Как там надо говорить в таких случаях? Правильно. Поехали!
Я перелез через перила, встав с внешней стороны ограждения. Посмотрел на пол лоджии: в полу уже была приличная проталина, которую проела сочащаяся сверху чёрная субстанция. Перевёл взгляд назад, и озноб пробежал по спине. Импровизированной верёвки всё-таки не хватило, она не доставала до земли метра полтора. Придётся прыгать, хорошо, что там была клумба, а не голый асфальт. Вот только до прыжков надо ещё дожить. Сейчас у меня задача другая — попасть на лоджию этажом ниже. Перед спуском я, конечно, подёргал свою страховку изо всех сил, даже пытался висеть на ней, но тогда она казалась мне намного надёжнее, чем сейчас, когда я стою спиной к пустоте.
Если кому-то кажется, что спуститься ниже на этаж по простыне — плёвое дело, то спешу разочаровать: это не так. Простыня скрипит от нагрузки, норовит выскользнуть из сведённых судорогой пальцев, ноги шарят по воздуху в поиске опоры, а страх того, что стоит ошибиться, и тебе уже никто не поможет, давит, как кузнечный пресс. Через мгновение или через вечность, но всё же я смог коснуться подошвой перил лоджии нижней квартиры. Вдох облегчения — и неуклюжий прыжок на пол. Мне надо перевести дух.
Спрыгнув, я упёрся в подоконник руками — практически уткнулся носом в стекло. И тут же отпрянул, ударившись спиной об ограждение. Комната по ту сторону прозрачной преграды была покрыта слоем синего мха. Там, в пушистой глубине, вяло копошились три фигуры, покрытые тем же мхом. Нельзя было точно сказать, кто это был, но одна из них сильно уступала в росте двум другим. Неужели это та девочка‑подросток со своими родителями, которых я иногда встречал в лифте? Меня передёрнуло: им явно уже ничем не помочь.
Когда одна из фигур как будто увидела меня и неуклюже направилась в мою сторону, я понял: передышка закончилась, так и не успев начаться. Следующий спуск дался и тяжелее, и легче. Легче, потому что порядок действий я уже уяснил, тяжелее оттого, что руки стали болеть значительно сильнее, на ладонях стали появляться мозоли и ожоги от скольжения. Следующая точка отдыха, к счастью, ничем меня не удивила и не напугала. Дверь в комнате была открыта, но больше ничего примечательного я не увидел.
Я смог отдышаться и пожалеть, что не догадался как‑нибудь защитить руки. Однако я попытался успокоить себя тем, что осталось немного. Ещё пара этажей, и я на земле. На следующем спуске, когда я уже спрыгивал на лоджию, едва не напоролся на лыжную палку. Там всё пространство было забито разным хламом, вот я и не заметил остриё, направленное в мою сторону. Это могло стоить мне пропоротой ноги или даже живота. Я выругался сквозь зубы в адрес идиота, который так хранит спортивный инвентарь, и огляделся. В глубине квартиры что‑то тускло сверкало, но мне уже было всё равно: я устало плюхнулся на продавленное кресло, стоящее в углу, и достал воду. Руки болели и начинали кровоточить: кожа на мозолях прорвалась и висела лоскутами. Я плеснул на них воды и едва не взвыл — как же больно. Промокнув ладони футболкой, прикрыл глаза и продолжил свой отдых.
Перед спуском я посмотрел на разбросанный хлам. На первый взгляд ничего полезного, кроме лыжной палки, не было. Копаться не хотелось, а вот палку я взял и швырнул вниз, пусть подождёт меня там. Пригодится. Только постарался кинуть немного в сторону. Не хватало всё‑таки на неё напороться, когда буду прыгать.
Последний рывок. Самый близкий к земле и самый сложный. Дело в том, что лоджия первого этажа была застеклена. Что, в общем‑то, логично, но попасть на неё, не разбив стекла, было невозможно. Ничего бить я не собирался. Разбитое стекло — весьма коварная вещь: пропороть себе что‑нибудь очень просто, особенно когда висишь на подобии верёвки и крошишь его ногами. А потом ещё протискиваться через торчащие осколки. Нет уж, попробую спрыгнуть. Спущусь, насколько хватит длины верёвки, и постараюсь сгруппироваться.
Ага, сгруппировался... Плюхнулся, как мешок картошки, завалился на бок и ещё локтем «нашёл» какой‑то камушек. Взвыл, когда руку прострелило болью. Да что за невезенье! Хотя... я на земле. Жив. Пусть и с ободранными руками. Моя безумная авантюра удалась. Но стоило мне встать, как я понял, что это ещё не все травмы от падения: правая нога ощутимо болела в щиколотке — всё же потянул. Однако с тем, что могло быть, это уже мелочи. Упади я этажа с третьего, то мне был бы один путь — в операционную. Пошарив в клумбе и взяв палку в руки, я пересёк беговую дорожку, огибающую дом, и по тропинке углубился в парк.
Присел на скамейку и занялся собой. Руки, шипя от боли, я всё же обмыл, потом достал из рюкзака футболку, с трудом разорвал её на полоски, которыми кое‑как замотал кровоточащие ладони. С ногой сейчас ничего сделать не получится: для неё нужен как минимум эластичный бинт, которого у меня нет, а как максимум — ещё и покой, которого не предвидится. Но всё равно стало лучше. Прихлёбывая из бутылки воду, я огляделся. В парке никого не было — ни человека, ни собаки. Неужели я единственный, кому удалось спастись? Маловероятно. Скорее, единственный, кто так долго выбирался.
Нет, выжил не я один — в этом я убедился уже минут через пятнадцать. Собирая вещи и прикидывая маршрут выхода из города, я краем глаза заметил фигуру, идущую по тропинке в мою сторону.
Когда она приблизилась на достаточное расстояние, я разглядел, что это был мужик с большим пивным пузом, в засаленной джинсовой куртке и не менее засаленных джинсах. Выглядел он не очень. Как будто беспробудно бухал уже неделю. Приблизившись, он остановился — и правда, от него явственно несло перегаром.
— Вода есть? — не здороваясь, спросил он.
Я помедлил, раскрыл рюкзак и, выудив наполовину опустошённую бутылку минералки, протянул ему.
Он удовлетворённо крякнул, свинтил пробку. Потом присосался к ней и выдул половину; на моё замечание, что это вся вода, которая у меня есть, — только отмахнулся. Раздалось громкое бульканье, и он в несколько глотков допил бутылку.
— Ништяк, — выдохнул он. — Ну, будем знакомы, я дядя Олег.
И он протянул мне свою лопатообразную ладонь.
— Илья, — ответил я, но пожимать руку не спешил. Не нравился мне этот «дядя Олег». Слишком наглый.
— Ну? — он продолжал протягивать ко мне руку.
Я показал замотанные ладони:
— Руки ободрал, болят сильно.
— Тогда ладно. Пожрать есть? А то со вчерашнего дня не жрамши, — задал он мне следующий вопрос.
Я отрицательно мотнул головой.
— Плохо, — пробурчал он и посмотрел на мой рюкзак.
— Слушай, — в свою очередь задал я вопрос, — ты знаешь, что происходит?
Ещё не договорив, я понял, насколько глупо это звучит и как бессмысленно спрашивать такого персонажа, как он.
— Пиздец происходит, — получил я в ответ.
Что ж, а чего ещё я ожидал?
— Слушай, паря, — продолжил он, — давай держаться вместе — это всяко безопаснее. Хочешь, я твой рюкзачок понесу, раз у тебя с руками такая лажа.
— Да нет, я сам справлюсь, — и попытался пошутить: — Своя ноша не тянет.
— Ну как знаешь, — протянул он и зачем‑то полез рукой под куртку.
Я сделал шаг назад, покрепче взяв лыжную палку. Но он всего лишь достал пачку сигарет и начал выуживать одну, потом покопался в кармане, видимо, ища спички или зажигалку.
Как у него в руке оказался разводной ключ, я не заметил. Меня спасло то, что я стоял далековато, чтобы меня можно было достать без шага вперёд, и то, что я ожидал от такого мутного типа какой‑нибудь подлянки. Поэтому мне удалось сделать ещё один шаг назад, пока он размахивался, — ключ просвистел в полуметре от моего лица, гоня перед собой облако из запахов сивухи, табачного дыма и немытого тела. Стараясь разорвать дистанцию, я ткнул ему остриём палки куда‑то в район груди, чем вызвал разъярённый рёв и ещё более активное размахивание ключом.
Я отступал, драться мне не хотелось, да и спуск здорово меня вымотал. Тогда можно попытаться убежать, мужик явно был не бегун. Сделав вид, что хочу ткнуть его в лицо, а когда он рефлекторно сделал пару шагов назад, я развернулся и побежал по тропинке в сторону дороги. Там можно будет скрыться.
Боли в ноге я почти не ощущал, адреналин делал своё дело. Всё‑таки не каждый день меня пытаются забить насмерть разводным ключом из‑за почти пустого рюкзака.
Сзади пыхтел «дядя Олег», потом резко топот прекратился. Оглянувшись, я еле успел увернуться. Вот сволочь! Ключ со звоном проскакал по плитке. Почти попал! Нагнувшись на бегу, подхватил увесистый кусок металла и рванул к выходу из парка.
— Сука! — задыхающимся голосом просипело мне вслед. — Поймаю. У параши жить будешь...
Он ещё что‑то орал мне в спину, но я уже не слышал.
Пробежав сколько смог, пока адреналин бурлил в крови, и немного попетляв, хромая, я наконец добрался до края парка. Всё! Щиколотка горит огнём, а лёгким не хватает воздуха. Остановился и, тяжело дыша, с ужасом посмотрел на открывающуюся передо мной картину. За оградой была дорога, шедшая мимо магазинов и магазинчиков. Если, глядя со своего балкона на город, я думал, что вижу ад, то это была большая ошибка. Ад был здесь, всего в каком‑то десятке метров от меня. Оказывается, двери автомобилей тоже считаются дверьми. На проезжей части стояли десятки машин — и из каждой что‑то выползало, вырывалось и выплёскивалось.
Это была феерия ужаса. Я не заметил никого живого, зато мёртвых тут было очень много. Причём если и были одинаковые причины смерти, то на первый взгляд их найти было невозможно, а присматриваться я не хотел. Слишком уж это было тошнотворно.
Когда я, немного отдышавшись, стоял и прикидывал, как мне пройти дальше, сзади прозвучало:
— Молодой человек, позвольте рассказать вам о Боге.
От неожиданности я дёрнулся, прыгнул в сторону, неловко наступив на больную ногу. Чуть не упал, но, сумев удержать равновесие, развернулся, выставив палку в сторону новой угрозы. Однако это был не мой преследователь. Быстро окинув взглядом стоящую передо мной фигуру, я отметил главное: в руках у человека ничего не было, и опасности, кажется, он не представлял. Это был невысокий сухощавый старичок в поношенном сером костюме, эдакий классический профессор или библиотекарь. Более того, старичок тоже отступил назад, недоуменно подняв брови, потом улыбнулся и сказал:
— Простите великодушно, я вас напугал. Видит Бог, я не хотел. Опустите палку, я безоружен, и мне не справиться с вами. Лучше давайте я расскажу, что произошло с этим миром.
Это меня слегка заинтересовало, возможно, старик знает что‑то полезное или хотя бы безопасный путь из города. Я утвердительно кивнул, соглашаясь его слушать.
— Меня зовут Борис Львович, я преподавал филологию в институте. И когда случился апокалипсис… — видя моё выражение лица, он поспешно сказал: — Да‑да, молодой человек, именно апокалипсис, Судный день, если точнее. Так вот, когда это произошло, я понял, что это испытание, посланное нам свыше. Есть тысячи дверей, ведущих в ад, но есть только одна, за которой нас ждёт истинный Бог... и я знаю, где она. Бог говорил со мной, звал войти в райские врата. Но я не могу попасть в ту квартиру. Если вы мне поможете...
Мне стало ясно, что Борис Львович — типичный псих, и пользы от него ноль. Филолог, блин! А вот вреда может быть масса, его бредни мне сразу напомнили тот ролик с девочкой‑подростком. Уж не про тот «рай» он бормочет? Ну его нафиг! Пусть сам туда идёт. Короче, надо от него отвязаться, а то сам сгинет и меня за собой утянет.
— Борис Львович, давайте сделаем так, — я не стал его разубеждать и решил поступить как можно проще. — Вы сейчас пойдёте к двери, а я найду болгарку и сразу к вам присоединюсь. Вы согласны?
Старичок просиял и радостно закивал:
— Разумеется, молодой человек, так мы и поступим. Как хорошо вы это придумали! Я вас буду ждать.
Он развернулся и мелкими шагами пошёл куда‑то вглубь парка. Ни номера дома, ни ориентира. Старик был уверен, что я прекрасно знаю, где находится эта его единственная дверь. Шиз, как есть шиз! И только один раз, обернувшись, крикнул мне:
— Истинный Бог будет вас ждать...
Дождавшись, когда фигура сумасшедшего скроется среди деревьев, я продолжил размышлять о том, как буду выбираться из города. И чем дальше я думал, тем отчётливее понимал: прогулка по минному полю была бы безопаснее. А ведь надо ещё найти магазин, где я смог бы набрать хоть каких‑нибудь продуктов и воды. И про аптеку забывать не стоит — рана на руке подёргивала болью.
Решившись, двинулся в путь, обходя все, даже потенциально опасные места. Шёл медленно. Гайки, как в игре, не кидал, но уже автоматически отмечал все двери — как открытые, так и закрытые. В сами двери старался не всматриваться, мало ли что там можно увидеть. На трупы тоже старался не смотреть, но получалось не всегда. Пару раз меня выворачивало от увиденного, еды в желудке не было, рвало желчью. Сейчас перекусывать мог разве что маньяк‑расчленитель. И то не уверен.
От изматывающей своей напряжённостью ходьбы меня отвлёк звон стекла. В переулке что‑то происходило. Не ожидая ничего хорошего, я поискал глазами укрытие. Если обойти розовую лужу, похожую на жвачку «Бубль‑гум», натёкшую из серого седана, то можно спрятаться за цветочной тумбой. Что я и сделал.
Выглянул и обалдел: в переулке творился какой‑то сюр. Толпа, человек пять‑шесть, типичных гопников в спортивных костюмах, громила витрину ювелирного магазина. Нахера?! Неужели они ничего не поняли? Эти золотые цацки больше ничего не стоят, даже меньше, чем ничего.
Неизвестно, сколько бы это продолжалось, пока кому‑то из них не пришла в голову «гениальная» идея. Он крикнул остальным: «Ща, братва, я бухлишка возьму!» — и ломанулся к магазину напротив, видимо, алкомаркету. И только один, вероятно, главный, успел крикнуть: «Стой!», однако было уже поздно.
Куда именно вёл этот портал, никто уже не узнает. Со стороны выглядело так, будто за дверью была чёрная дыра. Их всосало в одно мгновение: вот они тут — а вот их нет. После чего дверь с треском захлопнулась. Что ж, закономерный итог для идиотов.
Я поднялся и устало поплёлся к выходу из города.
Шёл, пока с другой стороны улицы меня не позвала молодая заплаканная женщина, по щекам которой текли слёзы, окрашенные чёрной тушью.
— Помогите! — кричала она. — Там мои дети застряли!
Если бы не её слова про детей, я, может быть, и прошёл мимо. Но дети...
Решено. Если это будет в моих силах, я постараюсь помочь. Когда я подошёл к ней, она вцепилась мне в руку и почти бегом попыталась потащить. Так дело не пойдёт. В таком темпе я не сумею заметить опасность. Поэтому попытался слегка переключить её внимание и узнать подробности.
Её звали Вера. А детей — Лиза и Матвей. Они, как и советовали официальные власти, пережидали в квартире, пока не закончился скудный запас еды и воды, потом выключился свет. И ей стало ясно, что ничего не наладится, а помощи не будет. Им удалось выбраться из окна второго этажа. А потом она мне рассказала то, что мне очень не понравилось. Очень.
Вера решила разжиться продуктами в ближайшем подвальчике с нехитрым продуктовым набором, ради которого не поедешь в гипермаркет. Она отвлеклась буквально на секунду, но дети успели забежать в дверь, туда, куда они забегали по несколько раз на день, покупая мороженое и жвачку на карманные деньги или с поручениями матери вроде покупки хлеба. Дверь захлопнулась. Но, по уверению женщины, она слышит, как они кричат за дверью и зовут её.
Может, ещё не поздно, и захлопнувшаяся дверь — всего лишь преграда для незваных гостей, а не то, чем двери стали в последнее время. Так я пытался успокоить себя.
Но реальность не богата на чудеса. Чуда не случилось.
Когда спустился по ступенькам ко входу в магазин, Вера спросила: «Слышите?».
Но я ничего не слышал. Там, за металлическим листом двери, стояла тягучая тишина, прерываемая нашим дыханием. И больше ничем.
Вера постучала по металлу и крикнула:
— Лиза! Матвей! Мы вас скоро вытащим. Не балуйтесь там!
Повернулась ко мне и, с надеждой посмотрев в глаза, спросила:
Я, пытаясь обмануть себя, поднялся по ступенькам и нашёл окошко, ведущее в торговый зал. Точнее, не окошко, а узкую щель, в которую и кошка протиснулась бы с трудом, к тому же забранную частой решёткой. Из этого «окна» бил яркий, неестественно белый свет. Такой свет не сможет дать ни одна лампа, может, разве что прожектор маяка, и то навряд ли. Я всё понял. Её детей больше нет.
Наверное, яркий свет был виной тому, что на мои глаза навернулись слёзы. Только свет.
Я повернулся к женщине, в её взгляде смешались непонимание и упрёк: почему я так медлю?
Как мне сказать этой красивой, пусть и заплаканной женщине, что её дети умерли? Я не знал. А она сама не хотела принимать эту страшную истину. Для неё дети были по‑прежнему живы, просто находятся по ту сторону двери.
— Вера... твои дети... — начал я.
— ...ждут, когда ты им поможешь, — продолжила за меня она. — А ты вместо этого делаешь вид, что их не существует.
— Вера, да послушай меня... — снова попытался сказать я.
Но она меня перебила, на её лицо наползла гримаса отвращения:
— Может, ты хочешь плату за работу? Так я готова!
Она рванула на груди блузку, во все стороны полетели пуговицы, показался чёрный кружевной лифчик.
— Тебе это надо? Бери! Но достань их оттуда!
Я перехватил её руки и попытался начать сначала:
— Убери руки, подонок! — прервала она меня.
И на удивление сильно толкнула меня в грудь. От неожиданности я оступился на больной ноге и рухнул навзничь, не успев сгруппироваться.
— Если ты такой безрукий мудак... — кричала она, глядя сверху вниз.
Я лежал на спине, разглядывая сквозь пелену нокдауна низкое серое небо.
— ...я найду кого‑нибудь другого! Не такого козла!
Она быстро побежала вдоль дома и скрылась в арке, придерживая на груди полы блузки.
Когда боль в ноге и затылке слегка уменьшилась, я попытался подняться. С первой попытки не вышло, но потом я кое‑как, пошатываясь, встал на ноги. Потрогал шишку на затылке — изрядная.
Бежать за Верой я даже не думал: не догоню, а если и догоню, то слушать она меня не станет.
Значит, остаётся прежний маршрут. Всё‑таки приложился головой я довольно сильно. Остальной путь у меня смазался в сознании. И только уже на окраине, увидев вывеску «Магазин „Алёна“», я слегка оживился.
Но недостаточно. Я не заметил в тупичке открытую дверь маленького магазинчика. А вот то, что было там, меня заметило.
Там из темноты дверного проёма тянулся толстый розовый отросток, на конце которого был здоровенный красно‑оранжевый глаз. И он смотрел на меня. Мысль о том, как было бы прекрасно взять этот чудесный кусок стекла и вскрыть себе горло, проскользнула в мою затуманенную голову легко и ненавязчиво. И я с радостью за неё ухватился. Действительно, зачем бороться, если есть такой чудесный способ всё закончить? Всё же так просто! Широкая улыбка растянула мои потрескавшиеся губы.
Я наклонился, чтобы поднять решение всех своих проблем, как нога прострелила болью, мир пошатнулся и померк.
Боль и темнота — вот что ждало меня по возвращении. Болело, кажется, всё: нога, руки и голова. Особенно голова. Я перекатился на спину. Ночь. Звёзды. Луны нет. Что это было? Помню глаз, помню, как наклонялся... Ну точно! У меня подломилась больная нога, а так как все мои (или уже не мои) мысли были заняты только тем, как дотянуться до осколка, я даже не сделал попытки хоть как‑то смягчить удар об асфальт. Теперь понятно, почему так ноет правый висок. Прикоснулся рукой — корка засохшей крови.
Я жив. И выпиливаться больше не собираюсь. Почему? Что изменилось? Закрылась дверь с глазом? Нет, навряд ли теперь её можно закрыть. Тогда единственный логичный вариант — темнота. Этот глаз плохо видит при слабом освещении. Судьба дала мне ещё один шанс: очнись я, когда ещё было светло, то продолжил бы на том самом месте, где меня прервало падение.
Не слежу за лунными фазами, всходами и заходами и понятия не имею, когда может появиться Луна, возможно, глазу хватит её света для активации своих способностей. А значит, нечего тут разлёживаться.
Даже не стал вставать на ноги, тем более не факт, что это у меня бы получилось. Так на четвереньках пополз в сторону замеченной вывески. Тут недалеко, метров 50. Мне главное заползти за угол, а там можно будет передохнуть.
Лучше бы я попытался встать. Руки жгло огнём каждый раз, когда я касался ими асфальта, в колени впивались мелкие камушки, голова болела, к тому же от такого положения тела накатывала жуткая тошнота. А рюкзак норовил сползти на бок и лямкой запутать руки.
Сосредоточившись на переставлении конечностей, я едва не боднул угол здания темечком. Подправил маршрут и для верности прополз ещё метров пять. Сел, опершись о прохладную стену. Надо решить, что делать дальше.
Самое разумное — прямо здесь дождаться утра, шарахаться по ночному городу — экзотический способ суицида. Так, пожалуй, и сделаю. Я прилёг там же у стены, положив рюкзак под голову, и попытался заснуть.
Со сном получилось не очень: я несколько раз проваливался в полудрёму, но стоило мне хоть чуть пошевелиться, как дремота разом слетала от боли. С трудом дождавшись рассвета, я принял решение наведаться в магазин, стену которого я согревал всю ночь.
Подняться удалось легче, чем ожидалось. Даже такой отдых дал организму время для восстановления. Этого, конечно, мало: кроме покоя нужна ещё вода и еда. Покой нам, как известно, только снится, а вот остальное постараюсь добыть.
Сначала осмотреться. Дверь в магазин закрыта и, похоже, ещё до начала катаклизма. Пыль успела слегка присыпать стекло. Внутри тихо и сумрачно, никаких странных проявлений: ни движения, ни бликов, только полки, уставленные едой и напитками. А между нами большая витрина, которую надо миновать.
Ключ, «подаренный» маргиналом в парке, для этого подходил в самый раз. В центр бить не буду: для такого действия надо отойти подальше и запустить булыжником, чтобы здоровенные куски стекла не стали гильотиной. Нет, надо проще: аккуратно стукнуть в угол, тогда можно получить удобный лаз. А мне больше и не надо.
Бом... Ай! Стекло завибрировало, но устояло. А вот ушибленная рука подала ясный сигнал, что ей эта затея совсем не нравится. Ничего не поделаешь, надо терпеть. Ещё раз. Бом... Крак... Длинная трещина протянулась от середины боковой стороны до низа. Если я выну этот осколок, вполне достаточно, чтобы пролезть. Крупноват только. Пара ударов решила эту проблему. Раскидал осколки — путь был свободен.
Ещё раз, чисто для уверенности, понаблюдал уже через пролом — ничего не изменилось, всё так же тихо, даже тухлятиной не воняет. Рано пока, но уже через пару дней, если есть мясной отдел, ароматов тут прибавится. Сначала закинул рюкзак, потом залез сам. Я не мародёр — я просто хочу жить.
Вода. Сначала напился, потом, не экономя, промыл и перевязал раны и ссадины. На это дело распустил ещё одну футболку из рюкзака. «Предпоследняя», — грустно подумал я. Затем наполнил рюкзак продуктами с долгим сроком хранения и водой. Вдруг придётся резко убегать. А заранее набитым продуктами рюкзаком уносить ноги как‑то веселее, чем с прижатой к груди единственной банкой тушёнки. И только потом решил перекусить.
Аппетита почти не было, болела голова и подташнивало, но поесть было надо. Притащил на место продавца хлебцев, мясной нарезки да банку лечо — хватит. Эх, кофе бы выпить! И чайник даже есть. Вон стоит под стойкой, а, увы, света нет. И не будет. Ладно, обойдусь газировкой, тем более её тоже скоро не станет. Пока вяло жевал, от скуки решил пошарить по ящикам: раньше‑то я, когда ел, запускал YouTube на телефоне или вообще тащил тарелку к компьютеру. Теперь это время закончилось. Ну хоть так развлекусь.
Так что у нас тут? Тетрадки, ручки, скрепки, пачка перчаток. Ничего полезного. Дневник вести я не собираюсь, а для естественных нужд прихватил рулон туалетной бумаги. Здесь что? Кружка, зарядка... хлам... хлам... опять хлам. А что в этой коробочке в углу? Опа! А вот это интересно: две полупустые пластинки «Найз», одна тоже початая «Аспирина» и целая «Моксонидина». От чего последняя, я не знал. А вот две таблетки «Найз» сразу кинул в рот и запил. Скоро подействуют.
Таблетки я сунул в карман рюкзака. Даже неизвестные. Вдруг пригодятся. В принципе, можно выдвигаться: обезболивающее уже начало действовать. Нет, я, конечно, подумывал было задержаться здесь, но зачем? На убежище это место не тянет, тут не получится спать и не вздрагивать от звуков по ночам. Опять же в одиночку выживать будет очень сложно — надо найти нормальных людей. Надеюсь, они ещё остались в этом сумасшедшем мире.
Хоть я и старался не усердствовать, но рюкзак для моего уставшего организма показался довольно тяжёлым. Выпихнув его через пролом, я вылез сам. Огляделся. Апокалипсис был щедр на спецэффекты: уже не было места, на которое можно было посмотреть и подумать о том, что ничего не произошло. Практически везде взгляд натыкался то ли на цветной дым, огонь, газ, то ли на разноцветную слизь, то ли на то, для чего ещё предстоит придумать название. Город умер, превратился в одну сплошную ловушку.
В той стороне, где из тьмы помещения торчал глаз, на дороге кто‑то лежал. Наверняка мёртвый. Я ничего не могу с этим сделать, даже предупреждение об опасности написать негде и нечем, да и кто будет его читать — это как делать табличку «Осторожно — вода» на дне океана.
Так ничего не придумав, я закинул рюкзак за спину и, хромая, побрёл прочь из города, которому не удалось меня убить.
