Кольца на десяти пальцах. Дело Соньки Золотой Ручки
Кузнецкий Мост в Москве в погожий сентябрьский день 1885 года выглядел именно так, как и полагается смотреться главной торговой улице империи: витрины ювелирных магазинов сверкали на солнце, у подъездов дожидались хозяев извозчичьи пролётки, а мимо витрин неспешно прогуливались дамы в шляпках по последней парижской моде, разглядывая чужие покупки с той безукоризненной смесью зависти и благовоспитанности, какая была уместна в приличном обществе.
Магазин Хлебникова, поставщика двора его императорского величества, считался одним из самых солидных на всей улице — сюда приходили не поглазеть, а покупать, и приказчики знали в лицо едва ли не всю платёжеспособную Москву.
Кузнецкий Мост, Москва, конец XIX века
В то утро колокольчик над дверью звякнул, впуская даму лет тридцати пяти, одетую дорого и со вкусом, с младенцем на руках няньки и пожилым господином, назвавшимся её отцом. Дама представилась как Софья Эдуардовна Буксгевден, вдова известной фамилии, и с порога дала понять, что прибыла не ради праздного любопытства: ей нужны бриллианты, притом лучшие из тех, что найдутся в магазине, — на свадебный подарок дочери.
Приказчик, почуяв солидный заказ, рассыпался в любезностях и битый час раскладывал перед посетительницей броши, диадемы и колье, пока та, перебрав едва ли не всё содержимое витрин, не остановилась на гарнитуре стоимостью двадцать две тысячи триста рублей — сумма, которую фабричный рабочий с обычным для тех лет жалованьем в двадцать рублей в месяц копил бы, не потратив ни гроша, без малого сто лет.
Гарнитур упаковали в бархатный футляр, и дама полезла за кошельком, чтобы произвести расчёт, — и тут же, с лёгкой досадой, обнаружила, что второпях забыла нужную сумму дома. Впрочем, она не выказала и тени смущения, а напротив — с той уверенностью, какая свойственна людям, привыкшим, чтобы обстоятельства подчинялись им, а не наоборот, — тут же предложила выход из положения. Она заберёт упакованные драгоценности с собой прямо сейчас, а деньги привезёт следом, через четверть часа: в магазине останутся её отец, нянька и ребёнок — живой залог её честных намерений.
Приказчик перевёл взгляд на респектабельного старика, который рассеянно поглаживал бакенбарды и глядел в окно с видом человека, давно привыкшего к женским тратам, потом на мирно посапывающего младенца — и не увидел ровным счётом никакого подвоха.
В конце концов, что за жулик станет оставлять в залог собственное дитя?
Прошло четверть часа, потом полчаса, потом час. Отец нервно поглядывал на часы, нянька укачивала расплакавшегося младенца, а приказчик, всё ещё сохраняя вежливую улыбку, начал задавать вопросы — и чем дальше, тем менее вежливым становился его тон.
Выяснилось нечто примечательное: старик знал о даме едва ли больше, чем сам приказчик, а нянька и вовсе призналась, что её наняли этим же утром на бирже прислуги, на один день, за самую скромную плату, и что ребёнок ей не знаком. К вечеру того же дня магазин Хлебникова недосчитался бриллиантов на двадцать две тысячи триста рублей, а полиция получила подробное описание дамы, которую к тому моменту уже несколько лет разыскивала по всей Российской империи.
Под десятком разных фамилий. В десятке разных городов. И ни разу — с младенцем на руках.
Девочка из Повонзок
В тесной лавке её отца в местечке Повонзки под Варшавой на полках вперемешку лежали чужие вещи — заложенные шали, серебряные часы, обручальные кольца.
Маленькая Шейндля-Сура с малых лет наблюдала, как приходят должники: сперва с надеждой, потом с мольбами, а чаще всего не приходят больше вовсе. Настоящее имя женщины, которую вся Россия скоро будет знать как Соньку Золотую Ручку, звучало куда скромнее аристократических псевдонимов, которыми она пользовалась в ювелирных лавках.
Шейндля-Сура Лейбовна Соломониак родилась в этом же местечке — по одним источникам, 1 апреля 1846 года, а по полицейским документам, которые десятилетия спустя рассекретит московский Главархив, где-то в начале 1850-х; точная дата, похоже, потерялась где-то между канцелярской небрежностью и позднейшей легендой.
Семья, в которой она родилась, делала деньги не трудом, а оборотистостью: отец промышлял ростовщичеством и скупкой краденого, и дочь с раннего детства усвоила урок, который иные постигают всю жизнь, — деньги идут туда, где их не боятся брать чужими руками. Ремесло оказалось семейным не только по отцовской линии: младшая сестра Фейга тоже выросла в воровку — правда, не столь одарённую и оттого не столь знаменитую.
Софья Блювштейн, около 1870 года
При этом семья не была ни тёмной, ни необразованной. Девочка выучила пять языков, музицировала, недурно пела, разбиралась в моде, манерах и этикете разных сословий — таланты, которые в других обстоятельствах сделали бы из неё превосходную гувернантку или, чего доброго, писательницу.
Вместо этого те же способности превратились в рабочий инструмент аферистки высшего разряда: умение мгновенно перевоплотиться в польскую графиню, немецкую баронессу или скромную докторскую жену, ни разу не сбившись с нужного выговора и нужных манер.
Свою самую первую кражу, как гласит легенда, она совершила ещё в юности — украла бумажник у случайного знакомого. Тот вместо того, чтобы звать полицию, оказался настолько очарован дерзкой воровкой, что впоследствии сам на ней женился. Не самый обычный способ найти жениха — но для Соньки, как ни странно, вполне действенный.
Замуж она вышла рано — за варшавского мещанина Михаила Бреннера, как следует из прошений и полицейских рапортов, — и родила от него дочь Суру-Ривку. Брак этот продержался недолго: то ли муж оказался слишком пресным для её вкусов, то ли она сама была слишком беспокойной натурой, чтобы усидеть на месте домашней хозяйки.
Разведясь, она вскоре вышла замуж во второй раз — за Михаила (в иных бумагах — Михеля) Блювштейна, подданного Румынии, промышлявшего, если верить молве, шулерством за карточным столом; от него и досталась фамилия, под которой она войдёт в полицейские сводки и судебные протоколы половины империи.
К середине 1870-х годов, если верить тем же документам, детей у Софьи было уже четверо — среди них дочери Тауба и Михелина, которым, в отличие от матери, предстояла на удивление благопристойная судьба: обе выросли и стали актрисами оперетты. С шулером они были двумя сторонами одной криминальной монеты: он обыгрывал доверчивых партнёров за карточным столом, она обчищала не менее легковерных ювелиров и попутчиков в вагонах первого класса.
У её прозвища есть две конкурирующие легенды происхождения, и обе по-своему правдоподобны.
По одной версии, учитель музыки в детстве нахваливал её «золотые ручки» за беглость пальцев. По другой, куда менее сентиментальной, прозвище было чистой воды профессиональным термином: похищенные драгоценности она умудрялась прятать под ногтями, одновременно щеголяя доброй дюжиной колец на собственных пальцах — так, чтобы никто и не подумал искать чужое там, где и без того блестело своё.
Дело «червонных валетов»
К середине 1870-х годов Софья Блювштейн уже возглавляла собственную сеть карманников и мошенников, промышлявшую в Варшаве, Минске и Одессе одновременно, — размах, который иная законная торговая контора могла бы счесть завидным.
В один из ноябрьских вечеров 1875 года в дверь её московской съёмной квартиры постучали жандармы с ордером на обыск. Хозяйка впустила их сама, без тени тревоги предложила чаю и с почти искренним любопытством наблюдала, как полицейские перетряхивают шкафы и ощупывают подкладку чемоданов.
«Ключ от этого чемодана, будьте любезны», — ровным голосом попросил старший из жандармов, указав на запертый саквояж в углу комнаты.
«Ах, ну конечно, одну минуту», — с готовностью отозвалась Софья и сама протянула связку ключей, точно радушная хозяйка, приглашающая дорогого гостя пройти в дом.
В свёртке под периной нашлась целая коллекция драгоценностей, включая бриллиантовую диадему, — Софья пожала плечами и заявила, что видит эти вещи впервые в жизни, хотя диадема, как отметил в протоколе один из полицейских, была заботливо завёрнута в носовой платок с её же вышитыми инициалами.
По-настоящему громким стало её второе столкновение с законом — два года спустя, когда Софья Блювштейн оказалась среди участников процесса, вошедшего в историю под названием «дело червонных валетов».
Ещё в 1864 году в России впервые ввели суды с присяжными и открыли залы судов для публики и журналистов — до этого такие дела разбирали кулуарно, без посторонних глаз. Так что сама возможность превратить процесс в общественное зрелище появилась у людей и газет лишь за тринадцать лет до дела Соньки.
Зимой 1877 года на скамье подсудимых Московского окружного суда оказались сразу сорок восемь человек, больше половины из них — потомственные дворяне: всех обвиняли в подделке векселей, обмане ростовщиков и грабеже доверчивых провинциалов.
Роль Софьи Блювштейн в этой истории свелась к одному вечеру, хотя и подготовленному заранее чужими руками. Скромного коллежского асессора Артемьева свели в трактире с неким Засецким; тот познакомил чиновника с «помещиком» Дмитриевым-Мамоновым, предложившим по случаю недорого продать имение.
Дмитриев-Мамонов в ту пору сам жил на квартире у Софьи Блювштейн — туда, после мнимого осмотра земель, новые приятели и пригласили Артемьева обмыть сделку.
Там гость засиделся за бутылкой вина, разомлел от гостеприимства хозяйки и щедро подливаемого коньяка, а очнулся уже под утро — на смятой софе, с раскалывающейся головой и пустыми карманами, откуда пропало более трёх тысяч рублей.
На суде Софья давала путаные показания, ссылаясь то на недавние роды, то на общее недомогание, старательно избегая смотреть в сторону чиновника, и следствию так и не удалось однозначно связать её с преступлением — всё держалось на словах подельников, которые путались сами и с готовностью от них отказывались.
К тому же «валетов» защищали лучшие адвокаты эпохи, и среди них — сам Фёдор Плевако: за три года до этого он с блеском представлял интересы потерпевших на процессе игуменьи Митрофании, настоятельницы московского монастыря, уличённой в подлоге, мошенничестве и растрате, — и с тех пор его имя в судебных кулуарах произносили не иначе как с придыханием.
Фёдор Никифорович Плевако, знаменитый адвокат
Процесс тянулся почти месяц, и всё это время в зале Московского окружного суда яблоку было негде упасть: зрители валили поглазеть на дворян-мошенников, ещё не подозревая, что среди подсудимых сидит будущая знаменитость куда более скандального масштаба — та, ради которой они однажды будут штурмовать этот же зал.
Журналисты старательно записывали каждую деталь: кто во что одет, кто как держится на скамье подсудимых, у кого дрожат руки при оглашении обвинения.
Софья Блювштейн держалась спокойнее многих — то ли природная выдержка, то ли простой расчёт: чем меньше волнения, тем меньше поводов для подозрений.
Так Софья Блювштейн вышла из своего первого крупного процесса, по сути, без единой царапины: сидеть в тюрьме ей не пришлось вовсе. Удачное начало карьеры — но, к сожалению для неё самой, оно убедило её в почти полной собственной неуязвимости, а такая уверенность, как выяснится позже, обходится дорого.
Жена сумасшедшего доктора
В одном из южных городов империи она провернула трюк попроще: выпросила у ювелира минуту наедине с приглянувшимся бриллиантом — «полюбоваться без посторонних глаз», — а вернула футляр уже с искусно подложенным фальшивым камнем.
На этот раз Софью Блювштейн схватили с поличным: приговор 1880 года гласил — лишить всех прав и сослать на поселение в Иркутскую губернию. Сурово на бумаге, но почти бесполезно на деле: не прошло и года, как она бежала из Сибири так легко, будто казённые запреты значили для неё не больше, чем дверь, запертая на честное слово.
На свободе она не стала отсиживаться и очень скоро объявилась в Одессе — городе, который во второй половине XIX века успел заслужить репутацию южной столицы авантюристов всех мастей.
Сюда стекались контрабандисты, картёжники и дельцы попроще, а мягкий морской климат и бойкая портовая торговля создавали для мошенников со вкусом ту самую питательную среду, в которой они плодились как на дрожжах. Именно здесь в 1883 году Софья провернула аферу, которую даже видавшие виды полицейские чины годы спустя пересказывали друг другу с невольным восхищением.
Начала она на два хода вперёд. Сперва явилась на приём к одному из известных в городе психиатров и, поднося платок к глазам, пожаловалась: муж, дескать, помешался на драгоценностях — покупает их день и ночь, разоряет семью, и сладить с этим у неё больше нет сил. Не согласится ли доктор принять беднягу на консультацию, а если понадобится — устроить в лечебницу? Растроганный доктор, разумеется, согласился и не заподозрил подвоха: кто станет выдумывать такую нелепую беду?
Следующим в её плане значился ювелир Карл фон Мель, один из самых уважаемых в Одессе, — впрочем, сам он об этом плане пока не подозревал. К нему та же дама явилась уже в роли несчастной жены и выбрала кольца и брошь с бриллиантами побогаче, а после со вздохом призналась, что заплатить сразу не может: все деньги, увы, у мужа. Не пришлёт ли он покупку прямо к ней домой? И назвала адрес — тот самый, где недавно принимал её психиатр. Фон Мель явился туда с драгоценностями в руках — и обнаружил, что дама уже поджидает его в приёмной. Она забрала товар и попросила обождать «мужа» в кабинете, — сама же исчезла, пока ювелир устраивался в кресле.
В кабинет вошёл не муж, а сам психиатр, заранее предупреждённый о пациенте, помешанном на драгоценностях, — и когда взволнованный фон Мель принялся кричать об украденном товаре и требовать денег, это лишь подтвердило диагноз. Незадачливого ювелира, если верить пересказам этой истории, скрутили и увезли в психиатрическую лечебницу, где он провёл некоторое время, прежде чем сумел объяснить санитарам, что стал жертвой мошенничества, а не их новым пациентом.
Кто здесь на самом деле сошёл с ума — вопрос риторический.
Кочубчик
В те несколько лет, что прошли между побегом из сибирской ссылки и новым появлением Соньки в Москве, в её жизни случилась история, которая менее всего похожа на холодный расчёт афериста и куда больше — на обычную человеческую слабость.
В неё, 37-летнюю женщину с состоянием, нажитым чужими бриллиантами, без памяти влюбился 18-летний шулер по прозвищу Кочубчик — красивый, ловкий, охотно принимавший от неё подарки и деньги, но начисто лишённый той расчётливости, которая держала на плаву саму Соньку.
Кочубчик был хорош собой той особой, чуть хищной красотой, какая нравится женщинам вдвое старше и опытнее его самого: тонкие черты лица, быстрый взгляд, умение держаться за карточным столом так, будто ему одному известны все правила игры. Сонька, привыкшая сама плести интриги и просчитывать чужие ходы наперёд, на этот раз, кажется, впервые в жизни позволила себе просто довериться — редкая роскошь для женщины, зарабатывавшей на жизнь именно тем, что не доверяла никому.
— Обещай, что это останется между нами, — говорила она ему. Кочубчик обещал хранить их тайну охотно и легко — как легко обещают то, что не собираются исполнять.
Молодой любовник довольно быстро показал, из какого теста он на самом деле сделан: щедро полученные от Соньки драгоценности и деньги он спускал за карточным столом с тем же азартом, с каким иные пропивают жалованье в получку, а на оставшееся ухитрился купить себе небольшое имение — свою собственную, отдельную от Соньки, приличную жизнь. Полиция довольно быстро вышла на его след, и Кочубчик, не долго думая, выдал прежнюю покровительницу властям, справедливо рассудив, что собственная свобода дороже старой привязанности.
Любовь оказалась взаимной лишь наполовину — ровно настолько, насколько это было выгодно ему.
Есть в этой истории горькая ирония, которую сама Софья Блювштейн наверняка бы оценила, будь она способна взглянуть на собственную жизнь со стороны: женщина, обманувшая десятки ювелиров, банкиров и доверчивых попутчиков, оказалась обманутой самым тривиальным образом — юношей, которого она сама приблизила и обогатила.
Как будто судьба нарочно выбрала самый обыденный из всех возможных сюжетов, чтобы преподать ей урок, которого не смогли преподать ни полиция, ни суд.
Возвращение на Кузнецкий Мост
Осенью 1885 года, спустя всего несколько месяцев после истории с Кочубчиком, Софья Блювштейн и провернула аферу в магазине Хлебникова, с которой начинается этот рассказ, — оставив вместо себя в залог нанятых на день старика, няньку и чужого младенца. На этот раз, однако, судьба ей не благоволила.
Полиция, уже давно шедшая по следу неуловимой аферистки, довольно быстро связала описание дамы из ювелирного магазина с той самой Софьей Блювштейн, что несколькими годами ранее бежала из сибирской ссылки.
Дело поручили одному из сыщиков московской сыскной полиции — человеку, который за долгие годы службы слышал имя Золотой Ручки едва ли не чаще имён собственных детей и давно устал ловить призрак, ускользавший из-под самого носа.
Фотографической картотеки в привычном нам виде тогда не существовало. Во Франции как раз в эти годы Альфонс Бертильон разрабатывал новый способ опознавать преступников — по обмерам тела: черепа, роста, длины пальцев, — но в Россию этот метод придёт только в следующем десятилетии, а телеграф между участками пока работал через пень колоду. Зато у сыщика имелась цепкая память на приметы и упрямство, которого хватило бы на десятерых.
Когда ему принесли словесный портрет дамы из магазина Хлебникова — росту два аршина два с половиной вершка, лицо худощавое, круглое, немного рябоватое, глаза карие, нос умеренный с широкими ноздрями, губы тонкие, на правой щеке бородавка, — он не удержался от короткого, невесёлого смешка: эти приметы он помнил едва ли не наизусть, слово в слово; они были разосланы по губерниям ещё несколько лет назад. Сыщик сверил их с показаниями приказчиков и старыми делами — и круг подозреваемых сузился до одного-единственного имени, которое он и без того держал в голове.
10 декабря 1885 года её задержали в Смоленске — вместе с дочерью Сурой-Ривкой от первого брака, которую она, по всей видимости, возила с собой в разъезды так же спокойно, как чужих детей брала напрокат для очередной аферы.
Арест, впрочем, Соньку нисколько не образумил: содержась под стражей в смоленской тюрьме, она быстро нашла подход к надзирателю по имени Пётр Михайлов, который, по донесениям тюремного начальства, влюбился в арестантку настолько, что 30 июня 1886 года раздобыл ключи и бежал вместе с ней через внешние ворота, поставив на кон не только свободу, но и всю прежнюю жизнь.
Дальше беглецы держали путь на Витебск, избегая большого шоссе и то и дело меняя лошадей, оттуда — на Динабург, где отсиделись несколько дней и успели обзавестись новой одеждой; конечной целью, судя по всему, значилась Нижегородская ярмарка — многолюдное место, где легко затеряться среди приезжего люда со всей империи.
На свободе беглецы продержались около четырёх месяцев, прежде чем их выследили и арестовали в Нижнем Новгороде. К этому моменту терпение российского правосудия, и без того не безграничное, оказалось исчерпано окончательно.
Суд и приговор
Третий и последний по-настоящему крупный процесс над Софьей Блювштейн проходил в переполненном зале Московского окружного суда: скамьи для публики ломились под тяжестью собравшихся, из распахнутых по случаю духоты окон долетал уличный гул, а те, кому не хватило места внутри, толпились в коридорах, вытягивая шеи в надежде хоть краем глаза увидеть подсудимую.
Имя Золотой Ручки к тому времени гремело по всей империи не хуже имени иного модного тенора, и обыватели рвались поглядеть на живую легенду криминального мира с тем же азартом, с каким ходили на нашумевшую премьеру.
На этот раз в зале собрались не только зеваки, падкие на скандальное имя, но и репортёры сразу нескольких столичных изданий с блокнотами наготове — редакции поручили им не упускать ни одной подробности процесса, обещавшего стать самым обсуждаемым за сезон.
Она сидела на скамье подсудимых с прямой спиной, аккуратно одетая, изредка поправляя выбившуюся из причёски прядь, — облик, разительно не вязавшийся с тем, что в этот момент зачитывал обвинитель: кражи ювелирных изделий на крупные суммы, побег из-под стражи, подкуп караульного. Защита, в отличие от процесса 1877 года, на этот раз не могла опереться на путаницу в показаниях подельников — слишком очевидна была связь между личностью подсудимой и десятком отдельных дел, слишком узнаваем был почерк аферистки, годами оттачивавшей одну и ту же схему на разных ювелирах разных городов.
Один из судей, если верить пересказам процесса, обратился прямо к подсудимой:
— Всякий раз, представ перед судом, вы находили способ остаться свободной. Что заставляет нас поверить, что на этот раз будет иначе?
Сонька смолчала — достойного ответа не нашлось. Странное дело для женщины, которая двадцать лет кряду находила нужные слова для любого ювелира, банкира и охранника на своём пути. Суд приговорил её к каторжным работам сроком на три года и к сорока ударам плетью — наказание, суровость которого должна была раз и навсегда отбить у Соньки охоту к побегам и новым аферам.
Она, однако, привычки менять не собиралась. Отбывая приговор, женщина вновь попыталась бежать, и на этот раз терпение властей лопнуло окончательно: вместо сибирской ссылки её ждала куда более суровая мера — каторга на острове Сахалин, откуда бежать было уже попросту некуда.
Каторга на краю света
В 1888 году пароход из Одессы доставил Софью Блювштейн в пост Александровский — административный центр сахалинской каторги, зажатый между скалистым берегом и непроходимой тайгой, куда империя ссылала самых отпетых преступников именно потому, что сбежать отсюда было почти некуда: любую стену заменяли скалы, тайга и холодное море.
Из порта арестантку с конвоем повели по единственной более или менее приличной улице поста — мимо низких бревенчатых бараков, лавок и церкви, — а местные жители, давно привыкшие к прибытию новых партий каторжан, смотрели на прославленную Золотую Ручку так, как в столицах глазеют на заезжую знаменитость.
Софья Блювштейн в кандалах на Сахалине
Первое время каторга не смогла сломить её характер: она предприняла ещё две попытки побега, в том числе переодевшись солдатом, — авантюра, которая могла сработать разве что в театральной пьесе, но никак не на острове, откуда сбежать было решительно некуда.
После второй неудачной попытки её заковали в кандалы — необычная для женщины-каторжанки мера, которую тюремное начальство приберегало для самых упорных беглецов.
Именно в кандалах, в тесной камере александровской тюрьмы, её и застал приехавший на остров молодой писатель Антон Чехов, который в одиночку, от барака к бараку, вёл первую в истории острова перепись каторжного населения, — до этого сахалинских арестантов по головам никто толком не считал.
Летом 1890 года он посетил каторжную тюрьму и оставил в своих путевых заметках короткое, но безжалостно точное описание некогда блистательной аферистки: маленькая, худая, уже седеющая женщина с помятым, немолодым лицом; руки в кандалах; и лишь серый овчинный тулуп, который служил ей одновременно и одеждой, и постелью. По его словам, она металась по камере взад-вперёд, беспрестанно принюхиваясь, точно мышь, попавшая в мышеловку, — и выражение лица у неё было под стать этому сравнению.
Трудно было бы придумать более горькую иллюстрацию к судьбе женщины, которая двадцать лет могла заворожить любого ювелира, охранника и присяжного искусной игрой в аристократку, докторскую жену или безутешную мать. Глядя на эту сухую, помятую женщину в кандалах, стороннему наблюдателю едва ли пришло бы в голову, что всего четырьмя годами раньше её чар хватило, чтобы смоленский тюремный охранник Пётр Михайлов рискнул погонами и свободой ради одного её взгляда, — а теперь та же красота не оставила после себя ничего, кроме серого тулупа и нервного, затравленного взгляда.
На Сахалине эта игра закончилась: перед знаменитым писателем сидела уже не блистательная авантюристка, а измученная узница сорока с небольшим лет — какой она, похоже, и была на самом деле всё это время, только раньше умела этого не показывать.
Дальнейшие события
Годы каторги постепенно сделали то, чего не смогли добиться ни полиция, ни суды: Софья Блювштейн присмирела.
1 июля 1899 года в бревенчатой поселковой церкви, пропахшей ладаном и сыростью, она стояла перед аналоем — высоким столиком, на который во время обряда кладут крест и Евангелие, — в наспех перешитом чужом платье и слушала, как священник нарекает её новым именем: Мария.
Руки, некогда унизанные десятком колец, были теперь голыми и обветренными, и она то и дело подносила их к губам, крестясь с неловкой старательностью человека, который делает это впервые в жизни всерьёз, а не напоказ. Тюремное начальство сочло крещение проявлением искреннего раскаяния, хотя, конечно, наверняка сказать о мотивах измученной женщины было уже некому. Отбыв срок, она осталась на поселении неподалёку от места своей каторги: сначала в Имане, затем ненадолго перебралась в Хабаровск, но в итоге вернулась обратно на Сахалин, туда же, в пост Александровский, где, похоже, привыкла к суровому, но уже знакомому укладу жизни.
Умерла Софья Блювштейн в 1902 году, прожив пятьдесят шесть лет, в тесной комнате поселкового дома, за окном которой шумел всё тот же холодный сахалинский ветер, что провожал её сюда каторжным этапом четырнадцать лет назад, — от воспаления лёгких, самой обыкновенной болезни, ничем не примечательной на фоне десятилетий погонь, судов и побегов. Похоронили её там же, на сахалинском кладбище, вдали от Кузнецкого Моста, Одессы и всех тех городов, где она когда-то с такой лёгкостью меняла имена и лица.
Жизнь Соньки Золотой Ручки на этом закончилась. История о ней — нет. Уже в советские и постсоветские годы среди московских уголовников распространилась легенда, будто настоящая Сонька Золотая Ручка вовсе не умерла на далёком острове, а вернулась в Москву и была похоронена на Ваганьковском кладбище — под скромным памятником в виде женской фигуры, который в начале девяностых кто-то из почитателей её криминального таланта выкрасил в золотой цвет.
Предполагаемый памятник на Ваганьковском кладбище
К этой могиле по сей день ходят люди, ищущие удачи в сомнительных предприятиях, оставляют монеты и записки — трогательный, хотя и исторически крайне сомнительный ритуал в честь женщины, которая, по всем найденным документам, лежит совсем в другой части империи, там, где давно уже нет ни каторги, ни поста Александровского в его прежнем виде.
Какая из двух могил настоящая, а какая — красивая выдумка, придуманная теми, кому не хотелось верить, что легендарная аферистка окончила свои дни столь буднично, сказать теперь уже невозможно. Но в этом расхождении между документом и легендой, пожалуй, и кроется вся суть истории Соньки Золотой Ручки: она всю жизнь была той, во что предпочитали верить окружающие, — то докторской женой, то безутешной матерью, то вдовой знатной фамилии, — и после смерти эта привычка, судя по всему, никуда не делась.
Кольца, которые она когда-то носила десятками, чтобы спрятать под ногтями чужие бриллианты, давно рассыпались в прах вместе с руками, на которых красовались.
А вот легенда о женщине, обманувшей целую империю, продолжает жить своей отдельной, куда более долговечной жизнью — и, пожалуй, это единственная афера Золотой Ручки, которая удалась ей по-настоящему навсегда.
Больше интересных историй вы найдёте на моём канале "Пуаро отдыхает" в ВК - https://vk.ru/puarootdyhaet и Телеграм - https://t.me/puarootdyhaet
Там публикации выходят каждый день.
