divanpodiagonali

— Снимите её совсем, — сказала она.

Я спросил зачем.

— Муж открывает.

И рассказала, как у них всё устроено. В сентябре, до отопления, она мёрзла и ходила в этой же кофте. Теперь батареи горячие, муж открывает окно, а она закрывает, и так, по её словам, до трёх ночи.

В семейные дела я не лезу, расценок на них у нас нет. Есть заявка — делаю заявку. Ручка на пластиковом окне снимается за минуту: повернуть накладку, выкрутить два винта. Без неё окно не откроешь, разве что отвёрткой через гнездо. Но для этого надо знать, где в доме лежит отвёртка.

Надежда подержала ручку и сказала, что спрячет её в ящик с его инструментами.

— Он туда не заглядывает с тех пор, как купил, — сказала она. — Потому вас и вызываем.

В дверях она попросила:

— Только ему не говорите.

Я сказал, что с её мужем не знаком.

В четверг Люся назвала тот же адрес.

— Мужчина, Василий. Окно не открывается, ручка отвалилась. Юр, я тебе этот адрес во вторник давала. Мутные.

Люся определяет людей по паузам. Тут ей хватило адреса.

Меня в этой квартире, как я потом понял, вообще вызывали только тогда, когда второго нет дома, — это у них было по-честному. Приехал я вечером. Надежда, по словам Василия, уехала на дачу закрывать сезон и собиралась вернуться поздно.

Василий открыл в майке. Полотенце у него было на шее, мокрое. В комнате всё было как во вторник, включая мою работу: вместо ручки две дырки от винтов и квадратное гнездо посередине. Под табуреткой у окна стоял таз с водой. Я ничего не спросил.

— Ноги, — сказал Василий.

Номер наш он нашёл на холодильнике: там под магнитом из Анапы висела моя визитка.

— Она кого-то вызывала, пока я был на работе, — сказал он. — Руки бы ему оторвать.

Ручку можно было поставить новую, в машине они у меня есть. Я уже понимал, что новую снимут и снимать позовут меня, но заявка есть заявка, и я пошёл было за ручкой. Василий остановил меня в прихожей.

— Да не нужно мне это окно. Мне нужно, чтобы она не жарила. Сделайте её холоднее. Хоть как.

Я заглянул под батарею. Там стоял клапан под термоголовку, прикрытый пластмассовым колпачком. Такое я вижу часто: батарею когда-то меняли, клапан поставили, а головку отложили на потом. Колпачок там от пыли. Клапан под ним открыт полностью, и открыт, судя по пыли, лет десять.

Головки у меня в октябре лежат в машине коробкой. Поставил за пять минут и показал шкалу: снежинка, потом цифры от одного до пяти. Тройка — это около двадцати, пятёрка — под тридцать, снежинка — чтобы трубы не замёрзли.

Василий повернул на снежинку, сел рядом на табуретку и положил на батарею ладонь, как кладут на лоб больному. Попросил только, если жена спросит, говорить, что головка тут стояла всегда.

Правило у меня такое: про одного клиента другому не рассказываю. Раньше у меня два клиента в одной квартире не жили.

Дня через четыре — в понедельник или во вторник, не помню, у меня тогда батареи шли одна за другой, — звонил опять он.

— Шпарит, — сказала Люся. — Говорит, головка пропала.

Батарея шпарила, а головки на ней не было.

— Головка в поликлинике, — сказал Василий.

Эти дни, рассказал он, головка ходила туда-сюда. Пока он на работе, на ней стоит пятёрка, вечером он переводит на снежинку, ночью Надежда встаёт попить воды, и к утру опять пятёрка. Цифры на ней к тому времени были помечены: пятёрка процарапана ногтем, снежинка обведена маркером. А сегодня он заехал домой пообедать и не нашёл ни Надежды, ни головки. Надежда ушла в поликлинику, причём с сумкой, хотя в поликлинику сумку никогда не берёт.

Почему без головки стало жарче, чем было на пятёрке, Василий не понял. Пришлось объяснить то, что каждую осень объясняю в какой-нибудь квартире. Головка умеет одно: давить на клапан и прикрывать его. Нет головки — клапан открыт настежь, и греет батарея тогда сильнее, чем на любой цифре.

— Она это знала? — спросил Василий.

Этого я не знал. Судя по батарее, знала.

Он спросил, бывают ли головки, которые не снимешь и не покрутишь. Бывают. Их ставят в школах, в больницах, в детских садах — везде, где батарею тянет покрутить каждого, кто идёт мимо. Сверху кожух, а настройку меняют специальным ключом. Продаются они не везде: я съездил за такой в магазин у рынка и вернулся через час. Василий за это время позвонил на работу и отпросился до конца дня.

Василий выставил снежинку, я закрыл кожух. Он попробовал повернуть головку рукой, потом двумя и попросил отвёртку — поддеть кожух. Своя у него лежала в ящике с инструментами, вместе с ручкой от окна, но я дал ему мою. Он потыкал в кожух и отдал отвёртку обратно.

Ключ, маленькую штуку, на ключ совсем не похожую, он спрятал в носок. В тот, который был на нём.

— А у вас такой есть? — спросил он.

— Есть. Я их ставлю.

— Ей не давайте.

Я сказал, что не дам.

В следующий четверг Люся позвонила в восемь, я ещё грел машину.

— Молодёжная, — сказала она. — Мужчина. Звонил из машины, по дороге на работу.

Заявку она продиктовала медленно, с паузами длиннее обычного, и я записал её в блокнот.

Минут через двадцать Люся позвонила снова.

— Молодёжная. Женщина. Ручку поставить обратно. Говорит, нашлась.

Когда я приехал, раскладушка Василия всё ещё стояла на лоджии. Сверху спальник, на подушке вязаная шапка. Окно на лоджии было приоткрыто.

Пока я ставил ручку, Надежда объяснила, что вчера по телевизору обещали первый мороз.

— Мы погоду вместе смотрим, — сказала она. — Молча.

Я докрутил второй винт.

— Пусть окно открывает, — сказала она. — В комнате. Как нормальный человек. А то ведь так и замёрзнет на своей лоджии из принципа.

Потом подумала и добавила:

— Только ему не говорите, что это я попросила.

— А что сказать?

Она посмотрела на ручку.

— Скажите, без неё нельзя.

— Почему?

— Ну вы же мастер. Придумайте.

— Не придумал.

— Тогда скажу, что вы сами поставили.

Это её вполне устроило.

Она ушла на кухню ставить чайник, а я открыл блокнот.

Там была утренняя заявка Василия, записанная моей рукой и Люсиными словами:

«Батарею на пятёрку. Мороз, она мёрзнет. Жене не говорить. Спросит — котельная».

Я посмотрел на дверь кухни.

Потом на батарею.

Потом снова на блокнот.

За двадцать лет работы мне впервые попалась семейная пара, в которой оба тайком вызывали слесаря, чтобы другому было теплее.

Правда, каждый своим способом.

Свой ключ от защитной термоголовки я вожу в сумке, в кармашке для бит. Пока на кухне шумел чайник, я открыл кожух, перевёл головку со снежинки на пятёрку и закрыл обратно.

Ключ убрал.

Блокнот тоже.

Надежда принесла чай. Минут через десять батарея начала заметно нагреваться.

Она отодвинула кресло от масляного обогревателя.

Ещё через пять минут расстегнула кофту.

Потом потрогала батарею.

— Ой, — сказала она. — А чего она так разошлась?

Я отпил чай.

— Похолодало.

— На улице?

— Видимо.

Она подошла к окну.

— Котельная, наверное.

— Наверное.

Надежда открыла окно.

Ручка работала отлично.

Я допил чай и поехал на следующий адрес.

Вечером у меня был вызов в доме напротив. Текло из-под ванны, провозился почти до десяти.

Когда вышел во двор, уже подморозило. Машины стояли белые от инея. В доме напротив окна были закрыты снизу доверху.

Кроме одного.

На восьмом этаже окно комнаты стояло настежь. Занавеску вытянуло наружу, и из окна валил пар.

Лоджия рядом была закрыта.

Значит, Василий вернулся с раскладушки.

Я постоял, посмотрел.

После четырёх моих выездов, снятой ручки, поставленной ручки, обычной термоголовки, украденной термоголовки, антивандальной термоголовки, специального ключа и ключа, спрятанного в носке, система наконец пришла в равновесие.

Батарея стояла на пятёрке.

Окно было открыто.

Надежда грелась.

Василий охлаждался.

И оба были уверены, что второй об этом не знает.

Рассказывает Юра, мастер по вызову — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.

И даже обрадовался.

Батут — это же не шкаф. Там нет ящиков, петель, направляющих и загадочного винта, который после сборки всегда остаётся на полу. Большой чёрный круг для прыжков, вокруг него высокая зелёная сетка на металлических трубах. Что там вообще может пойти не так?

Эту фразу, кстати, человечество должно официально запретить.

На дачу я приехал на своём серебристом «Солярисе». Выходя, машинально заглянул в салон. Ёлочки нет — значит, машина моя.

После одного известного случая я проверяю это всегда, даже на собственной даче.

Система идиотская, но работает. Не то что некоторые ключи.

Батут стоял посреди участка.

Я обошёл его. Потрогал трубы. Постоял.

Если рядом с предметом достаточно долго молча ходит мужчина, предмет начинает понимать, что его сейчас будут разбирать без инструкции.

Инструкции, естественно, не было.

Когда мы его покупали, инструкция была. Я даже помню папку, куда её положил.

Вот только папка находилась дома.

Дома она была потому, что на даче инструкция могла потеряться.

Таким образом, инструкция была надёжно защищена от использования.

Я решил начать со входа. В сетке была вертикальная молния: расстёгиваешь, заходишь внутрь и прыгаешь.

Я потянул замок вниз.

Он дошёл до середины и застрял.

Я потянул обратно.

Застрял окончательно.

Я заглянул в щель. В бегунок зажевало край сетки.

Ничего страшного.

Фаза первая: обычная мелочь.

Чтобы освободить сетку, надо было придержать её изнутри. Я снял куртку, разулся и протиснулся в щель.

Почему разулся?

Потому что на батуте нарисован перечёркнутый ботинок.

Мне сорок один год. Я начальник отдела. У меня есть подчинённые. Но если неизвестный китайский художник нарисовал ботинок и перечеркнул его красной линией, я подчиняюсь без вопросов.

Внутри я расправил сетку двумя руками и потянул замок.

Он пошёл.

Легко, до самого верха.

Вход закрылся.

И язычок остался у меня в руке.

Замок остался наверху.

Я посмотрел на язычок.

Потом на замок.

Потом снова на язычок.

Фаза первая закончилась быстрее, чем планировалось.

Началась фаза «так».

— Так, — сказал я.

Это слово очень помогает.

Оно ничего не решает, но окружающие сразу понимают, что ты ещё руководишь ситуацией.

Я попробовал ухватить замок ногтями.

Не получилось.

Попробовал просунуть пальцы сквозь сетку и потянуть с той стороны.

С той стороны тянуть было не за что.

Тогда я решил выйти не через вход, а снизу.

Сетка доходила почти до самого чёрного круга. Если приподнять её и пролезть, проблема решалась.

По крайней мере, в голове.

В голове вообще хорошо решаются проблемы. Там и ремонт обычно заканчивается к обеду.

Я лёг животом на край батута, поднял сетку и начал выползать наружу головой вперёд.

Голова вышла.

Одно плечо вышло.

Я съехал по краю вниз, как бельё с верёвки.

На втором плече процесс остановился.

Капюшон толстовки зацепился сзади за какой-то пластиковый крючок.

Я дёрнулся.

Крючок оказался крепким.

Дёрнулся ещё раз.

Теперь сетка легла мне на затылок.

Положение было редкое: голова и одна рука уже были на даче, всё остальное ещё оставалось на батуте.

Именно в этот момент с улицы зашёл сосед Олег.

Олег был в резиновых сапогах и с кружкой.

Есть люди, которые на даче всегда ходят с кружкой. Если у них загорится сарай, первым к сараю прибежит человек с кружкой. Пожарные — потом.

Олег остановился.

— Андрей?

— Да.

— А ты чего?

Я висел головой вниз, в сантиметре от травы, наполовину торча из батута.

Вопрос был справедливый.

— Разбираю.

Олег подошёл ближе.

— Помочь?

— Подожди. Я сейчас сам.

Олег сделал глоток.

— Конечно.

Он сказал это так, что я на секунду почувствовал себя человеком, который добровольно засунул голову в батут.

Хотя именно им я и был.

Назад не пускала сила тяжести. Вперёд — капюшон.

— Олег.

— Да?

— Теперь помогай.

Он, не выпуская кружки, приподнял сетку свободной рукой.

— Ползи.

— Не могу.

— Почему?

— Капюшон.

— Сними толстовку.

Это был хороший совет.

Особенно для человека, у которого одна рука снаружи, другая под животом, а голова висит над травой.

— Не могу сейчас снять.

— А чего тогда в ней полез?

У Олега обнаружилась неприятная способность задавать вопросы слишком поздно.

Он потянул сетку выше.

Что-то щёлкнуло.

Одна из труб, которые держали сетку, выскочила из крепления и медленно наклонилась.

В обычной ситуации я бы отошёл.

Но для этого нужно было хотя бы стоять.

Труба легла мне поперёк спины.

Следом сверху опустилась сетка.

Со стороны это выглядело так, будто батут поймал человека и начал упаковывать.

— Андрей?

— Здесь.

— Я вижу.

— Ничего больше не трогай.

— Я уже тоже к этому пришёл.

Это было наше первое полное согласие.

Через минуту Олег снял с меня трубу, отцепил капюшон, и я выполз наружу.

На ухе у меня висела зелёная нитка из сетки. В руке я всё ещё держал язычок от молнии.

Я посмотрел на него и положил в карман брюк.

— Зачем? — спросил Олег.

— Деталь.

— Она сломана.

— Поэтому и деталь.

Выбрасывать части изделия до окончания работ нельзя. В конце обязательно выясняется, что именно эта маленькая сломанная железка держала всё здание.

Я обулся. Снаружи ботинок, судя по наклейке, не был запрещён.

И решил поменять подход.

Разбирать на месте больше не хотелось. Проще отнести батут в сарай целиком и разобраться там, под крышей.

План был хороший. Я и сейчас так считаю.

Исполнение просто попалось плохое.

Мы с Олегом вытащили трубы из креплений. Сетка обвисла. Конструкция стала похожа на палатку после фестиваля. Ноги у батута отстегнулись легко — это единственное, что в тот день снялось как положено.

— Всё, — сказал я. — Несём.

Олег посмотрел на батут.

Потом на калитку в штакетнике, за которым стоял сарай.

— Не пройдёт.

— Пройдёт.

— Он шире.

— Мы боком.

— Он круглый.

Я хотел возразить, но понял, что здесь Олег подготовился лучше.

Мы поставили батут на ребро.

И пошёл дождь.

Не ливень, а нормальный осенний дождь, который ничего не отменяет, просто делает предметы мокрыми, землю скользкой, а человека виноватым.

— Может, бросим? — спросил Олег.

— Осталось только перенести.

Это тоже фраза из списка запрещённых. Рядом с «что там может пойти не так» и «я быстро».

Олег поставил кружку на пенёк. Раньше я её не у него в руках не видел. Дело принимало серьёзный оборот.

Мы подняли батут.

Он был неудобный, круглый и всё время пытался повернуться.

— Держи ровно.

— Я ровно держу.

— Ты на себя тянешь.

— Я от себя толкаю.

— Вот именно.

Мы дошли до калитки.

Один край прошёл.

Потом край каркаса зацепился за столбик.

— Назад, — сказал Олег.

— Не назад. Надо чуть повернуть.

— Куда?

— По часовой стрелке.

Олег посмотрел на меня через батут.

— Если смотреть откуда?

В этот момент я понял, зачем нормальные люди говорят «влево».

Мы повернули каждый в свою сторону.

Батут намертво встал поперёк калитки.

Я оказался по одну сторону штакетника, Олег — по другую, а между нами — огромный чёрный круг в обвисшей сетке.

— Сейчас я приподниму свой край, а ты подашь на себя.

— Я боюсь слова «подашь».

— Просто делай, что говорю.

— В прошлый раз, когда ты сказал «помогай», на тебя упала труба.

Мы подняли край.

Каркас действительно вышел.

На секунду я почувствовал профессиональное удовлетворение.

Это была ловушка.

Мокрый чёрный круг поймал ветер, как парус.

Батут резко развернуло.

Олег отпустил его сразу.

Я — нет.

Батут покатился по дорожке на ребре.

Я побежал рядом, держась за каркас двумя руками.

— Отпусти! — крикнул Олег.

— Сейчас!

«Сейчас» — это мужской способ сообщить, что никакого плана уже нет, но паниковать при свидетелях пока рано.

Батут свернул с дорожки.

Я — тоже.

Только батут сделал это на ребре, а я — лицом вперёд.

Я оказался в мокрой траве, батут — в кустах смородины.

Над забором появилась голова соседки.

— Это у вас ветром унесло?

Я приподнялся.

— Нет.

Она посмотрела на батут.

Потом на меня.

— А.

И голова исчезла.

Олег подошёл.

— Живой?

— Да.

— Ничего не сломал?

Я посмотрел на батут.

— Не знаю.

— Я про тебя.

— А. Нет.

Мы молча вернули батут на середину участка. Через калитку обратно он прошёл сразу, с первого раза.

Не в сарай.

Просто обратно.

Сверху я кое-как уложил трубы и сетку.

Вышло похоже на цирк, который сворачивали в спешке.

Олег нашёл в траве мою куртку.

Я принёс с пенька его кружку.

В ней была дождевая вода и один маленький лист.

— Твой чай.

Олег посмотрел внутрь.

— Уже нет.

— Можно добавить кипятка.

— Нельзя.

— Почему?

— Я теперь этой кружке не доверяю.

В кармане брюк, кроме язычка, обнаружилась пластиковая заглушка.

Откуда она взялась, я уже не помнил.

Положил обе детали в бардачок.

Пусть лежат.

У меня в бардачке вообще много вещей, назначение которых я не знаю, но выбрасывать опасаюсь.

Возможно, именно на них держится «Солярис».

Дома жена спросила из комнаты:

— Убрал батут?

Я снял мокрые ботинки.

Подумал.

— Подготовил к хранению.

Она вышла в прихожую.

Посмотрела на меня.

На грязные брюки.

На мокрую куртку.

На зелёную нитку, которая за день отросла у меня от уха почти до пола.

— Что ты делал?

— Убирал батут.

— Андрей, его надо было просто накрыть чехлом.

Я замолчал.

— Каким чехлом?

— Я же сказала: всё в сарае.

Я продолжал молчать.

Это была уже не фаза.

Это была экспертиза.

Смета вышла такая. Демонтаж входа — выполнен в обратную сторону. Демонтаж стоек — одна стойка демонтировалась сама, на исполнителя. Транспортировка к месту хранения — до смородины и обратно, частично на ребре. Субподрядчик — один, с кружкой. Укрытие чехлом — техзаданием не предусмотрено.

Рассказывает Андрей, сметный отдел — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.

Нелли, жена моя, обошла освобождённое под верстак место кругом. Так обходят яму. Она заметила, что раньше здесь стоял стул. Стул действительно стоял. Он был из тех предметов, которые ничего не делают, но всюду успевают, и я не скучал по нему ровно до того дня, когда мне впервые понадобилось сесть.

Выбирал я долго и, как мне до сих пор представляется, толково: ездил смотреть, трогал, качал, читал паспорт изделия. В магазине я попросил показать сварные швы и задал по паспорту вопросы, которых, судя по лицу продавца, ему не задавали никогда; после третьего он сходил за вторым продавцом, и второго привели ко мне так, как приводят врача к больному, который слишком много читал. Договор на доставку я прочёл целиком, включая ту его часть, что набрана шрифтом, рассчитанным на непрочтение, и именно там, в этой части, стояла единственная во всём договоре правда: доставка осуществляется до входной двери помещения получателя. До двери. Я одобрил краткость формулировки, расписался и не придал ей значения, о чём после сильно жалел, потому что строка эта была не просто условием, а пророчеством.

Привезли в будний день. Их было двое: старший, немолодой, с лицом, приученным ничего не обещать заранее, и младший, состоявший целиком из готовности и коротких слов. Лифта у нас нет и никогда не было, о чём в договоре сказано отдельно и за отдельные деньги. Между вторым и третьим этажом верстак встал поперёк пролёта и упёрся столешницей в перила таким образом, что старший оказался внутри конструкции, и некоторое время мы совещались с ним через столешницу, как совещаются с кассиром через окошко. Ступени я, разумеется, считал — я считаю их всегда и ничего не могу с собою поделать. Но число это здесь ни к чему, и я его приберегу.

Про мою дверь в подъезде рассказывают, и рассказывают охотно. Сколько на ней замков, мне известно точно: я их считал, и не однажды, и всякий раз у меня сходилось. У соседей не сходится никогда и притом всякий раз по-новому, а мастер, считавший при мне вслух, пересчитывал трижды и трижды получал разное, после чего вслух же и удивлялся. Разубеждать я не стал никого. Пусть у каждого будет своя цифра, это единственное, чем я могу порадовать людей бесплатно.

На площадке мы развернулись, примерились и внесли верстак в дверь.

Он вошёл на ширину ладони и остановился с той окончательностью, с какой останавливаются только предметы, не имеющие мнения. Не проходи он честно, широко, с позором — мы поставили бы его обратно и разошлись без обиды. Но он упёрся и встал так, что всякому было видно: не хватает пустяка, а пустяк есть самое оскорбительное из препятствий, потому что спорить с ним всерьёз невозможно, а несерьёзно я не умею.

Мы попробовали боком. Затем, по предложению младшего, наискось. Затем старший отступил на шаг, оглядел дверь, оглядел верстак, сказал, что тут надо думать, и мы честно думали, стоя над верстаком втроём, как стоят над больным, которого уже вынесли на воздух, а что дальше — неизвестно. К третьей попытке на площадке собралось больше народу, чем помещается в лифт, которого у нас нет. Женщина сверху посоветовала мазать. Чем мазать и что именно, она не уточнила, но произнесла это с убеждённостью человека, который однажды чем-то что-то смазал и остался вполне доволен результатом. Мужчина из квартиры напротив предложил снять наличники, каковых на моей двери не существует с тех самых пор, как её обшивали, но предложение было принято к сведению из уважения к соседству. Мальчик, стоявший ниже всех и державшийся за перила обеими руками, сказал: «А распилите». Предложение мальчика было лучшим из всего, что прозвучало на площадке за весь вечер, и именно поэтому ему никто не ответил.

Тут у старшего в кармане запело. Он выслушал карман, посмотрел на меня и объяснил, что на адрес у них отпущено время, время вышло, а дальше начинается нечто, о чём он говорил неохотно, в третьем лице и как бы не про себя. Задерживать его я не стал: держать человека, у которого идёт время, столь же бессмысленно, как вносить правку в текст, уже ушедший в печать. Сравнение это я, к сожалению, произвёл вслух и был вознаграждён взглядом, которого вполне заслуживал.

За одеялом я сходил домой. Предмет, стоящий на общей площадке просто так, есть беспорядок; предмет, накрытый одеялом, есть обстоятельство, и подъезд эту разницу чувствует безошибочно. До полуночи мимо него прошло полподъезда, не спросил никто, а двое, проходя, поздоровались.

Мастера я вызывать не стал, хотя мастер у меня есть и хороший: за хорошим мастером надо посылать, придёт он завтра, а до завтра предмет будет стоять под одеялом и обрастать версиями, ни одна из которых не окажется в мою пользу. Я взял рулетку и померил заново — и не то, что мерил прежде. Прежде я мерил проём. Теперь я померил проход. Это, как выяснилось, два совершенно разных места, помещающиеся в одном дверном косяке и друг о друге не подозревающие.

Дверь моя открывается наружу и дальше прямого угла не идёт, потому что на площадке висит электрический щиток — предмет, обитающий в этом подъезде дольше меня и относящийся ко мне соответственно. Стало быть, всякий раз, когда дверь открыта, в проходе стоит не воздух, а дверь: собою, всей своей толщиной, спокойно и без малейшего стеснения. Толщина же её складывается из железа, из того, что у железа внутри, и из того, что на железо когда-то навесили сверху. Обшивали её чужие люди, давно, по моей собственной настоятельной просьбе и за мои собственные деньги, потому что мне тогда казалось, что дует.

Дуло из окна.

Дальше напрашивалось простое: укоротить столешницу. Столешница цельная, но на свете существует ножовка по металлу, а человек с ножовкой по металлу способен привести к требуемому размеру решительно всё, включая собственные представления о себе. Мысль эту я рассмотрел со всех сторон и отклонил — не из упрямства, как решили бы вы, и не из принципа, как решила Нелли, а по причине простой и, на мой взгляд, исчерпывающей: виноват был не верстак.

Сколько весит моя дверь, мне тоже известно, и цифру эту я приберегу вместе со ступенями. Желающим поспорить предлагаю подержать. На первом этаже, в сорок первой, живёт мужчина, который не умеет отказывать. Свойство это в небольшом подъезде обнаруживается быстро, я знал о нём много лет и всё это время берёг, как берегут отложенные деньги, не имея понятия, на что именно. В тот вечер я спустился и позвонил. Он вышел в тапках, выслушал, поглядел вверх по лестнице, где ничего не было видно, и сказал: «Ну пойдёмте». И в этом «ну» помещалась целиком вся его биография. Спросил он одно — надолго ли. Я ответил, что нет, и не солгал, потому что не знал. Свою дверь он при этом не запер, я это заметил, но промолчал: человек, идущий снимать чужую дверь, имеет полное право не запирать собственную.

Дверь сошла с петель и немедленно перестала быть дверью, сделавшись листом железа, к которому приделана биография. Держали мы её вдвоём, причём держал её он, а я держал направление, и в ту самую минуту снизу поднялся курьер. Дорогу к нам в подъезде объясняют одинаково и без номера квартиры: четвёртый этаж, где дверь. Способ безотказный, промахов не случалось никогда. Курьер дошёл до верхнего этажа, спустился до нижнего, поднялся снова и наконец спросил у нас, где тут дверь. Дверь стояла прямо перед ним, и держал её мужчина из сорок первой. Он её не узнал, и я его не виню: снятая с петель дверь узнаётся скверно, потому что узнают, если разобраться, не дверь, а место, на котором она висит. Чтобы освободить руки и разобраться в своём приложении, курьер поставил коробку на верстак, — и так вышло, что первым и в тот вечер единственным человеком, употребившим мой верстак по прямому назначению, оказался посторонний молодой человек с телефоном.

Проход, лишённый двери, оказался проходом, и верстак вошёл в него с запасом. Запас был невелик, но он был, и это оскорбило меня куда сильнее, чем оскорбило бы его отсутствие.

Вешать дверь обратно тяжелее, чем снимать, и всякий, кто это проделывал, знает почему: снимая, вы её попросту поднимаете, а вешая — поднимаете и одновременно попадаете, причём в две точки разом, обе из которых снизу не видны и обе находятся немного не там, где вы их себе представляли. Вешали втроём: курьер, сдав коробку куда следовало, остался и сообщил, что опоздание ему всё равно уже записали. В короткой этой фразе горечи было больше, чем в ином абзаце, и я оценил её профессионально, о чём ему, разумеется, не доложил.

Верстак стоит там, где ему назначено, инструмент лежит на нём, а не под пакетом с пакетами, тиски свинчены к левому краю, и всякий раз, доставая перфоратор одним движением, я испытываю удовольствие, в котором не признаюсь даже Нелли, хотя она, я полагаю, обо всём догадывается.

Мнение же, с которого я начал, сложилось в подъезде такое: Эдуард Львович что-то выносит.

Поправляю: вносил. Разница в одной букве, и она существенная.

Толщину обшивки я в конце концов измерил: потом, когда дверь висела на месте, а торопиться стало уже решительно некуда. Вычел то, чем дверь была до того, как мне показалось, что дует, и получил ровно ту величину, на которую верстак не прошёл ко мне домой.

Восемь миллиметров.

Проверено дважды, не устранено.

Рассказывает Эдуард Львович, корректор на пенсии — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.

Переобуваюсь я всегда после всех: первый снег у нас тает, весь район после него отстаивает своё у Рината, а потом катается на шипах по сухому асфальту, и я приезжаю, когда у Рината уже никого. Но однажды, в октябре, снег пообещали сразу настоящий, в ночь на воскресенье, а в понедельник мне на работу по трассе. Выходило, что переобуваться надо в субботу, вместе со всеми, а другого шиномонтажа у нас в районе нет.

В пятницу я позвонил Ринату и попросил записать меня на утро, а в трубке у него визжал гайковёрт. «Серёга, какая запись! — крикнул Ринат. — В сезон у меня живая очередь, номера отец пишет. Приезжай пораньше, с ве…» — и связь оборвалась. Перезванивать человеку с гайковёртом в руках я не стал: главное, как мне казалось, я услышал. Что такое живая очередь, мне объяснять не надо: кто раньше прибыл к месту обслуживания, того раньше и обслужат. Ринат открывается в девять, значит, прибыть надо так, чтобы раньше меня не прибыл никто, и встал я в субботу раньше, чем встаю на самолёт.

Затемно я выносил с балкона зимнюю резину. Дисков у меня один комплект, так что самому во дворе её не поменять, только в шиномонтаже. Три покрышки заняли заднее сиденье, в багажнике у меня с весны живёт всё, что жалко выбросить, и четвёртую я посадил вперёд. Пассажиры у меня бывают редко, так что эту я на всякий случай пристегнул.

К шести я был у Рината, на площадке не стояло ни одной машины, и я поставил свою посередине, под самый фонарь, как ставят кубок на полку. У ворот на лавке сидел отец Рината, старик в ватной куртке, которого вся округа зовёт дедом, и держал на колене тетрадку.

— Записываться? — спросил он. — Руку давай.

Он взял мою ладонь, послюнил карандаш, сточенный почти до пальцев, и вывел на ней фиолетовым: семнадцать.

Я посмотрел на ладонь, потом на площадку. На площадке были я, дед и фонарь. Я сказал, что тут какая-то ошибка: я первый, до меня здесь никого нет.

— Сейчас нет, — согласился дед. — Досыпают. Первый вчера в одиннадцать вечера в калитку позвонил, а под утро они пошли подряд, я уж и ложиться не стал. — Он показал мне исписанную страницу. — Ты где был?

«С вечера», вот что не договорил Ринат. А я спал. Я, взрослый человек, который всю жизнь считает чужие очереди, лёг в пятницу спать, как будто «пораньше» означает утро. И теперь стоял один посреди пустой площадки и был в очереди семнадцатым.

Про карандаш я всё-таки спросил, это у меня профессиональное: почему на руке и почему химическим. Дед объяснил охотно: бумажку теряют и передают товарищу, который приехал позже, руку товарищу не передашь, а химический карандаш неделю держится, хоть в бане мойся, так что и номер себе никто не поправит.

— А когда подойдёт семнадцатый? — спросил я.

— После обеда подъезжай.

— После обеда — это во сколько?

— А я почём знаю? Как пойдёт. Ты, главное, запомни: я кричу номер три раза. Кого нет, тот в конец.

Вот тут я ему и не поверил. Я слишком хорошо знаю, чего стоит «после обеда», когда его говорю я: оно значит, что я понятия не имею. Поэтому я сделал то, что умею, и посчитал сам. Меня Ринат переобувает минут сорок, я засекал не раз. Я умножил сорок минут на всех, кто был впереди, и получил поздний вечер.

Потом я уехал домой и лёг спать. Звонить Ринату среди дня и спрашивать, какой номер сейчас в боксе, я не стал: второй раз за день с вопросом «когда?» я ни к кому не хожу, обычно с ним ходят ко мне. Да и что бы он мне ответил? «После обеда». Вернулся я с хорошим запасом, когда только начинало темнеть, и по моим расчётам передо мной оставалось ещё машины четыре.

Площадка была полная, моё утреннее место под фонарём занял чей-то джип. У машин курили мужики, и я спросил у ближайшего, какой номер сейчас в боксе.

— Двадцать какой-то, — сказал он. — А ты какой?

Я показал ладонь, он посмотрел на неё с уважением, как на старую монету, и показал свою: тридцать с чем-то. Двое у соседней машины молча показали свои, и номера там были ещё больше. У меня на работе поднятая ладонь значит «подожди», и три «подожди» подряд мне ещё никто не показывал.

— Семнадцатый? — сказал дед, когда я до него добрался. — Кричал я семнадцатого. В два часа, три раза. Теперь в конец.

Семнадцатого, выходит, вызвали после обеда.

Считал я правильно, только по ноябрю: в ноябре Ринат работает один, с чаем и с разговором о жизни. Теперь ворота бокса стояли настежь, и брезента внутри не было. Под ним, оказывается, все эти годы ждал своего часа второй подъёмник, а не резина, как я думал, и на нём работал Ринатов племянник, так что очередь шла вдвое быстрее, чем ей положено по моим расчётам.

Спорить с дедом я не стал: это было моё собственное правило, только сказанное короче. Я попросил хотя бы написать мне новый номер, какой теперь положен.

— Зачем? — сказал дед. — Запись я закрыл. Последнему номер не нужен, последний и так знает, что он последний.

Снег пошёл на несколько часов раньше обещанного, в субботу вечером. Кто переобулся, давно разъехались, остальные сидели в машинах с включёнными дворниками, а я стоял за ними, последним, под первым снегом, и ждал, пока они кончатся.

— Так это ты семнадцатый? — сказал Ринат, когда поздно вечером очередь дошла до меня. — Отец тебя три раза кричал. Ты лучше в ноябре приезжай. В ноябре ты умный.

В понедельник семнадцать не смылось, от мыла оно только побледнело и стало аккуратнее. На работе я забыл про него до первого же посетителя. Вошёл водитель, которому диспетчер с утра сказал «ждите», и спросил, когда его наконец поставят под выгрузку, а я по привычке поднял ладонь.

— Семнадцать, — прочитал он. — Это я, что ли, семнадцатый?

Семнадцатым он не был, на табло его фура стояла второй. Пришлось объяснить, что семнадцатый — это я: в субботу, в очереди в шиномонтаж.

— Вы? В очереди? — Он даже сел. — И вам тоже сказали «подождите»?

— Мне сказали «после обеда».

— А вы? — спросил он, и было видно, что ответ ему важен.

— А я не поверил, опоздал и ушёл в конец.

Он переспросил, точно ли в конец, и я подтвердил, что в самый. Водитель встал, пожал мне руку, ту самую, и пошёл к своей фуре, и хотя ждать ему оставалось ещё часа два, по тому, как он шёл, было видно, что день у него уже удался.

К среде про мою ладонь знали все, кто к нам возит. Ко мне по-прежнему приходили те, кому диспетчер сказал «ждите», но вместо «когда?» они теперь просили показать руку. На табло написано, сколько ждать им, а на ладони было написано, что ждать пришлось и мне. Один дальнобойщик из Самары сфотографировал её и сказал, что дома не поверят.

Диспетчер Глеб ради смеха написал себе на руке обычной ручкой тройку, но водители ему сказали, что третьим стоять — это не очередь, третьим любой постоит. К вечеру тройка у него и вовсе смылась под краном.

К пятнице почти сошёл и мой номер. Обвести его самому мне не дала профессия: то, что человек написал себе сам, у нас называется поддельной накладной. И в пятницу же на меня впервые за неделю накричали. Приехал новый водитель, я сказал ему, что сам в субботу стоял в очереди семнадцатым, он ответил, что так каждый может сказать, а показать мне было уже почти нечего.

Вечером я, как всегда по пятницам, пил чай у Нины Павловны: ей под восемьдесят, она старая знакомая моего отца и в очередях с номером на руке простояла полжизни. Она разглядела то, что осталось у меня на руке, и спросила:

— Серёж, а что давали?

В субботу я выспался и приехал к Ринату к полудню. Я приехал за номером: на слово мне на работе, как выяснилось, не верят. К Ринату съехались все, кто неделю ждал, что снег растает, и я поставил машину с самого края и пошёл к лавке.

— Ты ж переобутый, — сказал дед. — Я сам видел.

Я ответил, что мне только колёса подкачать, и он показал на стену бокса:

— Подкачать — это без очереди. Вон шланг висит.

— А мне надо с очередью. С настоящей.

Дед поглядел на мою ладонь, где от прежнего номера оставалась одна палочка, и сказал: «Сошёл. Ну, дело твоё, давай руку, карандаша не жалко». Он послюнил карандаш и вывел: сорок три.

— После обеда подъезжай.

— Я лучше здесь подожду.

Дед подвинулся, и я сел рядом.

Рассказывает Сергей, логистика — один из выдуманных рассказчиков серии.
Остальные их истории — в профиле.
Ничего этого не было. Всё это правда.

— Я один живу.

— По дивану считаем.

Оказывается, моё одиночество обходилось дешевле, если не измерять его мебелью.

Руслан провёл ладонью по сиденью. Я тоже посмотрел на ладонь: вдруг там что-нибудь из моей биографии.

— Девятьсот за место. Две семьсот целиком. Работаем?

И посмотрел на меня.

Ребята, человек уже в бахилах. У него два флакона в руках. Один — с курком. А я босиком, с пультом, которым скрывал улики. Переговорные позиции неравные.

— А только пятно?

— Сделаю. Но чистый участок будет отличаться. Останется круг. Вам круг нужен?

Он спросил так, будто я специально вызвал его из соседнего района делать мне на мебели круг.

— Нет, конечно. Давайте целиком.

Это было разумно. За две семьсот я избавлялся и от пятна, и от круга, которого ещё не было. Профилактика всегда дешевле лечения, если не складывать.

Диван у меня стоит по диагонали с тех пор, как в квартире появился шкаф. Руслан осмотрел проходы, подвинул журнальный столик к окну и сказал:

— Раскладывайте.

В разложенном виде диван делил комнату на два государства. В ближнем находились телевизор и выход. В дальнем — шкаф, в котором у меня наконец висят вещи, а не лежат стопкой. Дипломатические отношения осуществлялись через подлокотник.

Руслан распылил средство и включил аппарат. Тот заработал с таким звуком, будто химчистили не диван, а взлётную полосу.

Первую минуту я наблюдал с научным интересом. На второй начал кивать, хотя он ничего не говорил. На третьей он выключил мотор.

— Декоративные подушки тоже?

У меня две подушки. На одной я сплю, вторую подкладываю под ноутбук, чтобы он не перегревал первую. До субботы ни одна не знала, что она декоративная.

— По триста. А то диван чистый будет, а они останутся.

Он держал обе перед собой. Подушки выглядели как два задержанных, которым уже всё равно, сознаюсь я или нет.

— Ну давайте.

Руслан положил их на пол у стены. Я вспомнил, что спать сегодня мне придётся на одной из них, и спросил:

— А они быстро высохнут?

— Подушки дольше. Наполнитель толстый.

— Насколько дольше?

Но он уже включил аппарат. Очень удобная профессия. Я бы тоже хотел после некоторых своих ответов запускать турбину.

Потом Руслан показал воду в прозрачной насадке.

— Видите?

Вода была коричневая. Столько коричневого надо было как-то распределить во времени.

— Дивану двенадцать лет.

— Угу.

— Я ведь на нём не только сижу.

Руслан поднял глаза.

— В смысле, сплю. Телевизор. Иногда ем. Но на тарелке.

Никогда раньше я не отчитывался о применении тарелок человеку с насосом.

Через двадцать минут диван выглядел великолепно. Ровный цвет, аккуратные полосы от насадки. Таким его можно было выставлять на продажу, если покупатель соглашался унести воду отдельно.

— Стул заодно? — спросил Руслан.

Он указал на кухонный стул с мягким сиденьем. Единственный мой стул. Я вынес его в коридор ещё утром, чтобы не мешал.

— Четыреста. Раствор всё равно остался.

Вот эта фраза меня и добила. У человека остался раствор. Он его отмерял, разводил, носил. А я сейчас скажу: нет, Руслан, выливайте свой труд, буду сидеть на грязном.

— Ну, если уж остался.

Руслан обработал стул с особой тщательностью. Я стоял рядом с кружкой и наблюдал, как за четыреста рублей ликвидируется мой запасной аэродром.

В одиннадцать двадцать он убрал насадки и выдал мне рекомендации.

— Диван не складывайте. Подушки на ребро. Проветривание. Не накрывать.

— А сесть когда можно?

— Как просохнет. Двенадцать — двадцать четыре часа.

Я посмотрел на часы. Потом на диван. Диван лежал раскрытый, чистый и совершенно не собирался участвовать в моей субботе.

В тот момент единственное сухое сиденье в квартире осталось в туалете. Но передвигать туда телевизор я пока не был готов.

— А раньше нельзя было сказать?

— Я в сообщении присылал. Под прайсом.

Я открыл переписку. Всё было там. Я действительно прочитал прайс до девятисот рублей, после чего счёл документ благоприятным и прекратил изучение.

— Стул тоже сутки?

— Стул быстрее. Проверяйте сухой салфеткой. Если промокает — рано.

За три тысячи семьсот рублей я получил чистую мебель и домашний тест на наличие мебели.

Руслан собрался уходить, но остановился у двери:

— Окно откройте обязательно.

Я открыл. Первый этаж, Пархоменко, 23. От тротуара до окна — два метра. Теперь каждый проходящий мог проверить, проветривается ли у Константина Ленивцева его единственная комната.

Первым и единственным остановился Эдуард Львович с четвёртого этажа. Мы знакомы всю мою жизнь. К делу он перешёл сразу.

— Выезжаете?

— Диван почистил.

Он посмотрел на столик у окна, на две подушки торчком и на меня с кружкой.

— А живёте пока здесь?

Я закрыл окно до узкой щели. Вентиляция вентиляцией, но экскурсии в стоимость не входили.

К двум часам я проверил стул одиннадцатью салфетками. Все одиннадцать подтвердили, что Руслан помыл его добросовестно. Я уже хотел написать ему благодарность с просьбой в следующий раз немножко халтурить.

Обедал стоя, со сковородки. Руслан этого не видел.

В три позвонила мама.

— Ты чем занят?

— Мебель сохнет.

— А ты?

— Присматриваю.

— Носки не пришли?

— Нет.

— Странно. Я же отправила.

По маминому тону выходило, что носки шли пешком и где-то засиделись. Я им завидовал.

В четыре я решил всё-таки сесть. Не на весь стул. На краешек. У меня тридцать восемь лет жизненного опыта, я способен дозировать сидение.

Через сорок секунд шорты стали холодными.

Я встал и посмотрел в зеркало. Сзади проступил ровный мокрый прямоугольник.

Джинсы висели в шкафу, то есть в дальнем государстве. Чтобы добраться до них, надо было перелезть через диван. Я опёрся ладонью на подлокотник. Потом коленом на сиденье. Потом, спасая футболку, лёг на диван грудью, потому что коленом дальше было не дотянуться.

До джинсов я добрался. Теперь у меня были мокрые шорты, мокрая футболка и документальное подтверждение, что диван трёхместный.

Позвонил Лёхе.

— Чем быстро сушат мебель?

— Окном.

— У меня первый этаж.

— И?

Я объяснил, что человеку нужно личное пространство, особенно когда всё его личное пространство видно с улицы и стоит на ребре.

— Шторы задёрни.

Вот за это я иногда не люблю Лёху. Ты ему приносишь сложную человеческую ситуацию, а он находит в ней верёвочку.

Шторы, кстати, лежали на том самом столике. Утром Руслан попросил снять длинную портьеру, которая касалась дивана: «Чтобы влагу не тянула, снимете?» Он при этом уже держал нижний край. Я снял. Карниз теперь находился за разложенным диваном, а стул, с которого я до него доставал, проходил испытания салфетками.

Пришлось достать фен.

У меня есть фен «Витэк» на две тысячи ватт. Мама подарила. Волосы у меня длиной двенадцать миллиметров, поэтому до субботы фен работал исключительно на авторитет производителя.

Я подключил его через удлинитель, сел на корточки и направил воздух на стул. Начинать следовало с малого. Высушу стул, сяду на него и буду сушить диван. Нормальная поэтапная программа возвращения в средний класс.

Через десять минут заболели ноги. Через пятнадцать рука. На двадцатой я включил в тот же удлинитель чайник на две тысячи двести ватт, чтобы выпить чаю и не выключать программу.

В удлинителе щёлкнуло. Фен остановился. Чайник погас.

Я нажал кнопку на корпусе удлинителя. Всё включилось обратно.

Три секунды. Единственная задача за всю субботу, которую я решил сам, быстро и до конца.

Потом я посмотрел на стул.

В середине сиденья было светлое сухое пятно размером с насадку фена. А вокруг него, ровным ободком, шло тёмное.

Круг.

Тот самый круг, которого у меня не было. За который я утром доплатил тысячу восемьсот, чтобы его не было. Я сделал его сам, за двадцать минут, феном, который мне подарила мама.

Пульт я в тот вечер положил на подоконник. Класть его больше некуда: на диване не осталось ни одного места, которое надо накрывать.

К девяти стул по-прежнему пачкал салфетки. Приехал Лёха с шаурмой. По моей просьбе привёз ещё рулон мусорных пакетов на сто двадцать литров.

Первое, что он спросил, было не «как ты».

— Это что?

— Круг.

— Откуда?

— Феном сушил.

— Ты фен через удлинитель гонял?

— И чайник. Но я же не одновременно. Феном пользовался, а чайник просто грелся.

Лёха ничего не ответил. Он ещё раз посмотрел на круг, и я понял, что круг теперь тоже часть моей биографии.

Сначала мы натянули пакет на сиденье стула. Я сел. Пакет был скользкий, и через минуту я съехал вперёд, придерживая шаурму двумя руками. Лёха подставил колено.

— Ешь быстрее.

Поужинал я благополучно, если не считать, что меня приходилось удерживать в обеденной зоне физически.

Для сна я разработал улучшение. На мебель пакет надевать неудобно, он уползает. А если надеть его на себя до пояса, сверху оставить футболку — сухую, вторую, — а под голову положить свёрнутое полотенце в другом пакете, то контакт с влагой исключается. Я проверил. Лёг, повернулся. Зашуршало, но сухо.

Лёха стоял в дверях. Я приподнялся на локте и объяснил, что всё складывается нормально. Диван чистый. Стул чистый, если не считать круга, а круг я сделал сам, то есть бесплатно. Удлинитель исправен. Специалист за девятьсот рублей обошёлся мне в три тысячи семьсот, но это за большой объём работ, а в гостинице я бы отдал за ночь примерно столько же и наутро вернулся к грязному дивану. А тут я лежу у себя, смотрю свой телевизор и совершенно не мокну. Надо просто провести одну ночь с некоторыми ограничениями.

— За пакеты ещё сто восемьдесят переведи, — сказал Лёха.

Рассказывает Костя Ленивцев — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.

Эпизод первый.

Пятница, октябрь, семь утра. Выхожу к машине — на капоте лежит бумажный пакет. Аккуратно, у самого стекла, чтобы не сдуло.

Внутри — четыре пирожка с капустой. Тёплых. Завёрнутых в чистое кухонное полотенце в клеточку. Пакет перетянут аптечной резинкой.

Первая моя мысль — я говорю честно, потому что мне сорок и я живу в России — была: «Отравить хотят».

Вторая: «Кто? Я никому не должен».

Третья, после проверки: «Ладно, кому я нужен».

Я их съел. Прямо там, на парковке, стоя, все четыре, и это были лучшие пирожки в моей жизни, я не преувеличиваю. Тесто такое, знаете, живое. Такого в пекарнях не бывает, в пекарнях бывает тесто с образованием.

Полотенце я забрал. Пакет тоже. Уже тогда, видимо, включилось.

Эпизод второй — тринадцатый.

Каждую пятницу. Ровно. Три месяца.

Иногда с капустой, иногда с яйцом и луком, один раз — с яблоком, и вот тот, с яблоком, я вспоминаю до сих пор с нежностью, с какой нормальные мужики вспоминают первую машину.

Всегда четыре штуки. Всегда тёплые. Всегда чистое полотенце, которое я — и это уже была стадия отрицания — начал стирать и класть обратно на капот в четверг вечером. И его забирали. Мы с неизвестным наладили полный цикл товарооборота, ни разу друг друга не увидев.

К декабрю я осознал, что это ненормально, и начал расследование. Потому что, друзья, взрослый мужчина может выдержать многое, но не может выдержать необъяснимую доброту. Это выносит мозг гораздо сильнее, чем зло. К злу у нас есть протокол. К добру — нет.

Версия первая: бывшая жена.

Марина. Мотив: раскаяние. Против: Марина не умеет печь. Марина считает, что духовка — это ящик для сковородок. Кроме того, я осторожно спросил её, не она ли, и она ответила: «Серёж, я тебе за девять лет борща не сварила, а тут пирожки». Справедливо. Вычёркиваем.

Версия вторая: соседка со второго этажа.

Ирина, сорок два, разведена, смотрит на меня в лифте с интересом человека, изучающего последнюю банку тушёнки на полке. Мотив железный.

Я провёл разведку: заговорил с ней о выпечке. Она сказала: «Ой, я не готовлю, я на ПП». Женщина, которая на ПП, не будет жарить пирожки в масле. Она скорее убьёт. Вычёркиваем, но с сожалением.

Версия третья: маркетинг.

Я всерьёз допускал, что открылась пекарня и это промо. Обошёл район. Ближайшая пекарня — сетевая, там пирожки лежат в пластике и по вкусу напоминают утеплитель. Не они.

Версия четвёртая: Ринат из шиномонтажа.

Мотив отсутствовал полностью, но Ринат — единственный человек в районе, который здоровается со мной по имени, и я на всякий случай спросил. Он очень оскорбился. Сказал: «Серёга, ты меня за кого держишь». Мы после этого месяц не разговаривали, и я до сих пор считаю, что перегнул.

Оперативная работа.

Дальше я перешёл к техническим средствам, и вот тут, ребята, я хочу, чтобы вы представили себе сорокалетнего мужчину в его лучшем виде.

Попытка № 1. Засада. Поставил будильник на пять утра. Сидел в машине в темноте, в пуховике, с термосом, как настоящий опер. В пять сорок уснул. В семь проснулся от того, что затекла шея. Пирожки лежали на капоте. Холодные — впервые за всё время. Значит, положили их, пока я спал, и давно: чтобы к семи остыть на таком морозе, лежать надо с рассвета. А ещё раньше их пекли. Кто-то в этом городе встаёт затемно ради меня. Первая реальная зацепка, добытая ценой полного унижения.

Попытка № 2. Мука. Да. Я посыпал капот мукой. Я, взрослый человек, в четверг вечером посыпал свою машину мукой, и меня за этим занятием застал сосед с восьмого, который ничего не спросил, но посмотрел так, что я понял: обо мне теперь в доме есть версия, и она хуже правды.

Мука дала результат. Утром на капоте, вокруг пакета, был чистый круг — примерно как от донышка. И два смазанных следа от пальцев.

И самое главное — снег вокруг машины. Следы. Маленькие, тридцать шестой, максимум тридцать седьмой. И рядом с ними, через равные промежутки, — круглые точки. Аккуратные. Глубокие.

Трость.

Сужение круга.

Женщина. Небольшого роста. С тростью. Встаёт затемно. Печёт. Живёт близко — потому что пирожки тёплые, а на улице минус пятнадцать; значит, идти не больше пяти-семи минут.

Я взял карту района и очертил радиус. Три дома.

Дальше я применил метод, который в детективах называется «работа с информатором», а в жизни называется «поговорить с бабушками у подъезда». Я купил торт. Я подошёл к лавочке во втором доме и сказал, что ищу человека, который делает потрясающие пирожки, потому что хочу заказать на праздник.

Через одиннадцать минут я знал всё.

— Так это Нина Павловна, — сказала мне женщина в синем пуховике таким тоном, будто я спросил, где здесь Волга. Из сорок седьмой. Она в пекарне сорок лет отработала. Она с ногой мучается, но печёт, да. По пятницам всегда печёт.

— А почему по пятницам?

Женщина в синем пуховике вдруг замолчала. Посмотрела на меня внимательно. И сказала:

— А ты Витькин сын, что ли?

Квартира сорок семь.

Дверь она открыла не сразу. Семьдесят восемь лет, маленькая, в халате, с той самой тростью. Посмотрела на меня — и я увидел, как у неё дрогнуло лицо. Она меня узнала. Я её — нет.

— Ну — сказала она. — Нашёл, значит.

Я стоял на пороге с тортом и не знал, что говорить. Сказал глупость:

— Нина Павловна, зачем?

Она посидела минуту. Потом сказала:

— Заходи. Чайник поставлю.

И рассказала.

Мой отец, Виктор Сергеевич, водитель, вдовец с двухтысячного года — мама умерла, когда мне было четырнадцать, — одиннадцать лет каждую пятницу приходил в квартиру сорок семь. В пять вечера. Она пекла, он приносил хлеб и что-нибудь починить, они пили чай и смотрели программу про путешествия, потому что оба всю жизнь хотели съездить на море и оба так и не съездили.

Одиннадцать лет. Пятьсот с лишним пятниц.

Я не знал. Вообще. Ни разу. Я приезжал к отцу раз в две недели, спрашивал «пап, ну ты как», он говорил «нормально», и я, довольный качеством проделанной работы, уезжал.

— Мы с ним не расписывались, — сказала она. — Смысла-то. Он всё говорил: Нин, я Серёге скажу. А потом не говорил. Стеснялся, наверное. Он думал, ты обидишься за мать.

Отец умер в январе, внезапно, за две недели. На похоронах было человек тридцать. Я её не запомнил, потому что я тогда вообще ничего не запоминал.

— Я в пятницу проснулась, — сказала она, — и стала тесто ставить. По привычке. Руки сами. Поставила — и сижу. И некуда его.

Она замолчала.

— Я так три месяца пекла и выбрасывала. А осенью тебя во дворе увидела, ты машину чистил. И ты так стоял... — она махнула рукой. — Точно как он. И худой такой. Я подумала: господи, да его же никто не кормит.

Вот тут я, взрослый сорокалетний мужик, начальник отдела логистики, человек, который на прошлой неделе орал на водителя за просроченную ТТН, — заплакал у чужой бабушки на кухне, над пирожком с яблоком.

Плакал я, если честно, не из-за пирожков. Я плакал потому, что одиннадцать лет думал, что мой отец после смерти мамы был один. Я с этим жил. Я с этим его хоронил. Мне это, как выяснилось, разъедало где-то внутри так, что я даже не знал.

А он не был один. У него все эти годы была пятница.

Что дальше.

Пирожки на капоте закончились. Потому что теперь я прихожу сам. По пятницам. В пять.

Я привёз ей нормальную трость вместо той, деревянной. Я поменял ей смеситель, который тёк с позапрошлого года, и вкрутил лампочку в коридоре — оказывается, она полгода ходила в темноте, потому что «просить неудобно».

Мы смотрим программу про путешествия. Я узнал, что мой отец боялся самолётов, храпел и один раз в девяносто восьмом чуть не купил лодку. Я узнал про своего отца за полгода больше, чем за предыдущие тридцать девять лет.

В июне я вожу её на море. Билеты куплены, санаторий забронирован, врач разрешил. Она сопротивлялась две недели, говорила «Серёж, ну куда мне», а потом достала из шкафа купальник восемьдесят девятого года, и я понял, что вопрос решён.

А в марте она сказала:

— Ты мне вот что. Ты записывай давай. Тесто.

Записывал я его четыре пятницы. Не потому что рецепт сложный — рецепт на полстраницы. А потому что каждый раз выяснялось, что я записал не то. «Стакан» у неё не стакан. «Пока не станет как надо» не поддаётся оцифровке. А «муки сколько возьмёт» — это, оказывается, полноценная единица измерения, и спорить с ней бессмысленно, потому что она права, а я нет.

На пятой пятнице она посмотрела, как я вожусь с телефоном, и сказала:

— Серёж. Ты руками попробуй.

Тесто у меня пока не выходит.

Рассказывает Сергей, логистика — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.

— Пять минут.

Я потом посчитал. Двести семьдесят.

Понятым я никогда не был и не очень понимал, что от меня требуется. Спросил прямо. Парня звали Артём, лет двадцать шесть, управляющая компания.

— Вы удостоверяете, — сказал Артём.

— Что удостоверяю?

— Что всё было так, как было.

Больше он мне ничего не объяснил. И честно скажу: за четыре с половиной часа определения лучше я не услышал.

Поднялись на третий.

Дверь сорок девятой стояла настежь. В прихожей трое, все смотрят в потолок: женщина из сорок девятой в халате и двое, про которых я до сих пор не знаю, кто они. Мы встали рядом и тоже посмотрели в потолок, потому что больше там смотреть было некуда. Где-то в глубине квартиры кто-то постукивал по трубе, но до него очередь дошла нескоро.

На потолке пятно. Обычное пятно, я такие видел, у меня самого было.

Дальше выяснилось, что одного понятого мало. Надо двоих. Пошли звонить по этажам.

В доме восемьдесят квартир, в нашем подъезде двадцать. Суббота, полдень, все дома. Мы обошли два этажа.

За одной дверью работал телевизор и кто-то ходил, я слышал шаги. За другой спросили, не из полиции ли мы, и, когда узнали, что нет, сказали, что тогда тем более.

Открылась одна дверь.

Эдуард Львович с четвёртого. Я в этом доме сколько себя помню, и всю жизнь он для меня — мужик с четвёртого, у которого дверь. Разговаривали мы за все годы минуты три, из них две — про то, что я не туда поставил велосипед. Мне тогда как было одиннадцать.

Эдуард Львович вышел на площадку, оглядел всех и попросил документы.

Документов у Артёма с собой не оказалось. Пропуск и папка. А Эдуард Львович, выяснилось, умеет ждать: он не спорил и не повышал голос, он просто стоял и ждал документы. Торопиться ему было некуда. Торопиться надо было мне, и все это видели.

Разбирались двадцать минут. Кончилось тем, что Артём показал пропуск, а Эдуард Львович его прочитал. Целиком. Включая срок действия.

За тот день я подписал шесть бумаг. Прочитал ноль. Эдуард Львович прочитал шесть. За день на этом чтении набежал лишний час, и я на него злился. Я на него и сейчас злюсь, и мне за это неудобно, потому что прав был он.

Тут из ванной сорок девятой вышел наконец тот, кто стучал по трубе. Юра приехал вообще не за этим: женщина из сорок девятой вызвала его ещё утром, до всей этой истории, — он у нас в доме чинит примерно всё. Юра посмотрел на пятно, потрогал его, потом потрогал стену и сказал:

— Течёт не отсюда.

Его никто не услышал, потому что в эту секунду Эдуард Львович нашёл в акте ошибку в номере дома. Юра ещё добавил, что по стояку вода спокойно проходит два этажа и выходит где придётся. Это тоже никто не услышал, и вот это уже была наша общая ошибка.

Пятьдесят третью вскрывали в половине первого. Это, между прочим, дверь напротив Эдуарда Львовича — та же площадка, четвёртый этаж. Я спросил, знает ли он хозяйку. Он сказал, что здоровается с ней лет двадцать и считает, что этого вполне достаточно. Я хотел возразить, а потом прикинул, что со мной он здоровается лет тридцать, и возражать не стал.

Хозяйка, Нонна Егоровна, на телефон не отвечала третьи сутки. Ей, оказывается, соседка из сорок девятой как раз пару дней подряд звонила — хотела соль взять. Видимо, не срочно нужна была соль.

Замок Юра снял за восемь минут. Я засёк. Мне было нечем заняться.

Вошли втроём: Артём, Эдуард Львович и я. Юра остался на площадке — в бумагу его не вписали, он просто снял замок.

Внутри было сухо.

Совсем сухо. Пол сухой, под ванной сухой, потолок сухой. На кухне всё накрыто клеёнкой, как накрывают, когда уезжают по-настоящему.

Мы вернулись в прихожую и встали. Артём сказал: «Ну, фиксируем». Я спросил, что именно фиксируем.

— Что сухо.

Я стоял в чужой прихожей и думал, что сейчас подпишу бумагу о том, что ничего не случилось, и это будет самое официальное, что я сделал в жизни.

Пока писали, я спросил Юру, часто ли так. За двадцать лет он вскрывал дверей двадцать с чем-то. Я спросил, что за ними бывает.

— Один раз была вода. Один раз мужчина, живой, спал в наушниках. Остальные девятнадцать — ничего.

Про наушники я тогда не подумал.

После этого Юра куда-то делся. Я не заметил куда. Никто не заметил.

Женщина из сорок девятой к этому времени звонила третий раз. Аварийная служба ей объяснила, что течёт не у неё, а сверху, значит это не авария, а сосед.

— И что, я теперь с ведром сидеть должна? — спросила она.

— Пока да, — сказал Артём.

Я сказал, что мне надо идти.

— Так акт не составлен.

— А я-то при чём?

— Так вы удостоверяете.

Те двое, которые смотрели в потолок с самого начала, ушли примерно в час дня. Никто не спросил, кто они. Я думаю про них до сих пор.

Я сказал, что мне надо идти.

— А кто останется?

Я посмотрел на Эдуарда Львовича. Эдуард Львович посмотрел на меня. Он бы остался. Он бы остался до понедельника, ему было интересно. Но нас должно быть двое, потому что мы удостоверяем.

Дальше было про печать. Открытую квартиру оставлять нельзя, её надо опечатать, а печать лежала в офисе. Офис в субботу до часу. Ключ от офиса у Регины. Регина трубку не брала.

В половине второго у меня зазвонил телефон.

— Костя, это Валентина Петровна. Ну как шкаф?

— Стоит.

— Ну и хорошо. Костя, ты в среду дома будешь?

— А что в среду?

— Я тебе книжку послала. Записную. Я же обещала.

Я отошёл к окну. Разговор занял две минуты. За эти две минуты Эдуард Львович ушёл обедать, а Артём ушёл искать Регину, и у двери остался я. Оба предупредили. Я просто не слышал.

Сорок минут я стоял у чужой открытой двери и охранял пустую квартиру от людей, которых в подъезде не было. Оформлять всё равно было нечего и некому: бумагу без двоих не подписывают, а второй обедал. За сорок минут мимо прошёл один человек. Спросил, что случилось. Я сказал: вскрыли. Он сказал: понятно — и пошёл дальше.

Эдуард Львович вернулся с обеда через сорок минут, посвежевший, и первым делом спросил, что он пропустил.

Он ничего не пропустил. Он расстроился.

В десять минут третьего с пятого спустился Юра. Не один.

Он, оказывается, ушёл наверх сразу, как выяснилось, что в пятьдесят третьей сухо. Никому не сказал. Его никто и не спрашивал. Вообще-то он это знал ещё в двенадцать, но в двенадцать мы составляли акт.

С ним стоял парень лет тридцати, в наушниках. Тимур, пятьдесят седьмая. У него с четверга подтекал шланг стиральной машины. Он подставил таз. Таз он потом убрал, потому что таз мешал открывать шкафчик.

Юра спросил, почему он не вызвал мастера.

Тимур сказал, что слышал, как где-то капает, но думал, что это у соседей.

Наушники он при этом не снял. Он сдвинул один. Весь разговор о том, что он двое суток заливал два этажа, состоялся на половинной громкости.

Оформить его было некому. Артём всё ещё искал Регину, и Тимур минут десять стоял с нами на площадке просто так — человек, из-за которого всё, и единственный, кому было некуда торопиться.

Артём привёл Регину в двадцать минут третьего. Искал он её час с лишним, а она, как потом выяснилось, была в этом же доме, в первом подъезде, у сестры, и телефон у неё лежал в куртке в коридоре. Когда её нашли, она сказала, что вообще-то в отпуске. Офис к тому часу давно закрылся, но ключ был у неё. Она открыла его в отпуске, в спортивных штанах, и была единственным человеком за весь день, который никого ни о чём не спросил.

Печать оказалась не та. То есть та, но не для этого. Вторая лежала у директора, а директор в субботу — понятие теоретическое, поэтому Артём подумал и взял ту, которая была.

Я сказал, что мне надо идти.

— Так вы же уже понятой, — сказал Артём. — Сейчас пятьдесят седьмую оформим, и всё.

Я говорю: пятьдесят седьмая открыта. Там человек. Он сам открыл, добровольно, вот он стоит.

Артём посмотрел на Тимура. Тимур снял второй наушник.

Мы оформили пятьдесят седьмую.

Когда закрывали пятьдесят третью и лепили на неё ту самую не ту печать, я увидел записку.

Она висела на двери. С внутренней стороны. На скотче, от руки, крупно:

«Уехала к Тане. Вернусь 12-го».

Я на неё посмотрел, Эдуард Львович на неё посмотрел, и никто ничего не сказал.

Внизу, у моей двери, Эдуард Львович остановился.

— У вас один замок, — сказал он.

— Один.

Он кивнул, как будто я сам всё про себя понял, и пошёл наверх.

Меня потом спрашивали, почему я просто не ушёл.

Объясняю. Уйти можно было ровно в одну секунду — в ту, где «вы тут живёте». Дальше уже нельзя, дальше ты в бумаге. А в бумаге я записан полностью, с фамилией, а фамилию свою я всю жизнь называю сам и первым, чтобы никто не успел меня опередить.

И ещё одно, хотя лучше бы я этого не говорил. К третьему часу мне стало интересно, чем всё кончится. Я боялся, что кончится без меня.

За четыре с половиной часа я не сделал ничего. Но я при этом присутствовал, и, судя по бумагам, это была моя роль.

Хлеб я в тот день так и не купил. И хотя магазин работал до восьми, я просто больше не пошёл, чтобы не нарваться ещё на что-нибудь. Ел макароны.

А в понедельник мне позвонили из управляющей компании и спросили, буду ли я дома в четверг.

Я спросил зачем.

— Ну вы же у нас понятой.

Рассказывает Костя Ленивцев — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.