аж закашлялся.

— Любое. Хочешь, кашель вылечу?

— Я не болею, — сказал я и снова закашлялся. — Это просто так, от неожиданности. Что, ты правда можешь исполнить моё желание? Даже если я попрошу что-то нереальное?

— Могу, — сказала Рыбка. — Ты только отпусти меня, Ванюша, поскорее!

Я не стал тянуть резину, спрашивать, откуда она знает, как меня звать, и тратить время на другую ерунду. Просто сразу сказал:

— Сделай так, чтобы я попал в прошлое, к Сталину!

— Точно этого хочешь? — спросила рыбёшка. Её голос был немного удивлённым.

— Точно, точно!

— Я могу сделать так, чтобы кончилась пандемия.

— Не надо. Пандемий не существует. Давай к Сталину.

— Я могу воскресить твою мать.

— С этим я сам разберусь, если буду у Сталина, — ответил я.

— Могу мир во всём мире...

— Ерунды не предлагай! — Я начал злиться. — Я тебя изжарю, если будешь умничать.

— Ну, к Сталину, так к Сталину, — ответила владычица морская. — Куда тебя? В Кремль? В сорок первый?

— Нет, там меня пожалуй что мгновенно арестуют... Слушать точно не будут. В то время товарищу Сталину не до меня будет.

— Хочешь в Смольный, в семнадцать год, в октябре? Нарком по делам национальностей это не такая уж важная шишка, послушать может, — предложила Рыбка, демонстрируя обширные познания в истории.

— Нет, — сказал я. — Суета там. Бардак. Не послушают. И вообще я ненавижу революции, особенно устроенные на деньги всяких Парвусов и им подобных.

— Решай, Иван, скорей! Я высыхаю!

— Хорошо. Отнеси меня, Рыбка, в село Курейка Туруханского края в тысяча девятьсот шестнадцатый год...

— Ты чокнутый, — послышалось мне.

— Что?

— Да так. Два часа у тебя там на всё, про всё будет. Так что время не теряй.

— А что потом?

— Сюда вернёшься. Ясно?

— Да. Понятно.

— Отпускай уже!

Я, щурясь, повернулся, смотал леску. На ощупь, зажмурив глаза, снял с крючка Золотую и бросил обратно.

В тот же миг, как я услышал плеск, сияние смеркло и неведомая сила подняла меня над полем, над деревней, над страной, над всей планетой, закружила...

Я выронил удочку и отключился.

кому интересно, что будет дальше, заходите сюда (бесплатно), рассказ №4

Комедия получилась гениальной, и её были просто обязаны взять хоть куда-нибудь. Помье был так в этом уверен и так хотел произвести наилучшее впечатление на руководство театров, что даже потратился на грузчиков, которые несколько раз перетащили его на закорках через дорогу с тем, чтобы писатель не запачкал своих башмаков и чулок, пересекая поток чёрной жижи, несущийся по центральной, углублённой части улицы. Увы! Добраться до театра чистым не получилось. Какая-то безмозглая служанка из особняка на Шоссе д`Антен забрызгала Помье нечистотами своих хозяев, выплёскивая содержимое их ночных горшков. Впрочем, это было лишь начало неудач писателя. Несколько минут спустя он сделался невольным участником драки между продавщицами печёных каштанов и разносчицами устриц – просто потому что проходил мимо. Помье помяли не только бока (к чему он уже привык), но и только что выстиранный кафтан с почти новыми, залатанными лишь в двух-трёх местах, штанами. В довершение всех бед его еще и задержала полиция, приняв за разыскиваемого воришку: уж очень походило описание преступника на Помье: "Рост пять футов два дюйма, возраст – около пятидесяти лет, лицо одутловатое, брюхо толстое, нос картошкой...". Два часа пришлось просидеть в полицейском участке. К тому времени, как всё разъяснилось, и Помье освободили, он уже не верил ни в себя, ни в свою пьесу, ни в то, что ему еще может повезти сегодня. Так оно и вышло. Все театры, один за другим, отклонили комедию. Её даже не приняли к рассмотрению.

По дороге обратно, на одной узкой улочке, Люсьена чуть было не задавила карета. Писатель в последний момент успел прижаться к стене дома и отделался тем, что был всего лишь облит грязью, разлетающийся из-под колёс экипажа каких-то знатных господ. Домой, в мансарду трехэтажного доходного дома в тупичке Собачьей Канавы, неподалёку от рынка Невинных и бывшего кладбища, Помье вернулся в наихудшем виде и наихудшем расположении духа, какие только можно вообразить. Тереза, сходу обо всём догадавшись, встретила его неприветливо. От вчерашнего любовного пыла не осталось и следа.

–Не взяли? А я о чём говорила!? – принялась ворчать женщина. – Пора тебе браться за нормальную работу, Люсьен! Виданое ли дело: целый день скрипеть пером, портить зрение, а потом ещё шататься по театрам, чтобы получать отворот-поворот! За время в тюрьме ты совсем утратил навыки жизни в Париже! Что, от помоев уворачиваться разучился? Посмотри, на кого ты похож! Опять стирать! Как будто у меня без тебя стирки мало!

Всё свободное место в каморке писателя было завалено тюками с бельём. Тереза Троншар служила прачкой. Она и сейчас разговаривала с Люсьеном, полоща в корыте ночную рубашку очередного торговца или аристократа. Прачкой были мать Терезы, её бабушка, прабабушка и все предки по женской линии. Стала бы ею и дочь, выйди Тереза замуж и перестань сдавать нажитых от Помье детей в сиротский приют. Увы! Писатель уже больше десяти лет жил с девицей Троншар, но венчаться категорически отказывался.

–Говорят, барон де Пальмароль ищет лакея. Сходил бы, разузнал, что ли, – заметила Тереза, продолжая свою работу. – И работа не пыльная, и верные деньги, и жить, глядишь, можно будет, в особняке, за квартиру платить не надо...

–Я не лакей! – разозлился Помье. – Сколько тебе повторять!? Я не лакей и не унижусь до этого звания! Ты хочешь, чтобы я закопал свой талант в землю, чтобы бросил перо и принялся прислуживать богатому бездельнику вместо того, чтобы бичевать пороки и прославлять добродетели?!

–Да кому они сдались, твои пороки?! Скоро нам платить за жильё, дрова на исходе, одежда совсем истрепалась, а ведь надо ещё и на что-то есть! Я снова должна содержать нас обоих?! Ещё немного, и я околею от бесконечной работы! – пожаловалась прачка, демонстрируя свои красные, с потрескавшейся кожей, руки.

–Ну, Тереза, ну, милая! Подожди ещё немного! – промурлыкал писатель. – Моя слава уже близко, я это чувствую! В тюрьме я уже побывал, а это полдела! Скоро люди будут говорить: "Кто такой этот Помье? Он сидел в Бастилии, как Вольтер! Наверное, он написал что-то интересное!". Клянусь, не пройдёт и года, как ты увидишь рецензию на моё сочинение в "Меркурии"!

–Да плевать я хотела на все твои рецензии! Ты, что, забыл, что я не умею читать!?

–Я научу тебя, милая!

–В моём возрасте уже поздно учиться таким вещам. Скоро я буду совсем старухой, Люсьен. Ещё пара лет – и о материнстве можно забыть... А ведь когда тебя забирали в Бастилию, я была беременна! И ты даже не интересуешься, что случилось с этим ребёнком!

–Ты его подкинула? – равнодушно спросил писатель.

–Нет, чёрт возьми! Мне осточертело подкидывать детей, так и знай! У всех моих сестер уже огромные семьи, одна я живу при тебе на птичьих правах, без мужа и без детей! Я решила оставить этого ребёнка, понятно?!

–Ну и где же он?

–Умер, чёрт побери!!! Умер из-за того, что у меня кончилось молоко! Я и сама едва не околела этой зимой, пока ты отдыхал в своей тюряге! Даже не представляешь, чем мне пришлось заниматься, чтобы прокормиться и обогреться! Дошло до того, что моя полоумная мамаша написала на меня заявление в полицию, что я, мол, не блюду девичью честь и веду предосудительный образ жизни.

–Так тебя тоже арестовали?

–Я провела в тюрьме неделю, сразу после Рождества. Мать очень быстро поняла, что содержать меня за решёткой придётся ни кому иному, как ей, и принялась хлопотать о том, чтобы меня выпустили. Хотя, чёрт возьми, я не отказалась бы посидеть там подольше! В тюрьме, по крайней мере, не надо стирать и стоять в очередях за хлебом!.. Кстати, там, под крышкой, есть немного крольчатины. Съешь, пока не испортилось. Я решила, что в честь твоего возвращения можно позволить себе немного мяса. Купила остатки от остатков ужина маркиза де Буффле.

–Скоро нам не придётся довольствоваться остатками от остатков! – заверил Помье свою "половину", выбирая ту из косточек, на которой осталось хоть сколько-то мяса. – Мы сможем покупать остатки прямо из дома маркиза!

–Что-то не верится, – вздохнула Тереза. – А когда ты на мне женишься?

Писатель поперхнулся.

–Мы же уже говорили об этом добрую сотню раз! И ты согласилась жить со мною невенчанной!

–Согласилась-то согласилась, но я думала, что ты всё равно когда-нибудь на мне женишься. Неужели тебе не хочется иметь семью и деток, а, любимый?

Помье стиснул зубы от злости. И почему ему попалась такая бестолковая женщина!? Вот Руссо всю жизнь прожил невенчанным со своей подругой – даром, что тоже Терезой! – так она ему и слова не сказала! И детей их он всех сдал в сиротский приют! Вот и стал великим писателем. Разве можно сочинить что-нибудь гениальное, если под боком пищит один ребёнок, за штанину тянет другой, а третий требует хлеба и молока!?.. Но нет, такой дремучей женщине, как Тереза, ничего этого не понять. Она даже и о Руссо ничего не знает: сколько ни пробовал Помье объяснить подруге, что за гениальным автором тот был, – всё бесполезно.

–Вечно талдычишь одно и то же, – буркнул писатель. – Лучше бы время по часам узнавать научилась.

–В моём возрасте уже поздно учиться таким вещам, – вздохнула Тереза. – Подлей-ка мне кипяточку.

Помье покорно снял с печи ведро с горячей водой и вылил половину его корыто.

–Кстати, утром, пока тебя не было, – вспомнила женщина, – сюда заходил один тип.

–Заказчик? – встрепенулся литератор. – Это не тот, для которого я написал пасквиль про королеву?

Непристойное сочинение про Её Величество, за которое Помье и оказался в тюрьме, было заказано неким неизвестным человеком, явившимся к литератору в маске и пообещавшему хорошо заплатить. Денег автор так и не дождался. Единственным утешением для писательского тщеславия стало то, что в течение недели пасквиль читали на всех перекрёстках Парижа... ну и заключение Бастилию, позволявшее уподобиться столпам Просвещения.

–Держи карман шире! – усмехнулась Тереза. – Тот прохвост здесь больше не появится, и не мечтай! Сегодняшний оставил тебе записку: вон она, на столе. Надеюсь, это не заказ очередной антиправительственной дребедени, за которую ты снова загремишь за решётку!

–Почему ты раньше не сказала?! Наверняка там что-то важное, – принялся ворчать литератор, разворачивая послание.

Прочитав несколько первых строк, он забыл и о Терезе, и о бесчестном заказчике, и о сегодняшних неудачах. Вот что за записку получил Люсьен Помье:

"Сударь! Быть может, Вы меня давно забыли, и моё имя поначалу ничего Вам не скажет. Однако я льщу себя надеждой, что по некотором размышлении Вы всё же восстановите в своей памяти сцену нашего столь неожиданно начавшегося и столь печально кончившегося ужина в стенах Бастилии. Итак, моё имя – Ходецкий. Во Франции меня знают как Кавальона. У меня есть и другие имена, известные в большей или меньшей степени. То из них, коим меня нарекли при крещении, я охотно поведаю Вам, уважаемый Помье, при личной встрече. В Вашей воле решить, состоится эта встреча или нет.

Помните ли Вы, сударь, роковой рассказ нашего бедного друга Феру, над которым сам он имел несчастье потешаться? Без сомнения, да. История о дарующем всевластие заклинании тамплиеров, кое необходимо трижды произнести "в столице столиц в царском дворце под сенью веры", и свиток с коим хранится в инкрустированной раковинами шкатулке у мадам де Жерминьяк, не могла не запасть Вам в душу. Быть может, Вы даже лелеете план раздобыть этот свиток? Человеческой натуре свойственно желание обладать всем самым лучшим, так что желание Ваше, с точки зрения разума, отнюдь не предосудительно. Но исполнимо ли оно? И да, и нет.

Почему же нет? – спросите Вы. Да будет Вам известно, что месяц назад достопочтенная мадам де Жерминьяк отдала Богу душу. О причинах её смерти ходят самые разные слухи. Весь свет горит нетерпением сыскать убийцу – подлинного или мнимого. Тем временем, внучка мадам, прелестная девушка восемнадцати лет от роду, уже вернулась из монастыря, где воспитывалась, и вступила во владение наследством. Немудрено, что в городе появилось немало искателей руки мадемуазель. И знаете ли, сударь, кто первый среди них? О, трепещите же! Я Вам скажу! Сей ловкий ухажёр ни кто иной, как наш общий знакомый – виконт д`Эрикур, устроитель злосчастного пира и убийца Феру! Откуда мне известно, что Феру убил именно он? – желаете Вы спросить. Очень просто, Помье! Кто ещё мог совершить это злодеяние, коль скоро это были не я и не Вы?

Итак, д`Эрикур в двух шагах от руки внучки мадам Жерминьяк и от её палестинского сокровища. Поспешность, с которой он сделал предложение (а говорят, что это случилось всего через пару дней после его возвращения из Бастилии!) не оставляет сомнений: виконт женится не по любви, его цель – это свиток тамплиеров! Бог мой! Даже страшно представить, чего может натворить этот алчный и жестокий человек, этот бесчестный убийца, когда обретёт желаемое всевластие! Впрочем, представим на секунду, будто бы это не д`Эрикур отравил нашего рассказчика – что с того? Неужели потомки Жака де Моле столько лет берегли палестинский свиток затем, чтобы им завладел какой-то светский хлыщ, какой-то щёголь, купающийся в деньгах и уже пресытившийся всеми возможными удовольствиями!? Моё сердце трепещет при мысли об этом! Не справедливей ли было бы, если бы заклинание досталось честным людям, порой влачащим жалкое существование, но добродетельным и чистым душой, словом, таким, как мы с вами?! Не справедиливей ли было бы, если бы заклинание помогло законному государю вернуть себе трон, похищенный узурпаторами?! Вы, без сомнения, желаете знать, о каком короле идёт речь. Но тут я умолкаю. Бумаге нельзя поверять таких тайн.

Итак, Помье, исполнимо ли наше – да, теперь я решусь сказать именно так – "наше"! – желание получить заветный свиток, который, без сомнения, существует, и за которым скоро будет охотиться весь Париж? Да, отвечу я! В том случае, если мы объединим свои силы. Как только вы получите это письмо, заклинаю Вас, сударь, поспешите ко мне! Я живу на улице Папийон, в доме Карбино, на первом этаже и приму Вас в любой час, в любой день недели. Свой план я могу изложить Вам только с глазу на глаз.

Засим остаюсь, покорнейший и вернейший слуга Ваш, Ходецкий".

–Что там? – спросила Тереза.

–Да так... Ничего... Это новый заказ, – растерянно пробормотал литератор.

–Опять заказ?! – всплеснула руками женщина. – Смотри, как бы тебя снова не облапошили!

–Нет-нет, – пробормотал Помье, спешно натягивая кафтан. – Это совсем другое дело... На этот раз... Словом... Потом объясню...

–Ты куда на ночь глядя?

Помье не ответил. Он уже бежал вниз по лестнице, ощупью пересчитывая в кармане последние су на извозчика. До улицы Папийон можно было бы, конечно, дойти и пешком, но Ходецкий велел торопиться! Необычайное радостное предвкушение вдруг захватило Помье: теперь он был уверен, что до славы и богатства уже рукой подать.

До улицы Папийон литератор добрался уже в сумерках. Жилище Ходецкого, и без того овеянное таинственностью своего обитателя, казалось в полумраке ещё более загадочным. Служанка домовладелицы указала Помье путь к квартире того, кто жил под фамилией Кавальон.

–Неужто вы не боитесь ходить к такому человеку? – произнесла она едва слышно перед тем, как исчезнуть.

–Я должен бояться?

–Месье Кавальона многие опасаются. Что до меня, то я всегда трепещу, когда вижу его!

–Отчего же?

–Говорят, он имеет власть как над живыми, так и над мёртвыми.

–Не понимаю, о чём это ты говоришь?

–Не понимаете? Так вы, видать, ещё ни разу его и не видели, сударь? Всякий, кто хоть несколько минут разговаривал с Кавальоном говорит, что это не простой человек...

–Да что же в нём непростого?!

–Простите меня... Я не смею говорить... Боюсь, как бы наш могущественный жилец не покарал меня за излишнюю болтливость... – потупившись, служанка замерла.

Помье понял, чего она ждёт, и сунул в маленькую девичью ручку, покрытую ципками, последнюю медную монету.

"Ни разу не видел! – повторил он про себя. – Ну и ну! Ведь я же добрых два часа просидел с ним бок о бок! Впрочем... Я не очень хорошо рассматривал этого Кавальона... Может статься, действительно что-то не углядел в этом человеке. Бьюсь об заклад, во всём этом кроется какая-то тайна, и мне не терпится её разгадать!"

Однако до разгадок было далеко, а вот новые загадки появлялись на каждом шагу. Едва Помье занёс руку над дверью квартиры Кавальона, чтобы постучать, как она открылась сама собой. Ошарашенному писателю показалось, будто перед ним вход в иную вселенную: из полумрака, царившего в обиталище таинственного жильца, лились звуки чудесной мелодии, воздух за дверью был напоён удивительным благоуханием восточных ароматов – даже лучше, чем духи, которыми брызгался в тюрьме виконт д`Эрикур, и запах которых литератор ещё не забыл. Помье шагнул на порог и едва не столкнулся лбом с высоким стройным лакеем, неподвижно стоявшим у входа. Чуть поодаль вежливо склонил голову ещё один слуга. Ни тот, ни другой не проронили ни слова, когда писатель тихонько прошёл мимо них. Попривыкнув к темноте, он различил в глубине передней двух прекрасных девушек, одетых восточными одалисками. В позах обеих выражались смирение и покорность. "Надо же, сколько у Кавальона прислуги! – подумал Помье. – Да какой необычной, какой вышколенной! Никто из этих ребят не потребовал у меня чаевых. Видать, хозяин платит им немало! Да, чёрт возьми, судя по всему, он богаче, чем я думал раньше!".

Стоило писателю подумать о Кавальоне, как тот появился: важный, степенный, одетый в турецкий халат и тюрбан, благоухающий неизвестными травами. Молча, не сводя с гостя пристального, испытывающего взора, ввёл его в свой кабинет. У Помье глаза разбежались: чего тут только не было! Настоящая восточная сокровищница! Персидские ковры по всем стенам, величественный кальян, изображения русских святых с привешенными к ним разноцветными стеклянными амулетами, несколько рядов расставленных по полкам остроносых турецких тапочек, павлиньи и страусиные перья, статуэтка толстого китайского божка, изящные арабские кувшины и ещё какие-то экзотические сосуды, похожие на медные вёдра с ручками по бокам и краником посередине – их назначенья писатель не смог уяснить, очевидно, они служили каким-то магическим целям. В том, что Кавальон занимается магией, сомневаться уже не приходилось: стеклянный шар на столе и человеческий череп возле него говорили сами за себя... Но откуда всё-таки льётся эта удивительная музыка? Помье оглядывался, тщетно пытаясь обнаружить её исполнителя. Нет, видно, и тут без магии не обошлось!..

кому понравилось, вот тут весь роман бесплатно

https://author.today/work/220063

Ждать пришлось долго. Кавальон провёл около двух часов, оглядывая залу в тщетной надежде увидеть инкрустированную раковинами шкатулку, о которой говорил Феру, изучая надписи на корешках немногочисленных книг и гадая, выйдет ли мадам Жерминьяк.

Наконец, она появилась – сухая, едва переставляющая ноги, со множеством морщин, которые не скрывал даже дюймовый слой пудры, наложенный на лицо, шею и грудь. Макияж был ярче, чем можно себе представить, число мушек превосхдило все разумные пределы. Старомодное, поношенное платье, невероятно вытянутое по бокам и плоское сзади и спереди, должно быть, ещё помнило времена маркизы де Помпадур. Высоченную причёску мадам венчал корабль, подобные которому Кавальону приходилось видеть только в далёком детстве.

Преодолев минутное замешательство, визитёр соскочил с кресла и поспешил прильнуть губами к сморщенной ручке мадам.

–Так значит, вы друг господина де Пальмароля? – произнесла хозяйка скрипучим голосом, подслеповато щурясь на Кавальона. – Вот уж не ожидала, что он однажды обо мне вспомнит!.. Зачем он прислал вас?

–Сударыня! – Кавальон постарался придать своему взгляду такие восхищение и подобострастие, на которые только был способен. – Господин Пальмароль всегда помнит о вас и шлёт вам нижайший поклон! Но я отнюдь не его протеже, как вы могли подумать. И пусть мой скромный кафтан не вводит в заблуждение просвещённейшую из парижанок!

–Но кто же вы? – воскликнула Жерминьяк, переводя мутный взгляд, в котором читались признаки старческого слабоумия, с камина на диван, а с дивана на Кавальона.

–Присядемте, мадам! Я расскажу всё по порядку.

Старуха опустилась на обитый розовой материей диван и с удивлением принялась внимать истории, которую Кавальон начал, ни больше ни меньше, со своего рождения. На этот раз о Польше не было ни слова. Гость поведал, что происходит из знатного трансильванского рода, но с младенчества оказался отдан на воспитание чужим людям. Затем последовал рассказ о годах учёбы, выборе жизненного поприща, жестоких интригах, разочаровании в людях, удивительных путешествиях...

–Но кто вы? – вновь и вновь переспрашивала мадам. – Назовите мне своё имя! Ведь вы в действительности не Кавальон, как я понимаю?

–Терпение, сударыня, и вы будете вознаграждены! Быть может, через несколько минут вы сами назовёте мне моё имя! А пока что вернёмся к рассказу... Итак, исходив Англию вдоль и поперёк, я, в конце концов, сел на корабль и неделю спустя оказался в Швеции.

–В Швеции! – ахнула Жерминьяк.

–Но там я не собирался задерживаться. Путь мой лежал дальше, в Россию. Прибыв в Петербург, я первым делом навестил императрицу Екатерину и сообщил ей, что собираюсь направить свои стопы в Сибирь. При дворе мне немало обрадовались. Они как раз искали просвещённого человека, не боящегося мороза, которого можно было бы направить в самый отдалённый уголок страны. Дело в том, что у императрицы зародился план цивизовать живущих в Сибири дикарей...

–В Сибири живут люди?

–Да, мадам. И дабы научить их грамоте, Екатерина подыскивала подходящего человека, коего и обрела в моём лице. Я заверил её, что не пройдёт и года, как её узкоглазые подданные, одетые в шкуры животных, заговорят по-французски не хуже самого знатного парижанина. Мне выдали сани, и я отправился в путь. Каких только трудностей не пришлось мне преодолеть в течение этого путешествия! Русская зима оказалась в сто раз суровее нашей нынешней зимы, мадам! Птицы на лету падали замертво, волки обращались в ледяные глыбы, которые не мог растопить даже огонь! Впрочем, пару раз мне всё же пришлось столкнуться с дикими животными. В окрестностях Москвы на мои сани набросилась стая свирепых медведей. Извозчик в страхе бежал, местные жители, вопя от ужаса, попрятались в свои шалаши. Что мне оставалось делать?! Я вспомнил каббалистическое заклинание из "Малого ключа Соломона"...

–Так вы знакомы с Каббалой?

–У меня высший градус в ложе Девяти сестёр, мадам, а, кроме того, я брал уроки алхимии у самого Парацельса! И заклинание помогло мне раскидать одного за другим пятнадцать разъярённых русских медведей.

–Поразительно!

–Благодарю вас! Однако, продолжим. Стуча зубами, потеряв извозчика и несколько лошадей, питаясь одними шишками и кореньями, я всё-таки добрался до Сибири. По пути я основал восемь железоделательных заводов и два университета, обнародовал несколько декретов Екатерины, отменяющих крепостное право, и спас от разбойников прекрасную девушку, оказавшуюся впоследствии внебрачной дочерью покойной императрицы Елизаветы. Прибыв на место, я немедленно приступил к обучению аборигенов.

–И вы выполнили свою миссию? Я и не знала, что в Сибири говорят по-французски!

–Увы, нет, мадам! И виной тому – чары Венеры. Я полюбил прекрасную сибирячку, но на наше несчастье она приглянулась ещё одному человеку – императорскому наместнику, генерал-интенданту Перми. Он принялся интриговать против меня. Я оказался в опале. Под страхом смерти мне было велено покинуть пределы Российского государства.

–И это несмотря на всё, что вы для него сделали?!

–Да, мадам. Ведь королевская благосклонность – вещь переменчивая. Мне пришлось бежать в Китай.

–Так вы говорите и по-китайски?

–Один старый брамин, нашедший последний приют в замке моего воспитателя, научил меня этому наречию. Извольте удостовериться. Ом мани падме хум. С китайского это переводится как "вы очаровательны, сударыня".

–Боже мой, вы мне льстите!

–Ничуть.

–Тысячу лет не слышала ничего подобного!

–Вина в этом лежит не на вашей внешности, которую я бы назвал блистательной, а на дурных манерах и нелюбознательности нынешних парижан.

–О, как вы правы, сударь! В наше время нравы уже не те. Повсюду эта грубая мебель на римский лад, эти странные костюмы, подражающие одеждам прислуги, эти разговоры о политике... Говорят, теперь модно не носить парика и не пудрить волосы. Подумайте, что за дикость! Боюсь, что настоящее изящество ушло от нас вместе с Монтескье и Вольтером. Я до сих пор их оплакиваю... Впрочем, вернёмся к рассказу! Мне не терпится узнать, чем же вы занимались в Китае и кто вы, в конце, концов?

–В Китае мне пришлось заниматься самым примитивным трудом. Я поступил в услужение к одному мандарину и строил для него пагоды, выращивал ананасы, служил пастухом при огромной стае очаровательных обезьянок.

–И это – несмотря на ваше происхождение?!

–Китайцам ничего неизвестно о европейских титулах, мадам.

–Какая дикость! Как же вы оттуда выбрались?

–За короткое время я в совершестве овладел техникой изготовления фарфора и вскоре стал одним из самых прославленных мастеров в Китае. Прежде никому из китайцев не приходило в голову мастерить чайные чашки во вкусе Марии-Антуанетты. Я был первым, и мои изделия шли нарасхват. Вскоре я скопил достаточно денег, чтобы построить собственный корабль.

–Должно быть, морской путь из Китая во Францию занял не меньше года!

–Я не спешил во Францию. Мне еще хотелось посмотреть мир. Я пересёк Тихий океан и оказался в Америке.

–Не удалось ли вам поучаствовать в войне за независимость?

–Ещё как удалось! Прибыв в Соединённые штаты, я моментально встал под ружьё. Разве можно было не поддержать американских инсургентов, этих величайших борцов за свободу и права человека!? Любой просвещённый человек сделал бы на моём месте то же самое! Я разил англичан направо и налево, рассылал по всей земле письма с призывами выступить на стороне американцев, помогал Джефферсону писать "Декларацию независимости". Меня хотели даже сделать послом во Франции, но я в последний момент отказался, предложив вместо себя Франклина.

–Вам не хотелось обратно в Европу?

–В то время Европа казалась мне всего лишь эпицентром деспотизма и мракобесия. Я решил обосноваться в Америке и жить вдали от королей и папы, уважая права человека и наслаждаясь справедливыми законами. Для этого я приобрёл хлопковую плантацию и тысячу негров, которые должны были её обслуживать. Жизнь плантатора была нестоящим раем. Управление рабами не отнимало у меня много времени, так что я полностью посвятил себя магии и алхимии. Поиски философского камня привели меня к мудрому вождю одного индейского племени.

–Неужели индейцам ведома алхимия? Я почитала их полными дикарями!

–Я тоже пребывал в плену подобного заблуждения, покуда не встретился с Зорким Глазом. В обмен на нитку бус и двадцать третий том Энкциклопедии Дидро и д`Аламбера вождь открыл мне тайну взаимопревращения металлов.

–Я удивляюсь всё больше и больше! Выходит, сударь, вы способны делать золото?!

–Я сделал его для себя несколько сотен фунтов, мадам.

–Боже правый! Так вы богач!

–Моё главное богатство – это мои знания. Золото быстро опротивело мне. Я не мог наслаждаться им в одиночестве. Секрет взаимопревращения металлов должны были узнать европейские государи, ведь богатство королевства – это богатство подданных, не так ли, мадам?

–Разумеется! И вы вернулись в Старый свет!

–Мой корабль причалил к пристани Лиссабона. Увы, португальская королева Мария не захотела меня выслушать! Я отправился в Испанию, попутно разоблачая Инквизицию и издавая памфлеты против церковного мракобесия. Но и в Мадриде мой секрет никого не заинтересовал. Я проехал всю Францию, побывал в Генуе, Венеции и Тоскане, посетил владения Габсбургов, но ни один государь так и не проявил интереса к моему открытию!

–Боже мой! Возможно ли это? Короли отказывались брать золото, которые вы буквально подносили им на блюде?

–Увы, сударыня! Деспотизм слеп как к народной нужде, так и к возможности эту нужду облегчить! Я был в отчаянии. Подумать только: иметь в руках средства для водворения всеобщего благоденствия и быть не в состоянии им воспользоваться!

–Вы могли изготавливать золото и раздавать его беднякам.

–Поначалу я так и делал. Мне казалось, что я делаю добро, но вскоре я увидел, как оно обращается во зло. Я не мог в одиночку производить достаточно золота для удовлетворения потребностей всех обездоленных, а, узнав, что у одного из их собратьев появились деньги, другие нищие немедля убивали его, чтобы завладеть вожделенным металлом. Мои подарки породили множество преступлений. Увидев это, я окончательно понял, что настоящую пользу мой рецепт принесёт только тогда, когда окажется в руках законного государя.

–Но вы так и не добились своего?

–Когда неудачи привели меня в такое отчаяние, что я был готов от огорчения проститься с жизнью, в горах родной Трансильвании мне повстречался странствующий философ. Мы вели долгие задушевные беседы о Каббале, о животном магнетизме, о воздухоплавании, о правах человека и великой роли общества Вольных каменщиков в деле их утверждения. Я обмолвился о своём тайном рецепте. Философ внимательно выслушал меня, похвалил за то, что я пекусь об общественном процветании и посоветовал создать свой алхимический орден. В одиночку мне не удастся достучаться ни до одного из государей, но если я обзаведусь последователями, то они еще до наступления нового столетия создадут Соединённые Штаты Европы во главе с просвещенным государем, выплавляющим золото для своих счастливых подданных. Особую роль в этом ордене, предрек мой новый друг, надлежит сыграть женщине.

–Женщине? Вот так новости! А ведь ни мудрецы, ни политики никогда не придавали особенного значения нашему полу! Считается, что женщины созданы лишь для вынашивания детей и услаждения сильной половины человечества.

–Это устаревшие представления, сударыня! Лично я уверен, что в скором времени женщины не будут уступать нам ни в науках, ни в искусствах! Кроме того, в предсказании моего друга-философа не приходится сомневаться. Он предрёк множество вещей: и рождение детей у Его Величества, и войну русских с турками, и перемену парижских мод, и даже собственную кончину.

–Как?! Он умер?

–Мой друг скончался ровно через год после нашего знакомства, как он сам и предсказывал. Лёжа на смертном одре, он велел мне не прекращать своих поисков до тех пор, пока я не отыщу самой просвещённой женщины в Европе и не сделаю её своей ученицей с тем, чтобы впоследствии она поведала тайну создания золота всему миру.

–И вы нашли её?

–Я искал её в Пфальце и Баварии, Гессене и Саксонии, Австрии и Тироле. В поисках её я посетит Краков, Ригу и Тешин. Я спросил о ней в каждом из швейцарских кантонов. Я встречался с лучшими людьми Пьемонта и Савойи, чтоб поговорить об этой женщине. И всюду мне отвечали, что я должен ехать во Францию, к мадам Жерминьяк!

–Бог мой! Не ослышалась ли я!?

–Всё верно, сударыня. Вы – та, кого я искал! Вы – просвещённейшая женщина Старого света, вы – единственная из смертных, кто достоин узнать секрет получения золота, вы – будущая основательница Соединённых Штатов Европы!

–Поверить не могу! Но кто может знать обо мне за пределами Франции, за пределами Парижа!?

–Ваша скромность украшает вас, мадам, однако она излишня. Не вы ли были ближайшей подругой мадам дю Дефан, не вы ли помогали славе Вольтера, не вы ли – лучшая ученица Калиостро и единственная любовь Казановы?

При упоминании последнего имени из морщинистой груди мадам вырвался вздох.

–Из ваших уст вылетают драгоценнейшие для меня имена! – воскликнула старуха.

–Не вы ли потомица достославного Жака де Моле, последнего магистра ордена тамплиеров, известных ныне под именем франкмасонов и споспешествующих установлению царства Разума на всей земле? – продолжал Кавальон.

–Вам и об этом известно!.. Но неужели я действительно самая просвещённая женщина Европы? Ведь Париж давно меня забыл, меня давно уже никуда не приглашают, я столько лет не выхожу в свет и не знаюсь с людьми!

–Виной тому скудоумие парижан, которым нет ни до чего дела! Верно говорят, что нет пророка в своём отечестве, мадам! Но как я счастлив, что мы наконец встретились! Ведь вы не откажетесь стать моей ученицей и сберечь секрет взаимопревращения металлов для потомков? – произнося эти слова, Кавальон уже не сидел на диване подле старухи, а стоял перед ней в позе древнеримского оратора, увлеченный собственным красноречием.

Жерминьяк смотрела на него глазами, полными обожания. Даже через пудру было видно, как она раскраснелась. Два высохших мешочка в декольте взволнованно вздымались. Обтянутые морщинистой кожей костлявые пальцы, унизанные перстнями, мелко тряслись.

–Сударь! – произнесла мадам дрожащим голосом. – Я была бы счастлива стать соучастницей ваших алхимических штудий! Поверьте, что это величайшая честь для меня, наиволшебнейшая мечта, которую только можно представить! Но смогу ли я? Сударь, поглядите на мою немощь! Мне недолго осталось жить. Как же я могу стать вашей ученицей, когда вы молоды и полны сил, а я – дряхлая старуха?

–Вам кажется, что я моложе вас, мадам? – улыбнулся Кавальон. – А что, если я скажу, что это не так? Я ведь назвал лишь место своего рождения, но не дату. Так знайте же, мадам, что скоро мне исполнится четыреста два года!

–О-о-о! – только и смогла вымолвить Жерминьяк.

–Я умею плавить бриллианты, умею улучшать драгоценные камни, знаю лекарство от всех болезней, – продолжал Кавальон. – Несколько лет назад по Европе прошёл слух о моей смерти. Его автором был я сам. Мне не хотелось афишировать своих поисков.

–Так вы...

–Теперь, мадам, вы сами можете назвать моё имя!

–Вы граф Сен-Жермен! – простонала старуха.

–Да, мадам. Я перед вами.

Жерминьяк, исполненная восторга, вскочила с дивана и попыталась упасть на колени перед своим кумиром. Больные суставы и сам кумир не дали ей этого сделать.

–Ну будет вам! – проговорил алхимик, помогая мадам подняться. – Между просвещенными людьми такие жесты ни к чему! Вернёмтесь-ка на диван.

Учитель и ученица водворились на прежнее место.

–Граф, вы могли бы улучшить мои бриллианты? – первым делом спросила старуха, как только её седалище вновь оказалось на розовой обивке.

–Это не составит для меня ни малейшего труда.

–В таком случае, я распоряжусь немедленно принести их!

–Для превращения мне понадобится неделя.

–Превосходно. Шарлотта! Шарлотта!!!

–Постойте, мадам. Будет лучше, если слуги ничего не будут знать о нашем знакомстве. На первое время мне хотелось бы сохранить его в тайне. До тех пор, пока секрет взаимопревращения металлов не передан вам, наш алхимический орден особенно уязвим. Если о нас узнают церковники...

–О, да, понимаю! Но, в таком случае, когда же состоится передача вашего тайого знания?

–После того, как вы будете полностью к этому готовы, мадам!

–Сколько же времени это займёт?

–На подготовку обычной женщины ушли бы годы, но столь просвещённую даму как вы я смогу подготовить всего за месяц.

–Начнёмте немедленно, сударь! Я готова внимать вам прямо сейчас.

–Похвальное рвение! – Кавальон еще раз поцеловал ручку мадам. – Должен признать, что восхищаюсь вами всё больше и больше. Однако внимать ещё рано. Прежде чем заниматься вашим разумом, я должен подготовить ваше тело.

–Тело?

–Я должен омолодить вас, мадам.

Старуха схватилась за сердце.

–Вам плохо, сударыня? – испугался Кавальон.

"Уж не переусердствовал ли я?"– подумал он испуганно.

–Ах, нет... Мне уже лучше... Но я чуть было не лишилась чувств от радости, милый учитель! В один день исполнились все мои тайные мечтания – встретить Сен-Жермена, постичь тайны алхимии, вернуть молодость! Моё старое сердце с трудом переносит столько эмоций!

–Очень скоро оно перестанет быть старым, мадам!

–Поскорей бы! Так хочется начать прямо сегодня!

–В таком случае, велите приготовить горячую ванну в ваших покоях. Да, и не забудьте о бриллиантах! Я собираюсь приступить к улучшению нынче же вечером. Вы храните свои драгоценности в шкатулке? Уверен, что она инкрустирована с отменным вкусом!

–Сейчас, я вам всё покажу, сударь! – произнесла Жерминьяк.

"Давай-давай", – подумал Кавальон, учтиво помогая ей подняться.

кому понравилось, вот тут весь роман бесплатно https://author.today/work/220063