divanpodiagonali

Теперь про мою личную странность, из-за которой надо мной весь отдел посмеивался сорок лет.

В инструкции есть пункт: при сомнениях в добровольности сотрудник обязан задать вопрос повторно. Пункт написан для случаев исключительных — я так понимаю, для сцен из индийского кино, которых у нас в области не случалось ни разу.

А я задавала всегда. Всем. Каждой паре, тридцать восемь тысяч раз.

Валентина из соседнего кабинета говорила: «Галь, ты у них двадцать секунд отнимаешь». Я говорила: у них впереди сорок лет, двадцать секунд они найдут. Валентина говорила: не у них, у меня. Валентина отвечала за марш Мендельсона и мыслила категориями расписания.

Про марш, кстати, надо отдельно.

Мендельсон у нас жил в ноутбуке Валентины. Ноутбук был старше некоторых невест и обожал уходить в спящий режим. Поэтому за минуту до входа пары Валентина шевелила мышкой — процедура, которую она сама называла «будить Мендельсона» и относилась к ней с торжественностью, какой не удостаивались сами молодожёны. В двадцать первом ноутбук поменяли. Валентина всё равно шевелит. Говорит: примета.

Так вот. Двенадцатое июня.

Жара тридцать три. Кондиционер сломался накануне, мастер обещал быть «в течение дня» — формулировка, которую я за сорок один год слышала от всех, кроме женихов; женихи хотя бы называют время.

Пар — семнадцать. Зал — сто двадцать квадратов, гости — по сорок человек на пару, окна открыты, но за окнами тоже тридцать три, и оттуда идёт не воздух, а такой же горячий воздух, только с улицы. К одиннадцати у меня под пиджаком можно было выращивать что-нибудь субтропическое.

У входа, как всегда, стоял Вадик. Фотограф. Девятнадцать лет на одном месте, у колонн, и я вам скажу честно: Вадик как ориентир надёжнее самого здания. Здание один раз ремонтировали и завешивали сеткой, а Вадик стоял.

Что не помешало свидетелю пары номер шесть потеряться на парковке. Тридцать пять минут. Он потом объяснял — и я ему поверила, — что вышел из машины, отошёл покурить, а обратно пришёл не к своей: там стояло, по его подсчётам, шесть одинаковых серебристых «Солярисов», и он дёргал ручки по очереди, пока не задумался о жизни. В загс он вошёл с лицом человека, который узнал о себе что-то новое и неприятное.

Расписали и его пару. С опозданием, но расписали. Конвейер, как я и говорила, штука живучая.

А в четырнадцать сорок начался цирк.

Дело в том, что в тот день у меня было две пары Смирновых.

Пара девятая: Смирнов Андрей Петрович и Ковалёва Ольга Николаевна.

Пара одиннадцатая: Смирнов Андрей Петрович и Ковалёва Ольга Ивановна.

Я вам сразу скажу: это не мистика и не судьба. Это Смирнов, Андрей и Ольга. Возьмите наугад сорок человек в этой стране — там будет два Андрея Смирнова, и оба будут работать в логистике.

Папки лежали стопкой на столе. Стопка стояла у открытого окна, потому что у окна было чуть менее душно, и я, признаю, сама её туда переставила. И где-то между девятой и одиннадцатой парой в кабинет вошла Валентина, распахнула дверь пошире — сквозняк, жара, святое дело, — и стопка красиво поехала.

Валентина сложила её обратно. Валентина отличный человек и специалист по Мендельсону, а не по делопроизводству.

В пятнадцать двадцать в зал под разбуженный марш входит одиннадцатая пара. Гости, платье, всё как положено. Я открываю верхнюю папку.

Смирнов Андрей Петрович. Есть Смирнов, стоит, потеет, улыбается.

Ковалёва Ольга. Есть Ковалёва, стоит, улыбается меньше, потому что в платье при тридцати трёх улыбаются только мужчины и то от глупости.

Читаю торжественную часть. Дохожу до вопроса.

— Ольга Николаевна, является ли ваше желание вступить в брак свободным и обоюдным?

— Да, — говорит она.

И вот тут, ребята, сработала моя многолетняя странность, над которой смеялся весь отдел.

Я спросила второй раз.

Не потому что почуяла. Ничего я не почуяла — я в тот момент думала исключительно о том, доживу ли до шестнадцати ноль-ноль. Просто рука привыкла, и рот привык, и я задала вопрос повторно, как задавала его тысячи раз.

— Ольга Николаевна. Повторяю вопрос.

И невеста, вежливо, с интонацией человека, который не хочет обидеть пожилую женщину, говорит:

— Да. Только я Ивановна.

Пауза в зале была, я вам скажу, отличная. Сорок человек, духота и полная тишина. Даже Вадик перестал щёлкать, а Вадик за девятнадцать лет не переставал щёлкать ни разу, включая тот случай, когда у нас на полдня отключили свет.

Дальше я работала быстро, потому что это единственное, чему учит конвейер.

Я закрыла папку. Я сказала: «Одну минуту, техническая пауза». Я вышла, нашла на столе вторую папку Смирновых, вернулась и расписала их по правильной.

Всё заняло сто секунд. Гости решили, что так надо. Часть из них до сих пор, я думаю, считает, что «техническая пауза» — это часть церемонии, что-то вроде выноса подушечки.

А теперь то, ради чего я это рассказываю.

Если бы я не переспросила, я бы их расписала по чужому делу. И они бы ушли счастливые, с фотографиями и с тортом, и жили бы себе, и родили бы кого-нибудь.

А потом, лет через пять, при продаже квартиры, юрист посмотрел бы документы и сказал: «А вы, простите, вообще женаты?»

Вот на этом месте, кстати, и заканчивается вся романтика загса и начинается то, чем я занималась сорок один год. Не «свяжем ваши судьбы». А «Ольга Николаевна, повторяю вопрос».

Одиннадцатую пару, к слову, я после этого расписала за одиннадцать минут вместо двадцати и к семнадцати ноль-ноль отыграла девять минут из тридцати пяти. Валентина сказала, что это мой личный рекорд. Я сказала, что личный рекорд у меня был в двенадцатом году, а это просто паника.

Кондиционер починили во вторник.

А Валентина с того дня переспрашивает всё. Вообще всё. Она до сих пор работает, и мы созваниваемся, и разговор у нас теперь идёт примерно так:

— Галь, тебе чай или кофе?

— Чай.

— Повторяю вопрос.

Ей пятьдесят девять лет, и она считает, что это очень смешно. Пятый год.

И самое обидное — я ведь до сих пор отвечаю.

Рассказывает Галина Борисовна, сорок один год в загсе — одна из выдуманных рассказчиц серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.

Люся, наш диспетчер, встречает сентябрь подготовленной. Обычно она выясняет, что случилось: четырнадцать лет на телефоне, ей хватает двух пауз, чтобы понять про человека больше, чем он сам про себя знает. А в сентябре она перестаёт спрашивать. Просто говорит адрес и подъезд.

Я как-то уточнил: а вдруг там что-то настоящее?

— Юр, — сказала Люся. — В сентябре настоящее одно, и оно в котельной.

Восьмое сентября. 7,4 °C. Первые сутки.

Первый вызов сезона всегда одинаковый. Женщина, шестой этаж, батарея холодная. Приезжаю, трогаю батарею. Батарея холодная. Объясняю, что отопление ещё не подали и в трубах стоит летняя вода — та самая, что была там в июле.

— А чего она холодная?

— Так июль кончился.

Иду дальше по кругу: она говорит, что у соседей тёплая. Иду к соседям. У соседей работает масляный обогреватель на два с половиной киловатта, и от него тёплая стена, тёплая батарея и вообще всё, до чего он дотягивается. Возвращаюсь, объясняю.

Она выслушивает и говорит:

— То есть у них вопрос решили, а у меня нет.

Здесь я, честно, каждый раз немного зависаю. Потому что формально она права.

Кончилось тем, что она попросила написать ей, что батарея исправна. Я написал. От руки, с датой и подписью. Печати у меня нет, о чём я предупредил; она сказала, что и так сойдёт.

Эту бумагу она отнесла в управляющую компанию. Там, я думаю, до сих пор лежит справка от постороннего мужчины о том, что батарея в порядке. Юридической силы в ней ровно столько же, сколько в записке от соседа. Но у неё теперь есть документ, а у соседей только обогреватель.

Девятое. 6,8 °C. Вторые сутки.

К девятому сентября у меня готова формулировка. За двадцать лет я усвоил: объяснять надо коротко, потому что с длинным человек начинает спорить.

Формулировка такая: «Батарея исправна. Тепла нет в доме».

Работает примерно в половине случаев. Во второй половине человек говорит: «Ну вы посмотрите всё-таки». И я смотрю. Я всегда смотрю. Я смотрел в этом сентябре тридцать девять раз на исправные батареи с лицом человека, который что-то нашёл.

Мог бы сказать, что езжу на такие вызовы, чтобы человеку стало спокойнее. Правда проще: мне за них платят.

Десятое. 7,1 °C. Третьи сутки.

Кленовая, тридцать четвёртая квартира. Мужчина лет пятидесяти, встречает уже виноватым — эту интонацию я узнаю в дверях, ещё до того как разуюсь.

Он посмотрел ролик про подготовку батарей к сезону и стравил воздух. Со всех. Последовательно, снизу вверх, как показывали. Беда в том, что в ролике был частный дом с закрытым контуром, а у него девятиэтажка и общий стояк. Воздуха он стравил немного. Воды — прилично.

— Я думал, я помогаю, — сказал он.

Он помог. К вечеру в трёх квартирах над ним не было уже ничего.

Ссылку на ролик он мне потом всё-таки прислал — видимо, в порядке оправдания. Я посмотрел. Ролик хороший, толковый, там сорок секунд человек в клетчатой рубашке подробно объясняет, что всё дальнейшее относится исключительно к частному дому.

Эти сорок секунд идут в самом начале.

Одиннадцатое. 8,3 °C.

Обнулилось.

Я объяснял это в тот день пять раз. Пять раз говорил, что вчера были третьи сутки, а сегодня их снова ноль и надо начинать сначала. Люди переносят это тяжелее, чем саму холодную батарею. Холодная батарея — неприятность. Обнулившийся счёт — несправедливость.

Один мужчина спросил, нельзя ли зачесть предыдущие трое суток хотя бы наполовину.

Я сказал, что нет.

Он сказал:

— А по-человечески?

Двенадцатое — 9,6 °C. Тринадцатое — 8,9 °C.

В эти два дня я звонил в управляющую компанию. Не по работе: меня попросили сразу в двух квартирах — «вы им позвоните, вас-то они послушают».

Меня они не послушали. Диспетчер объяснила очень спокойно:

— Отопление подадут, когда начнётся отопительный сезон.

— А когда начнётся отопительный сезон?

— Когда подадут отопление.

Я поблагодарил и положил трубку. Спорить было не с чем: в этой фразе нет ни одной ошибки и ни одного смысла.

Через час мне перезвонила одна из тех женщин — уточнить, кому передать, что вопрос решён.

Четырнадцатое. 7,7 °C. Первые сутки.

Начали заново.

В этот день я познакомился с Феликсом Ильичом.

Феликс Ильич живёт на первом этаже, ему семьдесят шесть, и он ведёт таблицу. Настоящую, от руки, в тетради формата А4: дата, утро, день, вечер, ночь, среднесуточная. Термометр за окном на северной стороне, в тени, — он это подчеркнул дважды, потому что иначе, по его словам, замер недействителен.

Вызвал он меня по поводу, к отоплению отношения не имеющему: подтекал шланг стиральной машины. Шланг я поменял за двенадцать минут. Остальные сорок мы разговаривали про норматив.

Феликс Ильич знает норматив лучше меня. Он знает номер постановления, год, пункт и то, что в нём написано «не выше +8 °C», а не «ниже +8 °C». Разница между этими формулировками — ровно один день в истории: тот, в который на термометре будет 8,0 °C.

Он его ждёт.

Я спросил, почему не смотреть в телефоне.

— В телефоне прогноз, — сказал Феликс Ильич. — Прогноз — это мнение. Мне нужен факт.

В шестнадцатой квартире у него оппонент. Мужчина с электронной метеостанцией, заказанной в интернете. Она показывает стабильно на 0,3 °C меньше. Феликс Ильич считает, что она китайская и заинтересованная.

В чём именно заинтересована метеостанция, я уточнять не стал. Мне ещё три адреса до вечера.

В домовом чате, кстати, цифры Феликса Ильича идут без всякой ссылки на источник — просто числом, как курс валют. Я это выяснил случайно и с тех пор смотрю туда сам.

Он звонит в управляющую компанию каждое утро. Его там узнают по голосу и, судя по интонации, по номеру.

Я спросил, помогает ли.

— Пока нет, — сказал он. — Но у них теперь есть данные.

Пятнадцатое — 7,2 °C. Шестнадцатое — 6,5 °C.

Пятнадцатого был вызов, который я записал отдельно. Однокомнатная, женщина за шестьдесят, заявка — «искрит плита». Плита не искрила. Плита работала третьи сутки без выключения: духовка на 200 °C, дверца настежь, на дверце сушится полотенце, на конфорках четыре кастрюли с водой — «для влажности».

Я всё это выключил и объяснил, чем такое кончается. Она выслушала и сказала, что у неё так мама делала.

Я сказал: у меня тоже. Только у мамы была газовая колонка и одна комната, а у вас электроплита и счётчик.

На счётчике мы сошлись.

Уходя, я обернулся в дверях. Она стояла у плиты и, я почти уверен, ждала, когда за мной закроется дверь.

Семнадцатое — 7,9 °C.

Четвёртые сутки.

Весь дом на Кленовой знал, что четвёртые. Я приехал туда по совершенно постороннему поводу — течёт смеситель, работа на полчаса, — и мне про четвёртые сутки сообщили трижды: у подъезда, в лифте и в квартире.

В лифте — человек, которого я не знаю и который не знал, что я мастер. Он просто произнёс это в пространство, между вторым и седьмым этажом. Так, наверное, в старину и передавали важные новости: кто едет, тот и слушает.

По дороге я прошёл мимо ритуального магазина на первом этаже. На двери у них было написано крупно, маркером: «Шутник. У меня камера». И ниже, мелко, другой рукой: «У вас муляж».

Восемнадцатое. 8,1 °C.

Обнулилось. На четвёртых сутках.

Мне в тот день позвонили девять человек. Не преувеличиваю: девять. Из них шестеро — вообще не по поводу вызова.

Двое спросили прогноз погоды.

Я двадцать лет мастер по вызову. У меня в сумке перфоратор и набор гаечных ключей. В сентябре у меня спрашивают погоду — и, что обиднее всего, слушают внимательнее, чем прогноз по телевизору. Потому что я приезжаю.

Остальные четверо не спрашивали ничего. Люди в такие дни ищут не мастера, а специалиста, который подтвердит, что мир устроен ровно так глупо, как им кажется.

Я подтверждал. Это, если что, тоже часть работы, просто она не оплачивается.

Феликс Ильич позвонил в половине девятого утра, первым.

— Будет восемь и одна десятая, — сказал он. — Я уже замерял в тени. К вечеру подтвердится.

И, помолчав:

— Метеостанция из шестнадцатой показала 7,8 °C. Но вы же понимаете...

Девятнадцатое — 6,2 °C. Двадцатое — 5,8 °C. Двадцать первое — 5,1 °C.

Третьи сутки.

К двадцать первому дом уже никуда не спешил. Люди перестали спрашивать когда. Обогреватели работали у всех, счета за электричество ещё никто не видел, и в подъезде установилось то ровное состояние, в котором человек может прожить довольно долго, если ему не напоминать, что бывает иначе.

Отопление дали в ночь на двадцать второе.

На третьи сутки. Не дождавшись пятых. Без объявления, без сообщения, без ничего.

Феликс Ильич позвонил в управляющую компанию двадцать второго в девять утра — уточнить основание.

Основание нашлось. Постановление администрации, досрочный пуск, всё абсолютно законно, никакого нарушения нет и обжаловать нечего.

Я думаю, это был худший день его сентября.

Сам я узнал обо всём не от него и не от Люси. Я узнал, потому что двадцать второго телефон молчал до половины двенадцатого, и я впервые за две недели позавтракал сидя.

Про то, что начинается ещё через неделю, — когда в квартирах +29 °C и люди открывают окна на всю зиму, — расскажу отдельно. Там всё то же самое, только наоборот и дороже.

А обогреватели остались.

Они стоят до сих пор — в каждой второй квартире, в углу, накрытые тряпкой, с проводом, намотанным на корпус. Люди говорят: «Да он так, на всякий случай».

Двадцать первого года. Двадцать третьего. Двадцать четвёртого.

По году выпуска обогревателя в углу можно определить, в какую осень в этом доме дольше всего не давали тепло. Я определяю. С точностью до сезона.

Рассказывает Юра, мастер по вызову — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.

— Приезжай на дачу. Посидим спокойно. Народу почти не будет.

Я уже слышал это “почти” и примерно понимал, чем оно закончится. Почти всегда на участке оказывалось человек четырнадцать, из них трое детей, сосед Боря, две собаки непонятного происхождения и мужчина в майке, которого не знает никто, но он уже стоит у мангала и никого туда не пускает.

Я собрался. В багажник пошли мясо, уголь, помидоры, шампуры, складной стул, плед и две бутылки минералки — потому что в моём возрасте мужчина обязан делать вид, что следит за здоровьем. Хотя бы для окружающих.

Ехать сто километров. Восемьдесят два прошли без замечаний, и я даже подумал, что зря так редко выбираюсь.

И тут навигатор сказал:

— Найден маршрут быстрее на тринадцать минут.

Тринадцать минут!

В то же самое утро я двадцать минут выбирал носки. Двадцать! Из четырёх пар, две из которых одинаковые. И вот у человека, который утром двадцать минут выбирал носки, внезапно проснулся острый дефицит времени.

Я нажал «Принять».

Асфальт сначала стал хуже. Потом ещё хуже. Потом кончился — не сразу, а как-то по частям, начиная с краёв, будто его отменяли постепенно, чтобы не пугать население.

Здесь надо сказать, что у меня в кабинете висит стенд «Причины производственного травматизма». Первая строка — «недооценка опасности». Двадцать один год я показываю на неё указкой.

Через пять минут по грунтовке я сказал:

— Нормально.

Через десять:

— Вполне проезжаемо.

Через пятнадцать:

— Тут, судя по колее, ходят тракторы. Значит, дорога рабочая.

Это, между прочим, называется «обоснование ранее принятого решения». Я двадцать один год читаю такое в чужих объяснительных и всегда считал, что так пишут люди, которым нечего сказать.

Лужа появилась на двадцать второй минуте.

Мужчина умеет определять глубину лужи взглядом. Это способность, доставшаяся нам от предков вместе с умением открывать банки ножом и чинить технику ударом ладони. Я посмотрел на воду и произвёл оценку.

— Тут мелко.

Оценка опасности, выполненная без применения средств измерения лицом, заинтересованным в результате. У меня это отдельным пунктом запрещено. Пункт я писал сам.

Машина ушла передними колёсами по ступицы.

Я дал газ. Она качнулась и осталась. Я дал ещё. Из-под колёс поднялся столб грязи. Машина не сдвинулась ни на сантиметр, зато я качественно испачкал лес.

Я вышел. Правая нога ушла по щиколотку. Я быстро вытащил её и переставил левую. Левая ушла глубже. Так я установил, что дно у лужи не горизонтальное.

Связи не было. Я поднял телефон повыше, потом зачем-то вышел на бугорок у обочины. Телефон показал одну палочку и сразу передумал. В салоне тем временем что-то противно пищало: то ли датчик двери, то ли моя самооценка.

Я открыл багажник и провёл инвентаризацию средств, пригодных для извлечения транспортного средства из грунта.

Уголь — три килограмма. Мясо — два с половиной. Помидоры — восемь штук. Шампуры — пять. Минеральная вода — две бутылки. Плед. Складной стул.

Ни одной позиции по назначению. Особенно бессмысленно выглядел стул. Я даже посмотрел на него с обидой. Стул промолчал. Он вообще за всё время нашего знакомства ни разу ничем не помог, но раскладывается хорошо, этого не отнять.

Я наломал веток и подложил под колёса. Сел. Дал газ. Ветки вылетели назад веером, одна ушла метров на семь и во что-то попала. В кустах возмущённо зашуршало. Я на всякий случай сказал:

— Извините.

Потом я нашёл доску. Доска была мокрая, серая и подозрительная, но в тот момент я смотрел на неё примерно как люди смотрят на инструктаж: с надеждой и без оснований.

Я подложил её под колесо и дал газ.

Доска исчезла.

Не сломалась, не отлетела — именно исчезла. Я обошёл машину дважды. Её не было нигде. Двадцать один год я объясняю людям, что предметы не пропадают, а перемещаются. Возможно, сейчас она где-нибудь в Смоленской области.

Через сорок минут я услышал двигатель, и из-за поворота выехал УАЗ такого возраста, что его давно уже не мыли, а протирали.

Вышел мужик лет шестидесяти пяти, в ватнике не по погоде. Сначала он закрыл дверь УАЗа, потом открыл обратно и что-то там выключил. Потом закрыл ещё раз, уже с усилием. Только после этого посмотрел на машину. Потом на меня. Потом опять на машину — дольше, чем на меня.

— Навигатор?

— Да.

— На тринадцать?

Вот тут мне стало по-настоящему неуютно.

— Откуда вы знаете?!

— Вчера мужику на девять обещали. До него женщина была, той на двадцать одну.

И вот что я хочу отметить отдельно. Мне не было обидно за машину. Мне не было обидно за кроссовки, за доску и за три часа. Мне стало обидно, что меня определили с одного взгляда. Что я не происшествие, а случай. С характерными признаками, повторяющийся, третий за неделю. Двадцать один год я вешаю на стенд чужие типовые нарушения — и в тот день впервые оказался с той стороны стенда.

Он назвался Кузьмичом. Не Иваном Кузьмичом, не Кузьминым — просто Кузьмичом, и всё, и дальше пошёл к тросу. Я много лет оформляю людей: фамилия, имя, отчество, табельный номер. Человек, который меня вытащил, проходит у меня как Кузьмич, и это до сих пор незакрытая позиция.

Он достал трос.

— Куда цеплять, знаешь?

— Конечно.

Я нагнулся и стал смотреть под бампер. Смотрел я туда с очень уверенным лицом — так смотрят на проводку люди, не разбирающиеся в проводке.

— Ну?

— Сейчас.

— Ты хоть знаешь, что ищешь?

— Я ищу конструктивно надёжную точку.

Он молча забрал у меня трос.

Через три минуты машина стояла на сухом. Я чуть не расцеловал капот. Сдержался, потому что на нём была грязь и потому что Кузьмич смотрел.

— Сколько с меня?

— Нисколько.

— Ну хоть за бензин.

— Не надо.

— Мясо возьмите.

— Своё есть.

— Помидоры?

Он подумал.

— Помидор давай.

Единственное число. Не «помидоры» — «помидор». Я протянул ему самый крупный. Он повертел его, осмотрел с двух сторон, как принимают работу, и кивнул:

— Хороший.

Таким образом, эвакуация транспортного средства из заболоченного участка обошлась мне в один помидор. За тридцать четыре года это самая выгодная сделка, в которой я участвовал, включая приватизацию.

Перед тем как уехать, он сказал:

— Назад через деревню поезжай.

— А навигатор ведёт обратно сюда.

— Ну так он тебя сюда уже привёз. Понравилось ему.

Я выключил навигацию и поехал через деревню. Сорок минут вместо тринадцати сэкономленных, если кому интересна арифметика.

На даче Лёня вышел встречать. Посмотрел на машину. Потом на меня. Потом на кроссовки — дольше всего.

— Ты где был?

— В лесу.

— Зачем?

— Экономил время.

Он помолчал.

— Сэкономил?

— Три часа.

— В смысле?

— В смысле теперь их у меня на три часа меньше, но зато они прожиты содержательно.

За столом сидели четырнадцать человек, сосед Боря, две собаки и тот самый мужчина в майке. Он действительно отвечал за мангал и никого к нему не подпускал, включая Лёню. Лёня — хозяин участка. Я наблюдал за этим весь вечер и так и не понял механизма.

Ближе к темноте Лёня спросил, почему помидоры в пакете мятые.
— Один, — сказал я, — вообще ушёл на оплату услуг.
Лёня посмотрел на меня внимательно, но переспрашивать не стал. Мы с ним давно знакомы, он знает: иногда дешевле не уточнять.

Через неделю Зина открыла багажник.

— Владислав Викторович. Почему в багажнике лежит помидор?

Я объяснил ей, что по правилам в автомобиле должны находиться аптечка, огнетушитель, знак аварийной остановки и светоотражающий жилет. Всё перечисленное у меня есть, всё в исправном состоянии, за двадцать лет не пригодилось ни разу ничего.

А помидор — пригодился.

С тех пор я пару раз клал помидор в багажник. Не всегда, конечно. Иногда забываю. Но когда вспоминаю — кладу. Зина считает, что это уже не предусмотрительность, а примета. Зина ни разу не стояла в лесу в двух кроссовках разного цвета, и я ей этого не желаю, но объяснить не могу.

На той неделе у нас провожали на пенсию Клюева из тридцать второго цеха. Меня попросили сказать. Сорок пятый раз за тридцать четыре года: есть люди, которых просят, потому что они умеют, а меня просят, потому что я не отказываюсь. Как я один раз в жизни выступил хорошо и что из этого получилось — расскажу отдельно, это долгая история и не для пенсии.

Я встал.

— Товарищи. Двадцать один год я вам объясняю, что опасность нельзя оценивать на глаз. Вы киваете и оцениваете на глаз. Я тоже.

Засмеялись — решили, что это подводка.

— Так вот. Я хочу выпить за то, чтобы в тот момент, когда каждый из вас окончательно убедится, что тут мелко, из-за поворота выехал человек с тросом. Имени его вы не узнаете. Возьмёт он с вас недорого.

Клюев спросил, сколько.

— Помидор, — сказал я. — Но крупный.

Рассказывает Владислав Викторович, инженер по охране труда — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.

— Не знаю, — сказала Люся. — Мужчина спокойный. Говорит по делу. Платит вперёд. Но я не знаю.

За четырнадцать лет — первый раз. Я поехал, разумеется. Я бы за такое доплатил.

Дом на Пархоменко, панелька, я в этом доме уже бывал — смотрел шкаф в сорок первой, у мужика, у которого диван стоял по диагонали. Мне нужен был четвёртый этаж.

Дверь я увидел с лестницы, с половины пролёта. Их там на площадке четыре, три обычные, а четвёртая — вот эта. Металл, дерматин, и по всей плоскости, сверху донизу, в три неровных столбца — личинки, накладки, вертушки, засовы, одна кодовая панель и одна щеколда, которую я последний раз видел в бытовке.

Соседи, как выяснилось позже, ориентируются по ней всем подъездом. Курьеру не называют квартиру. Говорят: четвёртый этаж, где дверь. Курьер находит с первого раза. Ни разу не было, чтобы не нашёл.

Открыл Эдуард Львович. Шестьдесят один год, футболка, треники, тапки, лицо совершенно спокойное — лицо человека, у которого всё под контролем, и он готов это показать.

— Девятый туго идёт, — сказал он.

Я говорю: который девятый?

И вот тут я узнал, что у двери есть нумерация. Не сверху вниз, как считал бы любой нормальный человек. По хронологии. Замки пронумерованы в порядке установки, и Эдуард Львович помнит все двадцать два по годам, потому что каждый, как он выразился, «имеет историю».

Историю я выслушал. За чаем. Час десять. Записываю по пунктам, потому что иначе не передать.

1. 1987. Родной, заводской, был в двери при въезде. Не открывается с девяносто первого — ключ потерян. «Где-то он есть».

2. 1993. Куплен на рынке у мужчины, который торговал с картонной коробки. Сколько стоил, не помнит. «Дёшево, но нормально». Ставил сам.

3. 1996. Поставила бригада, которая пришла ставить замок соседу и ошиблась этажом. Работу сделали, денег не взяли, ушли. Эдуард Львович их не останавливал, потому что «люди работают, зачем мешать».

4. 1999. Подарок тёщи. На новоселье, которое случилось двенадцатью годами раньше. Финский, в коробке, с сертификатом на финском языке, который Эдуард Львович хранит.

5. 2001. Требование страховой: «не менее трёх запирающих устройств». На тот момент их было четыре. Поставил пятый, «чтобы не спорить».

6. 2003. Перед отпуском в Турции. Для спокойствия. Из Турции вернулся, снимать не стал.

7. 2005. Сосед снизу менял себе дверь, остался лишний. «Эдик, возьми, чего добру».

8. 2007. Дочь уехала учиться в другой город. Поставил, чтобы она не волновалась. Хотя дочь и не волновалась.

9. 2009. Дверь обшивали дерматином. Бригада заодно врезала свой.

Девятый — вот этот. Тот самый, который туго идёт. Держите его в голове.

Дальше подробности у Эдуарда Львовича начинают смазываться, и я его понимаю. Из оставшихся тринадцати он уверенно помнит второй финский от тёщи (2014, она забыла, что уже дарила), китайский с кодовой панелью (2016, батарейки сели в 2017 и с тех пор там просто панель), один, врезанный лично, «потому что была суббота», электронный с приложением (2021, приложение перестало поддерживаться в 2022, замок остался в положении «открыто» навсегда) и накладной 2023 года, поставленный, по его собственной формулировке, «потому что уже неудобно было останавливаться».

Я задал вопрос, который вы бы задали на моём месте.

— Эдуард Львович. Вы их все запираете?

— Нет, конечно, — сказал он. — Что я, псих?

Дальше он изложил систему, и система была.

В будни — два. По пятницам — четыре, потому что «в пятницу народ гуляет». Если уезжает больше чем на двое суток — семь. Все двадцать два не запирал ни разу, и объяснил почему:

— Это тридцать минут. Я считал.

Я спросил, что он там держит. Спросил, честно говоря, чтобы подколоть — двадцать лет захожу в квартиры и знаю, что за такой дверью обычно сервиз и кастрюли.

Он ответил абсолютно серьёзно:

— Инструмент.

И перечислил: перфоратор две тысячи шестого года, коробка свёрл, тиски, шлифмашинка. Общей стоимостью, по его же оценке, «тысяч тридцать, если по-честному — двадцать».

За двадцать тысяч рублей человек двадцать два раза врезал в дверь железо.

Начал я с девятого. Снял накладку, разобрал. Механизм крутится прекрасно, туго идёт последняя четверть оборота, всё как описано. А язычок не выходит.

Он вообще никуда не выходит. Тяга не подсоединена.

В две тысячи девятом бригада обшила дверь дерматином, дверь стала толще миллиметров на восемь, тяга оказалась коротка, и её просто не поставили. Врезали замок, закрыли накладкой, ушли.

Семнадцать лет. Он крутил его семнадцать лет.

Я стоял на площадке с отвёрткой и слышал в голове свой же главный закон, который вывел на третий год работы: заявка врёт всегда. Человек называет не поломку, а своё представление о поломке. Мне сказали «туго идёт» — и туго действительно шло. Всё остальное в этой фразе было неправдой.

Раз уж я всё равно начал, я проверил остальные двадцать один. Ушло два часа, Эдуард Львович приносил чай и не мешал.

Результат такой.

Восемь крутятся вхолостую — по той же причине или потому, что сорвано. Шесть запираются, но в коробке под ними нет ответных отверстий: косяк в две тысячи девятом переделывали, и часть точек просто закрыли металлом. Язычок выходит и упирается в железо. Четыре не открываются вообще, ключи потеряны в разные годы, один — «ещё при Ельцине».

Реально запирают дверь четыре.

Из этих четырёх Эдуард Львович пользуется одним. Тем самым, с рынка, девяносто третьего года, купленным у мужчины с картонной коробки за сумму, которую история не сохранила.

Я ему всё это изложил. Сдержанно, по пунктам, как излагаю сметы.

Он выслушал внимательно. Он не побледнел, не сел на табурет, не сказал «господи». Его вообще не тронуло, что семнадцать лет квартира с перфоратором две тысячи шестого года запиралась на один рыночный замок.

Его тронуло другое.

— Так а девятый я зачем крутил?

И достал телефон. И открыл калькулятор. И посчитал вслух: семнадцать лет, два раза в день, четыре оборота.

— Сорок девять тысяч шестьсот сорок, — сказал он.

Помолчал и добавил:

— Ладно бы он просто не работал. Он же туго идёт. Он мне сопротивлялся.

Дальше я предложил очевидное: снять все, кроме одного, дырки заварить, поставить два нормальных, дверь станет дверью.

Отказ был мотивированный.

Во-первых, дверь без них станет лёгкая. «У меня дверь сто десять килограмм. Я её знаю».

Во-вторых, дырки.

В-третьих, курьеры.

И в-четвёртых — главное:

— А вдруг какой-то из них работает, а мы не проверили?

Я говорю: Эдуард Львович, я проверил все двадцать два.

— Ну вы же не со всеми ключами.

Тут я спорить не стал, потому что понимаю его больше, чем хотелось бы. У меня самого на кухне розетка висела на честном слове с двадцать первого года, и я, мастер по вызову, менял её пять лет — не потому что не мог, а потому что она к тому моменту была уже не проблемой, а частью кухни.

Ключи, кстати, он вынес. Связка на карабине, я её взвесил в руке — килограмма полтора. Сорок с чем-то штук.

Я говорю: тут больше, чем замков.

— Так там от машины ещё.

— А машина где?

— Продал в девятнадцатом. Я её через перекупа брал, Артур какой-то, с рынка. Он мне пакет отдал и говорит: тут где-то твои.

Когда двадцать лет ходишь по квартирам, у тебя постепенно складывается ощущение, что в городе работает человек десять, и все они друг друга знают.

Кончилось всё так, как и должно было.

Девятый замок замене не подлежит: место занято, коробка переделана, ставить туда нечего. Ремонту тоже — тяги той длины не существует в природе, её надо заказывать, а заказывать её ради двери, у которой работает один замок из двадцати двух, я Эдуарду Львовичу отсоветовал сам.

Поэтому я поставил новый. Рядом. На свободное место, которое, к моему изумлению, ещё оставалось — сантиметров двадцать внизу, у порога.

Двадцать третий.

Час сорок на новый замок, три тысячи двести, чек. Эдуард Львович был очень доволен. Он сказал, что теперь у него «нормально».

Я вышел на площадку, закрыл за собой дверь и, пока переобувался, машинально пересчитал.

Двадцать четыре.

Я постоял, подумал и пошёл к машине. Есть вещи, которые не надо уточнять на лестничной клетке.

У меня, кстати, есть и обратный случай — квартира, где на двери не было ни одного замка вообще, и хозяйка считала это принципиальной позицией, а не поломкой. Но это отдельная история, и там всё гораздо хуже.

А Люся с того вторника завела четвёртую категорию.

Четырнадцать лет было три, теперь четыре: «там нормальные», «там мутные», «там просто одиноко» — и «там дверь». Что это значит, она не объясняет. Я и не спрашиваю. «Там дверь» — это значит бери всё, что есть в машине, и не планируй на вечер.

Через месяц с небольшим Люся мне позвонила и молча переключила.

— Юра, — сказал Эдуард Львович. — Двадцать третий туго идёт.

Я приеду в четверг.

Рассказывает Юра, мастер по вызову — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.

За неделю. Кафе у метро.

На встречу с заказчиком я приезжаю со списком вопросов. Их тридцать один, они смертельно скучные, и там есть всё: аллергии, разведённые родители, кто с кем не сидит, кому нельзя микрофон.

Пришла мать невесты, Эльвира Васильевна. Извинялась с порога: за четыре минуты опоздания, за шумное кафе, за дочь, которая на работе и приехать не смогла. Ребята, запомните: человек, который извиняется первые три минуты, потом сообщает что-нибудь железобетонное.

— Дмитрий, у нас всё простое. Никаких конкурсов с раздеванием, никаких голубей.

— Голубей я и сам не предлагаю.

— И одна просьба. Этой песни не будет.

— Какой?

Она посмотрела на меня как на человека, который тянет время из вредности.

— Дмитрий. Третье сентября.

— А. Понял.

— Совсем не будет.

— Лиза её не любит?

— Не любит.

— А почему?

— Потому что не любит, — сказала Эльвира Васильевна тем окончательным тоном, каким объясняют детям устройство мира. — Третьего сентября её не ставят.

— Вообще-то третьего сентября её как раз и ставят.

— Не у нас.

Я записал в стоп-лист: «03.09 — нет». Два слова. Человек, у которого заведена отдельная графа на невест, наступивших на платье, написал два слова и поехал домой.

Про невесту.

Лизе двадцать девять, и восемь лет она администратор караоке-клуба «Соло».

Восемь лет. Человек, который слышал всё, что в этой стране можно спеть, в исполнении людей, находившихся не в лучшей своей форме.

Я подумал: ну конечно. Профдеформация. Я сам не могу слушать «Кукушку» — не потому что песня плохая, а потому что она у меня в голове идёт вместе со звуком двигаемых стульев.

Мысль была логичная. Меня всегда подводят логичные мысли.

Четверг. Звонок Роме.

— Ром. Свадьба третьего. Трек в стоп-листе.

— Уже.

— Что уже?

— Вынул. Ещё во вторник, как график увидел.

Про Рому надо сказать отдельно. Он работает со мной седьмой год, у него плейлист «Свадьба универсал» — двести сорок треков, разложенных по блокам, собирался шесть лет, и Рома помнит в нём каждый переход наизусть. Такие люди ничего не удаляют. Они вынимают, кладут в отдельную папку и подписывают папку датой.

— И я в «Аквамарин» позвонил, — добавил он.

— Зачем?

— У них два зала через стену. Пусть у соседей тоже не ставят. Через стену слышно всё, а виноваты будем мы.

Ребята, это правильная мысль. Это ровно та мысль, за которую я плачу Роме больше, чем в области принято платить диджеям.

Проблема была только одна. В соседнем зале в тот день был юбилей. И администратор Жанна честно, добросовестно, слово в слово передала им, что у соседей эта песня под запретом.

До Роминого звонка про третье сентября в том зале никто не думал. Там был свой репертуар и свои планы на вечер.

После Роминого звонка восемьдесят человек за стеной знали, что рядом есть место, где нельзя.

Нет для нашего человека информации притягательнее.

Кнопку Рома всё равно заклеил синей изолентой, поверх скотча с надписью. Трек лежал в отдельной папке, кнопка была не привязана ни к чему, а он её заклеил. Я спросил зачем.

— Так спокойнее. Рука помнит.

15:20. Приезд.

Напротив «Аквамарина», через дорогу, магазин ритуальных принадлежностей «Память». На двери от руки: «Ушёл на обед. Скоро вернусь». Ниже, другим почерком и другой ручкой, кто-то дописал: «В отличие от некоторых».

Жанна встретила у входа и сразу дала вводную:

— Два чайника одновременно не включайте.

— А если включим?

— Вы не включите. Я вам сказала.

Второй зал, «Малахит», через стену — тот самый, предупреждённый. Юбилей, шестьдесят лет. Я заглянул: надо знать, кто у тебя за стеной. Живая музыка, синтезатор и саксофон.

Саксофон третьего сентября — это, ребята, приговор. Я это понял сразу и решил пока не думать.

16:40. Заявка первая.

Гости ещё рассаживались. Мужчина лет пятидесяти, муж какой-то тёти, подошёл ко мне с лицом человека, которого только что осенило.

— Слушай. А ты в курсе, какое сегодня число?

— В курсе.

— Ну!

— Не будет.

Он не поверил. В этот момент никто не верит. Он даже уточнил, точно ли я ведущий.

И тут я произнёс фразу, которую придумал в машине по дороге и которой, врать не буду, гордился:

— На сегодня технический запрет площадки на этот трек.

Технический запрет площадки. Это не значит ничего, это три слова, поставленные рядом. Но в них есть «технический», а оно на русском человеке работает безотказно: технический — значит, никто не виноват и спорить не с кем.

Мужчина отошёл. Отбита.

17:15–19:30. Заявки со второй по седьмую.

Дальше пошло по нарастающей. Я считал, потому что я всё считаю.

Вторая: женщина, «а можно тихонько фоном, просто чтобы было».

Третья: свидетель, с флешкой. Он скачал файл заранее, дома. «На всякий случай, вдруг у вас нету».

Четвёртая: официант. От себя лично. Им на кухне было интересно, поставим или нет, у них там спорили.

Пятая: записка на салфетке, переданная через ребёнка лет семи. Текст: «03.09 ?». Ребёнок стоял и ждал ответа. Я написал на той же салфетке: «Нет». Он ушёл разочарованный, но с уважением — как человек, лично доставивший отказ на высоком уровне.

Шестая: мать жениха, дипломатично, «а если после торта».

Седьмая: Роме предложили тысячу наличными. Рома молча показал на заклеенную кнопку и сказал, что за тысячу изоленту не отдирают. Мужчина ушёл, кажется, зауважав.

Семь заявок к половине восьмого. Средняя за весь вечер по всем моим третьим сентября — семь. Мы шли с двукратным опережением графика.

19:40. Инцидент.

Про закон коротко: в 19:40 на любой свадьбе происходит Инцидент. Не в 19:20 и не в 20:00. Вывел эмпирически за тринадцать лет, механизма не понимаю, но график не подводил ни разу.

В 19:40 в «Аквамарине» погас свет в половине зала.

Два чайника. Кухня включила два чайника. Жанна была права, и отдельно отмечу: она не пришла злорадствовать. Она пришла с фонариком и молча полезла в щиток. Вот это профессионализм, всё остальное разговоры.

Ноутбук у Ромы работал от батареи, колонки — нет. И в тишине, при семидесяти четырёх гостях в полутьме, стало отчётливо слышно, что происходит за стеной.

Саксофон играл, вы догадываетесь что.

Играл, надо отдать должное, с чувством.

Семьдесят четыре человека одновременно повернули головы к стене. Лиза, в белом, в полутьме, повернула тоже.

Я стоял с мёртвым микрофоном и думал одну-единственную мысль: технический запрет площадки распространяется на площадку, а не на соседнюю площадку, и если спросят — я так и отвечу.

Свет дали через одиннадцать минут. За это время в «Малахите» песню доиграли до конца, а у меня появилась восьмая заявка — от той же женщины, что просила фоном.

— Ну вот же. Всё равно уже.

Это очень наш аргумент. Всё равно уже.

Я сказал: не всё равно.

20:10–23:00. С девятой по одиннадцатую.

Девятая: жених. Максим подошёл сам, слегка смущаясь, и сказал: «Дим, может, ну её, эту секретность». Я сказал: это условие Эльвиры Васильевны.

— А. Понял. Вопросов нет, — ответил Максим с такой скоростью, что я узнал об их будущей семье больше, чем за всю встречу в кафе.

Десятая: тот же свидетель, опять с флешкой, теперь гораздо увереннее, потому что выпил.

Одиннадцатая: Жанна. Ей позвонили из «Малахита» и попросили передать, что если у нас будет, то у них тоже будет, и хорошо бы одновременно. Я не стал уточнять зачем. Иногда лучше не знать, что задумали за стеной.

Одиннадцать отбитых заявок. Столько я не отбивал за тринадцать лет вообще ничего, включая просьбы дать микрофон человеку, который уже держал микрофон.

23:40. Семён Игнатьевич.

Дед жениха. Семьдесят девять лет. Весь вечер сидел с краю, ел мало и обстоятельно рассказывал соседке, каким Королёв был раньше.

В 23:40 он встал, поставил на стол колонку и включил.

Своя колонка. Он привёз её с собой, в пакете. Потом объяснил:

— Я в гостях музыку не заказываю. Я привожу.

И заиграло. Вы понимаете что.

Я стоял в трёх метрах, и у меня было секунды две. За тринадцать лет усвоено твёрдо: если событие уже случилось, ведущий может либо возглавить, либо остаться в стороне. Второе всегда выглядит хуже.

Я посмотрел на Лизу.

Лиза сняла туфли и пошла танцевать.

23:41–00:05.

Она танцевала как человек, который знает эту вещь наизусть в трёх аранжировках и в исполнении полутора тысяч непрофессионалов. И подпевала. Эльвира Васильевна стояла у окна и подпевала тоже, и на лице у неё не было ничего похожего на катастрофу.

А потом песня кончилась, и зал стал расходиться.

Не сразу. Сначала засобиралась пожилая пара. Потом семья с ребёнком — тем самым, с салфеткой. Потом группа мужчин, которая до этой минуты не собиралась никуда до утра и обсуждала, где брать ещё.

В 00:05 в зале оставалось двенадцать человек, из них четверо — мы с Ромой, Жанна и Семён Игнатьевич с колонкой.

Оплачено было до часу.

Разговор, который надо было провести неделей раньше.

Лиза сидела за столом и ела — первый раз за вечер: невесты не едят, это статистика, у меня и на это графа. Я подошёл извиняться, честно шёл сказать, что не удержал.

— Да нормально всё, — сказала она. — Просто рано.

Я говорю: рано?

— Ну да. Её нельзя ставить раньше полуночи.

Я сел.

— Лиза. А почему?

— Потому что после неё ничего не идёт, — сказала она тем ровным голосом, каким сообщают вещи, очевидные для них с двадцати одного года. — Это последняя песня. Её все ждут, а когда дождались — всё, вечер закрыт. У нас в «Соло» её до часу ночи не ставят никогда. Поставишь в одиннадцать — в полдвенадцатого зал пустой, хоть свет выключай.

Я тринадцать лет вывожу законы. Закон 19:40. Количество тостов до первого «а теперь серьёзно» — три, а если за столом есть военные, два. А эта женщина за восемь лет в караоке вывела закон точнее моего: мой про то, когда придёт беда, её — про то, как её не пустить.

— Мне мама сказала: скажи ему, что нельзя. Я сказала: скажи, что нельзя до полуночи.

— Она сказала: совсем нельзя.

— Ну да, — Лиза даже не удивилась. — Мама всегда округляет в сторону нельзя.

Про формулировку.

Я мог бы сказать, что мне обидно за сорванный вечер. Или за людей, ушедших на час раньше оплаченного.

Правда другая. Мне жалко формулировку.

«Технический запрет площадки». Я придумал её в машине. Я произнёс её одиннадцать раз, и с каждым разом она звучала весомее. К девятому я говорил так, будто за этим стоит подписанный документ с печатью. Мне хотелось двенадцатого раза.

И она была не нужна. Ни одного из одиннадцати. Всё, что от меня требовалось, — задать один вопрос. Не «почему нельзя», а «до скольки нельзя».

Тридцать один вопрос в списке. Графа на каждую ерунду. И ни одного вопроса про время — у человека, который всю свою профессиональную репутацию построил на том, что беда приходит в 19:40.

Счёт.

Шестая свадьба третьего сентября. Заявок — одиннадцать при среднем семь. Отбито — одиннадцать. В моём зале прозвучала — один раз, в 23:41, и не с моего пульта.

Зал разошёлся за двадцать четыре минуты.

Одно наблюдение — это не статистика, нужна вторая точка. Седьмая свадьба третьего сентября у меня уже есть, через год. В Мытищах. С Мытищами у меня отдельные отношения, но это не сегодняшняя история.

Изоленту Рома с кнопки так и не снял. Говорит, до следующего сентября всё равно заново заклеивать, а изолента хорошая.

Рассказывает Дима, ведущий свадеб — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.

— Какой шкаф?

Здоровый посмотрел на меня с тем терпением, с каким смотрят на человека, который спрашивает у гардеробщика, где здесь гардероб.

— Ваш. Ленивцев?

Ленивцев. Это, к сожалению, я. Фамилия у меня такая, что я в школе прожил девять лет на одном прозвище, и хочу сказать — я не сломался, я закалился.

— Я шкаф не заказывал.

— Оплачено, — сказал маленький и показал планшет, на котором я увидел свою фамилию, свой адрес и слово «ШКАФ-КУПЕ, 2,4 м, ВЕНГЕ».

Ребята. Венге. Мне сорок почти, я не знаю, что такое венге. Я до сих пор думаю, что это фамилия футболиста.

И вот тут я совершил Ошибку Номер Один, из которой вырос весь дальнейший ужас. Я сказал:

— Ну заносите.

Почему? Потому что на площадке было минус, они уже стояли с этой махиной, и я, как всякий русский мужчина, испугался не шкафа, а неловкой ситуации. Мы вообще нация, готовая принять в дом всё что угодно, лишь бы никого не обидеть.

Они его собрали за час двадцать. Шкаф встал в комнате, как памятник. Два и сорок. Тёмный. Зеркало на дверце. Он занял ровно то место, где у меня раньше был диван, — диван при этом никуда не делся, он просто теперь стоял по диагонали, и комната стала выглядеть как квартира человека, который проиграл в шахматы жизни.

Ребята ушли. Я остался вдвоём со шкафом.

Внутри шкафа было пусто. Совсем. Только запах нового ДСП и одна вешалка. Одна. Металлическая. Она висела там как намёк.

Расследование. День первый.

Сначала я, конечно, пошёл по простому пути — решил, что это подарок.

Позвонил маме. Мама сказала: «Костенька, я тебе носки послала, ты получил?» Носки я не получал. Появилась вторая нераскрытая линия, которую я, забегая вперёд, так и не закрыл до сих пор.

Позвонил Лёхе. Лёха — это мой друг, который однажды на моё тридцатилетие подарил мне мешок картошки «чтоб ты жил как человек». То есть человек способный. Лёха сказал: «Костян, если бы я тебе что-то подарил, ты бы это уже разбил». И это правда. Вычёркиваем.

Проверил банк. Деньги с моей карты не уходили. То есть — внимание — шкаф оплачен, но не мной. Кто-то в этом мире добровольно расстался с сорока восемью тысячами, чтобы у меня в комнате стоял венге.

К полуночи я сформулировал три версии:

Версия А. Меня перепутали с другим Ленивцевым. Проверил в интернете. Ленивцевых в городе, по моим прикидкам, восемь, и один из них — священник. Мысль о том, что я перехватил шкаф у священника, не давала мне спать. Я реально лежал и думал: где-то батюшка стоит без шкафа. Из-за меня.

Версия Б. Это мошенники. Схема: привозят шкаф, потом требуют деньги. Я специально прогуглил. Такой схемы не существует. Ни один мошенник в мире не будет собирать вам шкаф-купе полтора часа ради развода на сорок тысяч. Мошенники — люди занятые, у них дедлайны.

Версия В. Тайный поклонник. Я эту версию отбросил, но, честно говоря, отбросил медленно, с сожалением, и минут пять постоял перед зеркальной дверцей, оценивая себя как объект чьей-то тайной страсти. Зеркало ответило: нет.

День третий. Работа с уликами.

У меня остался только один документ — товарная накладная, которую маленький в шапке зачем-то оставил на подоконнике.

Там был телефон салона «Уют Плюс» — название, за которым, я уверен, скрывается целая бездна человеческого страдания.

Звоню.

— Здравствуйте, мне привезли шкаф, который я не заказывал.

Пауза. Женщина на том конце сказала фразу, которую я записал дословно, потому что она достойна быть высеченной:

— Мужчина, ну а что вы хотите-то?

Я, честно, растерялся. А правда — чего я хочу? Женщина одним вопросом разобрала меня на запчасти. Я вешаю трубку и час хожу по квартире, думая о том, чего я вообще хочу от жизни. Шкаф молча стоит и как бы говорит: «Вот и я о том же».

Перезваниваю. Прошу поднять заказ. Она поднимает.

— Ленивцев?

— Он самый.

— Улица Пархоменко, двадцать три, квартира сорок один?

— Всё так.

— Ну вот. Заказ оформлен четырнадцатого. Оплата — наличными в салоне.

— Кем?

— Женщина оформляла.

Женщина. Я сел на пол. Прямо где стоял. Шкаф навис надо мной с выражением «ну наконец-то, Костя, дошло».

— Какая женщина?!

— Ну, мужчина, я не знаю. Женщина. В шубе.

Вот на этом моменте, друзья, расследование перестало быть расследованием и стало смыслом моей жизни. Я перестал спать. Я ел стоя. Я начал вести список женщин, которые могли бы купить мне шкаф, и он был позорно коротким — четыре позиции, из которых две были мама и её подруга Тамара Ивановна.

Оперативно-розыскные мероприятия.

Я поехал в салон «Уют Плюс» лично. Потому что по телефону правды не добьёшься, а глядя в глаза — можно.

В салоне я провёл сорок минут. Из них тридцать пять мне продавали кухню. Я говорил: «Мне не нужна кухня». Мне говорили: «А вы посмотрите». Я посмотрел. Кухня была хорошая. Я чуть не купил кухню. Вот так люди и попадают.

Наконец я добрался до администратора. Администратор нашла заказ. И сказала:

— А, так это же Валентина Петровна оформляла. Наша постоянная. Она у нас третий шкаф берёт.

Третий шкаф.

Женщина покупает третий шкаф-купе и рассылает их по городу незнакомым мужчинам. Я в этот момент понял, что нахожусь не в бытовой истории, а в чём-то гораздо большем. Я думал: может, секта? Может, это такой обряд? Может, через полгода придут и скажут: «Костя, шкаф своё отслужил, пора»?

Администратор дала телефон. Не должна была. Я на неё посмотрел взглядом человека, который три ночи не спал, — и, видимо, этот взгляд работает лучше любого удостоверения.

Валентина Петровна.

Валентина Петровна, шестьдесят три года, взяла трубку сразу.

Я, заготовивший речь на четыре минуты, сказал:

— Здравствуйте. Вы мне купили шкаф.

— Ой, — сказала она. — Наконец-то. А то я вам звоню-звоню.

Она мне не звонила. Она звонила на номер, который был записан у неё двенадцатилетней давности и принадлежал теперь, судя по всему, какому-то очень терпеливому человеку.

История оказалась вот какая.

Валентина Петровна — мать моего одноклассника Женьки Ленивцева. Однофамильца. В нашем классе было два Ленивцевых, и это, между прочим, было главной трагедией моего детства, потому что «Ленивцев-один» и «Ленивцев-два» — так нас и звали до одиннадцатого класса.

Женька живёт в Калининграде. Валентина Петровна решила сделать сыну сюрприз к переезду — заказать шкаф в новую квартиру. Адрес брала «из старой записной книжки, там же всё записано».

В записной книжке был записан адрес Ленивцева-два. То есть мой. С девяносто девятого года. Потому что мы с Женькой в шестом классе обменялись адресами, чтобы переписываться летом, и переписывались ровно один раз.

Я спросил, на чьё имя она оформляла заказ.

— Так на Ленивцева, — ответила Валентина Петровна с недоумением человека, которому задают вопрос из области очевидного.

Имени в салоне не спрашивают. Спрашивают фамилию, адрес и телефон. Телефон она дала свой, он у неё один с девяносто восьмого года. Адрес взяла из книжки. А фамилия у нас с Женькой, как я уже говорил, общая — на том всё и сошлось.

Всю жизнь я считал, что главная неприятность моей фамилии — это прозвище.

— Валентина Петровна, — сказал я, — а вы шкаф-то в Калининград как собирались?

Она помолчала и сказала:

— Так а он что, не в Калининграде?

Я не буду описывать следующие двадцать минут разговора. Скажу только, что мы оба несколько раз начинали с начала, и один раз она спросила: «А ты какой Костя?» — и я не смог ответить.

Итог. Шкаф забирать она отказалась категорически. Сказала: «Костенька, ну куда я его теперь. Пусть стоит. Ты же Женькин друг».

Я не был Женькиным другом. Мы дрались в седьмом классе из-за линейки. Но объяснять это женщине, которая только что подарила мне сорок восемь тысяч рублей в форме мебели, показалось мне неэтичным.

Что имеем на сегодня.

Шкаф стоит. Он мне, честно говоря, пришёлся. У меня впервые в жизни вещи висят, а не лежат стопкой на стуле, который я двенадцать лет называл «рабочая зона».

Диван до сих пор по диагонали. Все, кто заходит, спрашивают: «А чего он так?» Я отвечаю: «Так задумано». Мужчина после тридцати пяти обязан иметь минимум одну вещь в доме, про которую он говорит «так задумано».

С Валентиной Петровной мы теперь созваниваемся. Не знаю, как это вышло. Она звонит примерно раз в три недели и спрашивает, как шкаф. Я говорю: стоит. Она говорит: ну и хорошо. На этом разговор исчерпан, но мы почему-то ещё минут двадцать обсуждаем цены и погоду.

Женька мне написал в феврале. Первое сообщение за двадцать два года. Текст был: «Костян, ты моего шкафа не видел?» Я ответил: «Видел. Он у меня. Всё нормально». Он ответил: «Понял». Мы больше не переписывались. По-моему, идеально.

Носки от мамы, кстати, так и не пришли. Вот это меня по-настоящему беспокоит. Где-то в стране есть человек, у которого нет шкафа, но есть мои носки, и он живёт лучше, чем заслуживает.

И последнее.

Мне за эти месяцы человек восемь сказали одно и то же: надо было просто не открывать.

Так вот. Я всё продумал ещё там, на площадке.

Было минус. Они уже стояли с этой махиной. Если бы я закрыл дверь, они бы её там и бросили — а я потом месяц объяснял бы соседям, чей на площадке шкаф. То есть я, если разобраться, сэкономил себе месяц объяснений и, возможно, конфликт с четвёртым этажом.

Я это Лёхе изложил. Подробно, по пунктам, минуты три.

Лёха помолчал секунд шесть и сказал:

— Костян.

Всё. Просто «Костян». Больше ничего.

Я вообще-то не идиот. Я это в самом начале сказал.

Рассказывает Костя Ленивцев — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.