geekmap

Первая часть была о людях, которые отказывались подчиняться: сворачивали в переулок, прятали соседа, выходили на улицу, говорили вслух. Эта часть о тех, кто пошёл дальше ...

1. «Я устал прятаться» - плотник, который открыл огонь по штурмовикам.

Штурмовики ездили по Кёпенику в фургонах прачечных, выхватывали из домов известных противников режима и свозили в свои пивные и лодочные сараи. Только 21 июня избили не меньше двухсот человек. Плотника Антона Шмауса, 23-летнего социал-демократа из молодёжи «Рейхсбаннера», вечером предупредили на вокзале: днём к ним уже приходили, искали его и отца. Друзья советовали бежать. По их рассказу, он ответил: «Мне надоело бесправие, я не хочу всё время прятаться».

Поздно вечером штурмовики вломились в дом и избили его мать. Шмаус вышел на верхнюю ступеньку лестницы, крикнул, чтобы они уходили, и выстрелил.

В правовом государстве это назвали бы самообороной. Шмаус, видимо, ещё надеялся на него: он выпрыгнул в окно и сам пошёл в полицию. В полицейском управлении его ждали 30-40 штурмовиков, и в потасовке ему прострелили позвоночник. В январе 1934 года он умер. Его отца нашли в доме повешенным, и штурмовики выдали это за самоубийство. Убитым нападавшим устроили торжественные похороны и назвали в их честь улицы.

За неделю в Кёпенике схватили до 500 человек. Погибли не меньше 91.

2. Концлагерь за неправильный танец и отказ поднять руку: Моринген, 1933-1945

С октября 1933 по весну 1938 года здесь находился первый женский концлагерь Германии: всего через него прошло около 1350 женщин. Самую большую группу составляли Свидетельницы Иеговы: почти 90 процентов заключённых. Их преследовали прежде всего за отказ от гитлеровского приветствия.
С 1940 года в старых корпусах устроили концлагерь для юношей от 13 до 22 лет, который назвали «лагерем защиты молодёжи». Туда отправляли подростков с клеймом «асоциальных», беспризорников, юных коммунистов. И ещё одну странную группу.

В Гамбурге появились подростки, которые слушали американский джаз, носили клетчатые пиджаки, английские плащи и длинные волосы, а встречаясь, насмешливо приветствовали друг друга: «Swing heil!» вместо «Sieg heil!». На популярные песни они сочиняли издевательские куплеты про нацистов и гитлерюгенд. Это был не политический заговор, а просто отказ маршировать. Но 18 августа 1941 года началась облава, и больше 300 человек были арестованы, а «зачинщиков» отправляли в лагеря: только из Гамбурга от 40 до 70 человек. Именно аресты сделали часть этих аполитичных ребят настоящими противниками режима: некоторые стали писать листовки.

Нацистский «расовый гигиенист» Роберт Риттер разбил подростков на блоки с говорящими названиями: «наблюдательный», «непригодных», «нарушителей», «постоянных неудачников», «пригодных к воспитанию». Ярлык решал судьбу: выйти отсюда мог только тот, кому присвоили «способность к воспитанию», и из около 1400 заключённых освободили лишь 26. По его предложению подростков стерилизовали: заявки подавали лагерный врач и комендант, операции делали в университетской клинике Гёттингена.

3. Министерство авиации Геринга - офицер, шпионивший у свидетеля на собственной свадьбе. «Красная капелла»

Свидетелем на свадьбе обер-лейтенанта Харро Шульце-Бойзена был сам Геринг. Когда кадровики нашли в его деле пометку «политически ненадёжен», министр велел не ворошить старое. Вокруг этого офицера и Арвида Харнака сложился кружок больше чем из 150 человек, которые клеили листовки и помогали преследуемым. Гестапо потом назовёт эту сеть «Красной капеллой». Узкий круг передавал секретные сведения советской разведке.

Весной 1941 года Шульце-Бойзен предупредил Москву о нападении и назвал почти точную дату. 17 июня донесение легло на стол Сталину, и тот написал на нём, что источник можно послать к такой-то матери: это дезинформатор. Через пять дней началась война. А через год немцы расшифровали советскую радиограмму с именем и адресом Шульце-Бойзена. Для казни его группы в Плётцензее по приказу Гитлера закрепили балку с мясницкими крюками.

Считать его предателем или противником преступного режима, после войны долго решала политика. Манфред Рёдер, добивавшийся смертных приговоров, продвигал версию о простых шпионах, потому что она оправдывала его самого, и в ФРГ 1950-х она прижилась. Ещё в 1987 году канцлер Коль писал брату Харро, что к настоящему сопротивлению эта группа не относится. В ГДР сведения о связях с советской разведкой долго оставались закрытыми, а публично чествовать группу начали только с 1969 года.

4. Поджог: Люстгартен, 1942

Электрик Герберт Баум с юности состоял в еврейских и левых молодёжных организациях, а с 1940 года работал на «Сименсе» принудительным рабочим. В его группе в разное время было до ста человек, в основном еврейская молодёжь. Они распространяли листовки, а с 1941 года помогали подневольным рабочим и прятали людей от депортации.

18 мая 1942 года группа подожгла антисоветскую выставку Геббельса «Советский рай» в центре Берлина. Ущерб оказался небольшим. Через несколько дней большинство участников арестовали, сам Баум погиб в тюрьме 11 июня, а всего в 1942-1943 годах убили 28 членов группы.

28-29 мая в Берлине арестовали 500 еврейских мужчин, половину сразу расстреляли. Эйхман заявил представителям евреев Германии, что это ответ на поджог.

5. Преступление мысли: Крейзау, 1942-1943

В силезском имении Крейзау, сегодня это польская Кшижова, граф Хельмут Джеймс фон Мольтке и граф Петер Йорк собирали людей, которые в обычной жизни вряд ли сели бы за один стол: аристократов, социал-демократов, католиков и протестантов, священника-иезуита и педагога. Три встречи прошли в мае и октябре 1942 года и в июне 1943 года. Они обсуждали школы и университеты, церковь и государство, а позже и наказание тех, кто попирал право. В итоге появился проект Германии после Гитлера, с сильной социальной политикой и в объединённой Европе.

Мольтке арестовали в январе 1944 года совсем по другому поводу: он предупредил друга о готовящемся аресте. После 20 июля гестапо раскрыло и кружок. Участие Мольтке в перевороте доказать не смогли, и судья Роланд Фрайслер осудил его за размышления о будущем страны. Мольтке передал жене главную фразу суда: «Господин граф, у христианства и у нас, национал-социалистов, есть только одно общее: мы требуем всего человека».

В январе 1945 года его повесили в Плётцензее.

6. Дезертиры, Гамбург

Солдаты бежали из вермахта по разным причинам: одни спасали жизнь, другие не хотели участвовать в преступлениях. На стрельбище в Хёльтигбауме под Гамбургом с 1940 года до 28 апреля 1945 года расстреляли около 330 дезертиров.

После войны их называли трусами и предателями, а родные не получали ни пенсий, ни компенсаций. Приговоры дезертирам отменили только в 2002 году, а приговоры за «военную измену» в 2009-м. Памятник в Гамбурге открыли в 2015 году. Рядом стоит монумент 1936 года, по которому в натуральную величину идут каменные солдаты, с надписью «Германия должна жить, даже если мы должны умереть».

7. Против заповеди: Флоссенбюрг, 1945

В июне 1939 года теолог Дитрих Бонхёффер уехал в Нью-Йорк, где мог бы переждать войну, но через две недели вернулся, хотя друзья уговаривали его остаться. С 1940 года он числился в военной разведке и ездил за границу по делам заговорщиков, в том числе вместе с Мольтке. В 1942 году в Швеции он передал британскому епископу Джорджу Беллу сведения о заговоре и просил союзников публично разделить немцев и нацистов.
Его арестовали в апреле 1943 года. Обвинение готовил тот же Манфред Рёдер, что и против группы Шульце-Бойзена. 5 апреля 1945 года Гитлер приказал казнить оставшихся заговорщиков. Суд во Флоссенбюрге прошёл без защитников и свидетелей, а на рассвете 9 апреля Бонхёффера повесили вместе с адмиралом Канарисом и генералом Остером. Епископу Беллу он успел передать: «Это конец, но для меня начало жизни».

8. Война окончена, сказало радио: Пенцберг, 1945

Утром 28 апреля 1945 года «Акция свободы Баварии» объявила по радио, что война в Баварии окончена, и призвала бургомистров, снятых в 1933 году, вернуться на свои места. В шахтёрском Пенцберге бывший бургомистр-социал-демократ Ханс Руммер не дал взорвать шахту, добился освобождения подневольных рабочих и заключённых и снял нацистского бургомистра.

Вечером ратушу окружил миномётный полк. По приказу гауляйтера подполковник Бертольд Ом велел расстрелять Руммера и его товарищей: восьмерых вывезли на автобусе с завешенными окнами. Потом приехал отряд «Вервольфа», и местные нацисты наспех составили список «неблагонадёжных», куда попали и те, с кем у них были старые счёты. Ещё восемь человек, среди них беременную женщину, повесили на деревьях с табличками «Вервольф».

В 1948 году убийц судили в самом Пенцберге. Двоих приговорили к смерти, но затем приговоры раз за разом смягчали. Ома окончательно оправдали в 1956 году.

Как Германия десятилетиями отказывалась их признавать

Первыми дождались признания офицеры Операция «Вальки́рия» также известная как заговор 20 июля и заговор генералов, да и то через суд. В мае 1951 года бывший генерал Отто Эрнст Ремер публично назвал заговорщиков 20 июля предателями родины, купленными из-за границы. Прокурор Брауншвейга не хотел принимать заявление, и генеральному прокурору Фрицу Бауэру пришлось его перевести. За полгода до процесса покушение одобряли только 38 процентов опрошенных, 24 процента его осуждали, остальные не определились. Вдове Штауффенберга до этого процесса отказывали в офицерской пенсии. В марте 1952 года суд дал Ремеру три месяца и снял с заговорщиков обвинение в измене. Через девять месяцев 58 процентов опрошенных уже отвечали, что предателями их не считают. Ремер от наказания сбежал за границу.

Но этот приговор касался только 20 июля. Офицера было проще представить защитником чести страны, чем дезертира, подростка из «банды», участника еврейской группы, поджёгшей выставку, или человека, передававшего сведения Москве.

Особенно ясно это видно по судам. В 1952 году Верховный суд ФРГ ещё признавал такие суды СС, как тот, что приговорил Бонхёффера, неправомерными. А 19 июня 1956 года он же оправдал судью Отто Торбека, который вынес им приговор: «В борьбе не на жизнь, а на смерть у всех народов издавна принимались строгие законы о защите государства». Судью нельзя упрекнуть, говорилось дальше, если он «считал», что должен приговорить участников сопротивления к смерти. В том же году этот суд распространил «судейскую привилегию» на членов Народного суда, а подполковника Ома, велевшего расстрелять Руммера, окончательно оправдали. Вдова Роланда Фрайслера десятилетиями получала повышенную пенсию: ведомство рассудило, что её муж, доживи он до ФРГ, продолжил бы там карьеру юриста.

Приговоры самим участникам сопротивления при этом долго оставались в силе. Бавария отменила приговоры Флоссенбюрга уже в 1946 году, но общего закона не было. В 1985 году Бундестаг единогласно назвал Народный суд «инструментом террора», однако это решение ни к чему не обязывало. Юридически её приговоры отменили только в 1998 году, приговоры военно-полевых судов и дезертирам в 2002-м, а за «военную измену» в 2009-м, через 64 года после конца войны. В 2002 году президент Верховного суда Гюнтер Хирш назвал решение 1956 года «ударом в лицо» родным казнённых.

С теми, кто не вписывался ни в какую официальную версию, вышло ещё медленнее. Троих кёльнских «пиратов эдельвейса» Яд ва-Шем признал Праведниками в 1984 году. А в родном городе памятную доску у места казни сняли под давлением местной ХДС, которая спорила с их признанием, цитируя протоколы гестапо. Постоянно доска висит с 2003 года, а официально группу реабилитировали в 2005-м.
«Красная капелла» стала считаться законной частью сопротивления примерно с 1990 года, когда открылись советские архивы, а ещё в 1987-м канцлер Коль в неё не включал.
Мемориал в Морингене появился в 1993 году, и создала его гражданская инициатива.
Памятник дезертирам в Гамбурге открыли в 2015-м.

Сегодня отношение другое: к 60-летию покушения, в 2004 году, опросы показывали уважение и восхищение теми, кто решился. Большинство участников этого не дождались. В апреле 2011 года федеральные награды вручили пятерым ещё живым участникам кёльнских групп. А на открытии памятника в Гамбурге один выживший дезертир рассказал, как после допросов и пыток избежал казни, потому что его отправили в штрафной батальон.

Подписывайтесь на канал будет интересно.

Мои телеграмм

В демократии у протеста есть привычные формы: митинг, газета, суд, выборы. В Третьем рейхе уже к концу 1933 года не осталось ни других партий, ни независимых профсоюзов, ни свободной прессы. Историки, изучавшие архивы гестапо, обнаружили, что тайная полиция была не такой уж многочисленной: огромная часть дел начиналась с доносов соседей, коллег и родственников. Режим держался не только на страхе, но и на соучастии.
Поэтому неповиновение здесь измеряется не числом людей на площади, а ценой, которую готов заплатить один человек. И чем выше ступень, тем меньше на ней людей.

1. Не поднять руку: Переулок уклонистов (Мюнхен)

Что делали. У Галереи полководцев нацисты поставили памятник погибшим в Пивном путче, у него день и ночь стоял караул СС, и каждый прохожий был обязан отдать нацистское приветствие. Мюнхенцы, которые не хотели вскидывать руку, сворачивали в узкую Вискардигассе и обходили пост стороной.
Чем рисковали. Почти ничем - и в этом весь смысл. Обход нельзя было предъявить как преступление: человек просто шёл другой дорогой. Политолог Джеймс Скотт называл такие поступки «оружием слабых»: тихий, анонимный, неуловимый отказ, который не меняет режим, но не даёт ему стать полностью твоим.
Что осталось. Бронзовая змейка в брусчатке, которую натирают до блеска подошвы прохожих, идущих тем же путём.

2. Жить не по уставу: «Пираты эдельвейса» (Кёльн)

Что делали. Режим хотел, чтобы молодёжь маршировала в гитлерюгенде, а с 1939 года членство в нём стало обязательным. Подростки из рабочих районов на западе Германии устраивали жизнь сами: походы, палатки, запрещённые песни, парни и девушки вместе. Потом начали разносить листовки союзников, прятать дезертиров и беглых узников.

Чем рисковали. Сначала - драками с патрулями и арестами. Когда группа в Эренфельде взялась за оружие, ставка стала смертельной: в ноябре 1944 года 13 человек повесили публично, младшему было 16.

Почему это важно. Тоталитарный режим претендует не только на поступки, но и на образ жизни. Отказ жить «по уставу» он воспринимает как политический вызов, даже если за ним нет никакой программы. После войны «пиратов» долго считали уголовниками, а не участниками сопротивления, - именно потому, что их бунт не укладывался ни в одну идеологию.

3. Спрятать: мастерская Отто Вайдта (Берлин)

Что делал. Почти слепой фабрикант делал щётки для вермахта и потому считался «важным для обороны». Этим статусом он прикрывал до 30 слепых и глухих евреев: подделывал бумаги, подкупал чиновников, выводил людей со сборных пунктов, а одну семью прятал в комнате за платяным шкафом.

Чем рисковали. Всем, но тихо. Вайдт не выходил на площадь и не писал манифестов. Он использовал саму машину режима - заказы, справки, бюрократию - против неё самой. Это самая распространённая форма спасения: не борьба с системой, а щели в ней, которые кто-то держит открытыми.

4. Выйти на улицу: Розенштрассе (Берлин)

Что делали. В феврале 1943 года гестапо схватило около двух тысяч евреев из смешанных браков. Их «арийские» жёны пришли к зданию, где держали мужей, и стояли там неделю, днём и ночью, разбегаясь, когда охрана наводила пулемёты, и возвращаясь снова.

Чем рисковали. Жизнью, на глазах у всех. И всё же это единственное массовое уличное выступление немцев против депортации евреев за все годы рейха - и арестованных отпустили.
Почему сработало (может быть). Историки спорят, испугался ли режим протеста или протест совпал с уже принятым решением. Но социологически здесь важно другое: женщины требовали не свержения власти, а своих мужей. Такой протест трудно объявить изменой, а расстрел сотен немок посреди столицы через месяц после Сталинграда выглядел бы для режима опаснее уступки. Самое успешное неповиновение в нацистской Германии было не политическим, а семейным.

5. Сказать вслух: «Белая роза» (Мюнхен)

Что делали. Горстка студентов и их профессор писали и рассылали листовки, где прямо называли массовые убийства евреев и поляков и призывали немцев к пассивному сопротивлению и саботажу.

Чем рисковали. Головой, и они это знали. 18 февраля 1943 года Софи Шолль столкнула последнюю пачку листовок в атриум университета. Их выдал не агент гестапо, а университетский смотритель, который сам запер выходы. Через четыре дня брата и сестру казнили.

Почему это важно. «Белая роза» сделала то, чего режим боялся больше всего: нарушила молчание. Большинство немцев предпочитало «не знать». Листовка ломала это удобное незнание - поэтому за неё карали так же, как за бомбу. А история смотрителя Шмида показывает, на чём держалась система: на обычных людях, которые считали своим долгом донести.

6. Действовать в одиночку: Георг Эльзер (Мюнхен)

Что делали. Офицеры армии резерва во главе с полковником Штауффенбергом 20 июля 1944 года попытались убить Гитлера и взять власть по плану «Валькирия».

Чем рисковали. Всем - и проиграли за несколько часов. К полуночи Штауффенберга и его товарищей расстреляли во дворе в свете фар грузовика.
Почему это важно. Только у элиты был доступ к Гитлеру и к войскам, и только элита могла реально сменить власть. Но она решилась поздно, когда война была уже проиграна, и многие заговорщики долго служили режиму, против которого восстали. Этот заговор - не столько гражданское неповиновение, сколько его противоположность: попытка исправить систему изнутри, её же руками. И когда новости, что Гитлер жив, разошлись, войска просто вернулись к привычке подчиняться.

8. Цена: Плётцензее (Берлин)

Здесь заканчивались многие из этих историй. В кирпичном сарае во дворе тюрьмы казнили около трёх тысяч человек: коммунистов и священников, студентов и заговорщиков 20 июля - и тех, кто всего лишь рассказал анекдот о Гитлере, слушал британское радио или помог беглецу. Балка с крюками под потолком - лучший ответ на вопрос, почему на верхних ступенях этой лестницы так мало людей.


Что у них общего

Неповиновение было делом одиночек и маленьких групп. Массового сопротивления в Германии не было. Единственный массовый протест, на Розенштрассе, был личным, а не политическим, - и, возможно, именно поэтому сработал.

Начиналось с мелочи. Свернуть в переулок, не пойти в гитлерюгенд, не развестись, придержать справку. Почти каждый из героев этих мест сначала отказался от маленького, а уже потом - от большого. Режим это понимал и потому карал за анекдоты и листовки так же жестоко, как за бомбы.

Система держалась на обычных людях. Против Шоллей сработал не гестаповец, а смотритель. Против Вайдта - чиновники, которых приходилось подкупать. Тоталитарное государство - это не только тайная полиция, но и миллионы соседей, которые решают донести или промолчать.

Признание пришло поздно. «Пиратов эдельвейса» долго считали бандой, Эльзера - то агентом, то сумасшедшим, а заговорщиков 20 июля многие в послевоенной Германии называли предателями. Общество, которое подчинилось, неохотно признаёт героями тех, кто не подчинился.

Память лежит под ногами. Бронзовая змейка в мюнхенском переулке, керамические листовки в брусчатке у университета, плита в полу на месте колонны Эльзера. Немецкие памятники неповиновению почти всегда маленькие и незаметные - как и само неповиновение.


Подписывайтесь на канал будет интересно.

Мои телеграмм

1. Колонии благотворительности (Нидерланды, 1818): утопия для других

Замысел. Генерал Йоханнес ван ден Бос решил избавить города от нищих, переселив их на пустоши Дренте: каждой семье дом, участок и обучение труду. Через несколько лет, считал он, вчерашние бродяги станут «трудолюбивыми и разумными» гражданами.

Как было устроено. Всё решали за колонистов: что сеять и когда, какую одежду носить, где покупать еду (только в лавке колонии и только за местные деньги). Дом и инвентарь выдавались в долг, уйти можно было, лишь расплатившись. На каждый десяток хозяйств - надзиратель, за усердие - медали.

Почему не получилось. Это классическая утопия сверху: её придумали для людей, которых никто не спросил. Социолог Ирвинг Гофман позже назовёт такие места «тотальными институтами» - тюрьма, казарма, приют, где вся жизнь проходит по одному распорядку под одним начальством. Благие цели не мешают тотальному институту работать как тюрьма, и в «несвободной» колонии Венхёйзен так и вышло: по 160 детей в спальне на двух надзирателей, смертность в разы выше средней по стране, кладбище, прозванное «Четвёртым учреждением». Самоокупаемости колонии так и не достигли, в 1859 году их забрало государство, а позже в Венхёйзене открыли настоящую тюрьму, которая работает до сих пор. Идея «исправить человека трудом вдали от общества» пошла дальше по Европе - и в XX веке пришла к лагерям.

2. Дом Наркомфина (Москва, 1930): утопия через архитектуру

Замысел. Архитектор Моисей Гинзбург верил, что здание может менять людей. Дом-коммуна должен был стать «социальным конденсатором»: общая столовая, прачечная и детский сад постепенно освободят жильцов, прежде всего женщин, от домашнего хозяйства и приучат к коллективному быту.

Как было устроено. Осторожнее, чем у радикальных современников: квартиры с собственными кухнями и санузлами, а рядом общественный корпус. Это был «переходный тип» - людей собирались не загонять в коллектив, а мягко подталкивать к нему.

Почему не получилось. Во-первых, люди не захотели. Общие сервисы почти не прижились: семьи держались за своё пространство и свой стол. Во-вторых, утопия сразу дала трещину по социальной лестнице: наверху, на крыше, нарком финансов Николай Милютин устроил себе отдельную квартиру-пентхаус. В-третьих, сменилась политика: в 1930 году ЦК осудил «полуфантастические» попытки одним скачком перестроить быт, и коммуны стали идеологически неуместны. Дом, построенный для нового человека, десятилетиями ветшал как обычная коммуналка.

3. Хуаси (Китай, с 1961): утопия для своих

Замысел. Партийный секретарь У Жэньбао задумал «образцовую коммунистическую деревню», где богатство общее. Местные заводы объединили в группу, жители стали акционерами и получали долю прибыли. По официальным данным, каждый коренной житель стал миллионером.

Как было устроено. Небоскрёб выше многих пекинских, копии Триумфальной арки и Сиднейской оперы, вертолёты для туристов, золотой бык. И жёсткая граница членства.

Почему не получилось. Равенство здесь распространялось только на «своих». Коренных жителей около двух тысяч, а на заводах работают больше двадцати тысяч приезжих, которые жителями не считаются и прибыли не получают. Сообщалось, что уехавший из деревни теряет свои активы: общее богатство держит людей на месте, как долг держал колонистов ван ден Боса. А исследование 2004 года показало, что больше 90% богатства контролируют сыновья основателя. Коммуна, где собственность общая, а управление семейное, - это уже не коммуна, а корпорация с идеологией. Когда рынок развернулся, оказалось, что за витриной - убытки и многомиллиардные долги.

4. Буссана-Веккья (Италия, 1960-е): утопия снизу

Замысел. Художники во главе с сицилийцем Ванни Джуффре заняли деревню, брошенную после землетрясения 1887 года, и решили жить в ней ради искусства, а не денег.

Как было устроено. Нечто вроде конституции, заверенной у нотариуса. Руины ничьи: бери любую и отстраивай из местного камня. Продать дом нельзя - преемник лишь символически возмещает расходы. Пустует больше трёх лет - дом возвращается общине. Торговать картинами в деревне запрещено.

Почему не получилось. Это единственная из шести утопий, которую строили сами её жители, и она продержалась дольше многих. Но её подточили три вещи. Разные потребности: сезонным жильцам хватало свечей и родниковой воды, постоянные хотели водопровод и свет, а с ними пришли счета и бумаги. Закон: чтобы защитить свои дома от выселения, их нужно было оформить на себя, и частная собственность вернулась как необходимость. И рынок: деревня стала модной, туда пришли продавцы сувениров, и запрет на торговлю растворился. Внутренний раскол на две группы со своими галереями случился ещё раньше. Сегодня Буссана-Веккья - живописная деревня мастерских, а государство называет её жителей «захватчиками».

5. Аркосанти (Аризона, с 1970): утопия одного человека

Замысел. Архитектор Паоло Солери придумал «аркологию» - плотный город без машин, где всё доступно пешком, а пустыня вокруг нетронута. Сначала Аркосанти рассчитывали на 1500 жителей, потом на 5000.

Как было устроено. Город строили добровольцы и студенты: больше 8000 человек прошли платные пятинедельные мастерские, днём заливая бетон, вечером слушая лекции Солери. Деньги давали туристы и бронзовые колокольчики по эскизам основателя.

Почему не получилось. Макс Вебер называл это проблемой «рутинизации харизмы»: движение, которое держится на одном вдохновенном лидере, должно со временем превратиться в обычный институт, иначе оно угаснет вместе с ним. Аркосанти так и остался проектом Солери: за полвека выстроили лишь малую часть замысла, постоянно здесь жило, насколько известно, лишь несколько десятков человек, а население было текучим, как студенческий лагерь. Город, в котором люди не остаются жить, невозможно сделать городом. После смерти Солери в 2013 году и обвинений его дочери в домогательствах проект лишился и лидера, и мифа. В 2024-2025 годах мастерские закрыли, волонтёров распустили, и город фактически законсервирован.

6. Республика Минерва (Тихий океан, 1972): утопия против государства

Замысел. Миллионер из Лас-Вегаса Майкл Оливер решил, что идеальное общество - это общество почти без государства: «без налогов, пособий, субсидий и любого вмешательства в экономику». Раз на планете не осталось ничьей земли, её надо насыпать.

Как было устроено. В 1971 году баржи привезли из Австралии песок на затопленный риф между Фиджи и Тонгой. 19 января 1972 года Республика Минерва разослала соседям декларацию независимости, обзавелась флагом, президентом и собственной монетой.

Почему не получилось. Все остальные утопии из этого списка спорили с обществом. Минерва бросила вызов самому принципу, по которому устроен мир: любая суша и любые воды кому-то принадлежат, а право решать, кто здесь хозяин, есть только у государств. Соседи поняли угрозу сразу. «Если эти люди могут присвоить Минерву, что помешает им сделать то же самое здесь?» - сказал премьер Фиджи. Королевство Тонга, никогда прежде не претендовавшее на рифы, за месяц собрало поддержку всех соседних стран, а в июне 1972 года отправило к рифам экспедицию и подняло свой флаг. Обошлось без единого выстрела: государству достаточно было просто прийти. Республика без армии и без признания продержалась пять месяцев, вторую попытку в 1982 году тонганские военные пресекли за три недели. Ирония в том, что спор о рифах между Тонгой и Фиджи с тех пор идёт уже полвека - государства легко объединяются против самозванца и куда труднее договариваются между собой.

Ломались они на одних и тех же местах:

• Кто решает. Утопии, придуманные для других (колонии, отчасти Дом Наркомфина), превращались в надзор. Утопии одного автора (Аркосанти, Хуаси) зависели от него и его семьи.

• Где граница. Любой общине нужно решать, кто «свой». Хуаси делит людей на акционеров и приезжих, колонии - на колонистов и надзирателей. Равенство внутри часто держится на неравенстве снаружи.

• Деньги и собственность. Ни одна утопия не смогла жить без внешней экономики: туристов, государства, рынка. И как только появлялась необходимость защитить своё, частная собственность возвращалась, даже там, где её отменили уставом.

• Государство. Утопия может спорить с соседями, с рынком, с собственными жителями, но не с тем, кому принадлежит земля. Колонии и Хуаси жили, пока были выгодны власти, Дом Наркомфина и Буссану-Веккью оно то терпела, то пыталась закрыть, а Минерву просто забрала.

• Второе поколение. Основатели готовы терпеть свечи и бетон на энтузиазме. Их дети, соседи и наследники хотят водопровод, права и понятные правила.
  
  
  Подписывайтесь на канал будет интересно.
  
  Мои телеграмм

В книге рекордов Гиннесса битва за бирманский остров Рамри в 1945 году значилась как самое массовое нападение животных на людей: якобы гребнистые крокодилы в мангровых болотах съели около тысячи японских солдат. Было ли это на самом деле?

Рамри - остров площадью 1350 квадратных километров у побережья Бирмы, отделённый от материка узким проливом с мангровыми болотами. В январе 1945 года британско-индийские войска высадились на нём, чтобы построить аэродромы для наступления в Бирме. Японский гарнизон, около батальона, оказался отрезан и в феврале попытался уйти на материк через многокилометровые мангровые болота.

Британский натуралист Брюс Райт, участвовавший в операции, позже описал ночь в болоте: стрельба, крики и звуки крокодилов, нападающих на людей. По его рассказу, из примерно тысячи японцев выжили лишь около двадцати. История попала в книгу рекордов Гиннесса как «самое массовое нападение животных на людей» и с тех пор кочует по интернету.

Современные историки и зоологи считают это преувеличением. Японские солдаты в болотах гибли от ран, жажды, болезней и обстрелов, многие утонули, а около 500 человек всё же сумели выбраться. Крокодилы, вероятно, напали на некоторых, но доказательств массовой гибели от них нет, и зоологи указывают, что такого количества крупных крокодилов в этих болотах просто не могло быть.

Мой телеграмм

Камни весом в сотни тонн подогнаны так, что между ними не пройдёт лезвие ножа. И никакого раствора. Как инки строили Саксайуаман без колеса и железа? Эта крепость-святилище над Куско пережила конкистадоров, землетрясения и века. Каждый год здесь всё так же славят Солнце.

Саксайуаман - крепостной и храмовый комплекс инков в городе Куско, Перу. Строительство начал император Пачакутек или его сын Тупак Юпанки в середине XV века, работы продолжались более 50 лет и завершились при Уайна Капаке, около 1525 года.

Комплекс состоит из трёх ступенчатых зигзагообразных стен из плотного серого известняка, добытого в Юкае; самая длинная стена тянется примерно на 400 метров при высоте 6 метров. Блоки подогнаны друг к другу без раствора с высочайшей точностью. Выше стен находились три башни, включая круглую Муйук-Марку диаметром 22 метра, построенные из зеленовато-серого диоритового порфира.

Сооружение служило одновременно крепостью и святилищем: попасть внутрь могли только инки, здесь хранилось оружие и запасы, а в случае осады комплекс мог вместить всё население Куско. Во время восстания Манко Инки Юпанки в 1536 году здесь погиб испанский конкистадор Хуан Писарро, после чего испанцы разобрали часть построек на камень для городских зданий Куско. Сегодня на территории ежегодно 24 июня проводится праздник Инти Райми.

Мой телеграмм)

На холме над японским городом Оцути стоит белая телефонная будка с чёрным дисковым телефоном, который ни к чему не подключён. После цунами 2011 года сюда пришли больше 30 тысяч человек, чтобы поговорить с погибшими. Кто поставил эту будку и почему ещё до катастрофы?

В 2010 году садовый дизайнер Итару Сасаки из Оцути в префектуре Иватэ узнал, что его двоюродному брату осталось жить три месяца - рак. После смерти брата в декабре 2010 года Сасаки поставил у себя в саду старую телефонную будку, чтобы «звонить» ему и чувствовать связь. «Мои мысли не могли пройти по обычной телефонной линии, и я хотел, чтобы их унёс ветер», - объяснял он. Никакого религиозного смысла он в будку не вкладывал.

Через несколько месяцев, 11 марта 2011 года, на Тохоку обрушились землетрясение и цунами. В одном только Оцути погибли 1407 человек - около десятой части жителей. Сасаки открыл будку для всех, кто потерял близких. В белой будке с застеклёнными дверями стоит отключённый чёрный дисковый телефон, рядом лежит тетрадь для записей. Люди набирают номера умерших и говорят с ними. Сюда приехали уже больше 30 тысяч человек.

В январе 2017 года ураганный ветер сорвал с будки крышу и выбил стёкла. Местные плотники, некоторые из которых сами приходили сюда звонить, через три дня бесплатно её починили. В 2018 году старая будка проржавела, люди собрали около миллиона иен, и Сасаки поставил новую, алюминиевую.

Идея разошлась по миру. Телефоны ветра появились в Окленде в память о погибших при пожаре в «Корабле-призраке», в Японии - «телефон морского бриза» в память о студентке, в США, Канаде, Германии, а в Нидерландах их к 2025 году было уже восемь. В Ирландии самодельную будку на горе разрушили неизвестные меньше чем через две недели. О телефоне ветра написаны романы и сняты фильмы, в том числе японский «Голоса на ветру» (2020).

Мой телеграмм)