divanpodiagonali

Нелли, жена моя, обошла освобождённое под верстак место кругом. Так обходят яму. Она заметила, что раньше здесь стоял стул. Стул действительно стоял. Он был из тех предметов, которые ничего не делают, но всюду успевают, и я не скучал по нему ровно до того дня, когда мне впервые понадобилось сесть.

Выбирал я долго и, как мне до сих пор представляется, толково: ездил смотреть, трогал, качал, читал паспорт изделия. В магазине я попросил показать сварные швы и задал по паспорту вопросы, которых, судя по лицу продавца, ему не задавали никогда; после третьего он сходил за вторым продавцом, и второго привели ко мне так, как приводят врача к больному, который слишком много читал. Договор на доставку я прочёл целиком, включая ту его часть, что набрана шрифтом, рассчитанным на непрочтение, и именно там, в этой части, стояла единственная во всём договоре правда: доставка осуществляется до входной двери помещения получателя. До двери. Я одобрил краткость формулировки, расписался и не придал ей значения, о чём после сильно жалел, потому что строка эта была не просто условием, а пророчеством.

Привезли в будний день. Их было двое: старший, немолодой, с лицом, приученным ничего не обещать заранее, и младший, состоявший целиком из готовности и коротких слов. Лифта у нас нет и никогда не было, о чём в договоре сказано отдельно и за отдельные деньги. Между вторым и третьим этажом верстак встал поперёк пролёта и упёрся столешницей в перила таким образом, что старший оказался внутри конструкции, и некоторое время мы совещались с ним через столешницу, как совещаются с кассиром через окошко. Ступени я, разумеется, считал — я считаю их всегда и ничего не могу с собою поделать. Но число это здесь ни к чему, и я его приберегу.

Про мою дверь в подъезде рассказывают, и рассказывают охотно. Сколько на ней замков, мне известно точно: я их считал, и не однажды, и всякий раз у меня сходилось. У соседей не сходится никогда и притом всякий раз по-новому, а мастер, считавший при мне вслух, пересчитывал трижды и трижды получал разное, после чего вслух же и удивлялся. Разубеждать я не стал никого. Пусть у каждого будет своя цифра, это единственное, чем я могу порадовать людей бесплатно.

На площадке мы развернулись, примерились и внесли верстак в дверь.

Он вошёл на ширину ладони и остановился с той окончательностью, с какой останавливаются только предметы, не имеющие мнения. Не проходи он честно, широко, с позором — мы поставили бы его обратно и разошлись без обиды. Но он упёрся и встал так, что всякому было видно: не хватает пустяка, а пустяк есть самое оскорбительное из препятствий, потому что спорить с ним всерьёз невозможно, а несерьёзно я не умею.

Мы попробовали боком. Затем, по предложению младшего, наискось. Затем старший отступил на шаг, оглядел дверь, оглядел верстак, сказал, что тут надо думать, и мы честно думали, стоя над верстаком втроём, как стоят над больным, которого уже вынесли на воздух, а что дальше — неизвестно. К третьей попытке на площадке собралось больше народу, чем помещается в лифт, которого у нас нет. Женщина сверху посоветовала мазать. Чем мазать и что именно, она не уточнила, но произнесла это с убеждённостью человека, который однажды чем-то что-то смазал и остался вполне доволен результатом. Мужчина из квартиры напротив предложил снять наличники, каковых на моей двери не существует с тех самых пор, как её обшивали, но предложение было принято к сведению из уважения к соседству. Мальчик, стоявший ниже всех и державшийся за перила обеими руками, сказал: «А распилите». Предложение мальчика было лучшим из всего, что прозвучало на площадке за весь вечер, и именно поэтому ему никто не ответил.

Тут у старшего в кармане запело. Он выслушал карман, посмотрел на меня и объяснил, что на адрес у них отпущено время, время вышло, а дальше начинается нечто, о чём он говорил неохотно, в третьем лице и как бы не про себя. Задерживать его я не стал: держать человека, у которого идёт время, столь же бессмысленно, как вносить правку в текст, уже ушедший в печать. Сравнение это я, к сожалению, произвёл вслух и был вознаграждён взглядом, которого вполне заслуживал.

За одеялом я сходил домой. Предмет, стоящий на общей площадке просто так, есть беспорядок; предмет, накрытый одеялом, есть обстоятельство, и подъезд эту разницу чувствует безошибочно. До полуночи мимо него прошло полподъезда, не спросил никто, а двое, проходя, поздоровались.

Мастера я вызывать не стал, хотя мастер у меня есть и хороший: за хорошим мастером надо посылать, придёт он завтра, а до завтра предмет будет стоять под одеялом и обрастать версиями, ни одна из которых не окажется в мою пользу. Я взял рулетку и померил заново — и не то, что мерил прежде. Прежде я мерил проём. Теперь я померил проход. Это, как выяснилось, два совершенно разных места, помещающиеся в одном дверном косяке и друг о друге не подозревающие.

Дверь моя открывается наружу и дальше прямого угла не идёт, потому что на площадке висит электрический щиток — предмет, обитающий в этом подъезде дольше меня и относящийся ко мне соответственно. Стало быть, всякий раз, когда дверь открыта, в проходе стоит не воздух, а дверь: собою, всей своей толщиной, спокойно и без малейшего стеснения. Толщина же её складывается из железа, из того, что у железа внутри, и из того, что на железо когда-то навесили сверху. Обшивали её чужие люди, давно, по моей собственной настоятельной просьбе и за мои собственные деньги, потому что мне тогда казалось, что дует.

Дуло из окна.

Дальше напрашивалось простое: укоротить столешницу. Столешница цельная, но на свете существует ножовка по металлу, а человек с ножовкой по металлу способен привести к требуемому размеру решительно всё, включая собственные представления о себе. Мысль эту я рассмотрел со всех сторон и отклонил — не из упрямства, как решили бы вы, и не из принципа, как решила Нелли, а по причине простой и, на мой взгляд, исчерпывающей: виноват был не верстак.

Сколько весит моя дверь, мне тоже известно, и цифру эту я приберегу вместе со ступенями. Желающим поспорить предлагаю подержать. На первом этаже, в сорок первой, живёт мужчина, который не умеет отказывать. Свойство это в небольшом подъезде обнаруживается быстро, я знал о нём много лет и всё это время берёг, как берегут отложенные деньги, не имея понятия, на что именно. В тот вечер я спустился и позвонил. Он вышел в тапках, выслушал, поглядел вверх по лестнице, где ничего не было видно, и сказал: «Ну пойдёмте». И в этом «ну» помещалась целиком вся его биография. Спросил он одно — надолго ли. Я ответил, что нет, и не солгал, потому что не знал. Свою дверь он при этом не запер, я это заметил, но промолчал: человек, идущий снимать чужую дверь, имеет полное право не запирать собственную.

Дверь сошла с петель и немедленно перестала быть дверью, сделавшись листом железа, к которому приделана биография. Держали мы её вдвоём, причём держал её он, а я держал направление, и в ту самую минуту снизу поднялся курьер. Дорогу к нам в подъезде объясняют одинаково и без номера квартиры: четвёртый этаж, где дверь. Способ безотказный, промахов не случалось никогда. Курьер дошёл до верхнего этажа, спустился до нижнего, поднялся снова и наконец спросил у нас, где тут дверь. Дверь стояла прямо перед ним, и держал её мужчина из сорок первой. Он её не узнал, и я его не виню: снятая с петель дверь узнаётся скверно, потому что узнают, если разобраться, не дверь, а место, на котором она висит. Чтобы освободить руки и разобраться в своём приложении, курьер поставил коробку на верстак, — и так вышло, что первым и в тот вечер единственным человеком, употребившим мой верстак по прямому назначению, оказался посторонний молодой человек с телефоном.

Проход, лишённый двери, оказался проходом, и верстак вошёл в него с запасом. Запас был невелик, но он был, и это оскорбило меня куда сильнее, чем оскорбило бы его отсутствие.

Вешать дверь обратно тяжелее, чем снимать, и всякий, кто это проделывал, знает почему: снимая, вы её попросту поднимаете, а вешая — поднимаете и одновременно попадаете, причём в две точки разом, обе из которых снизу не видны и обе находятся немного не там, где вы их себе представляли. Вешали втроём: курьер, сдав коробку куда следовало, остался и сообщил, что опоздание ему всё равно уже записали. В короткой этой фразе горечи было больше, чем в ином абзаце, и я оценил её профессионально, о чём ему, разумеется, не доложил.

Верстак стоит там, где ему назначено, инструмент лежит на нём, а не под пакетом с пакетами, тиски свинчены к левому краю, и всякий раз, доставая перфоратор одним движением, я испытываю удовольствие, в котором не признаюсь даже Нелли, хотя она, я полагаю, обо всём догадывается.

Мнение же, с которого я начал, сложилось в подъезде такое: Эдуард Львович что-то выносит.

Поправляю: вносил. Разница в одной букве, и она существенная.

Толщину обшивки я в конце концов измерил: потом, когда дверь висела на месте, а торопиться стало уже решительно некуда. Вычел то, чем дверь была до того, как мне показалось, что дует, и получил ровно ту величину, на которую верстак не прошёл ко мне домой.

Восемь миллиметров.

Проверено дважды, не устранено.

Рассказывает Эдуард Львович, корректор на пенсии — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.

Переобуваюсь я всегда после всех: первый снег у нас тает, весь район после него отстаивает своё у Рината, а потом катается на шипах по сухому асфальту, и я приезжаю, когда у Рината уже никого. Но однажды, в октябре, снег пообещали сразу настоящий, в ночь на воскресенье, а в понедельник мне на работу по трассе. Выходило, что переобуваться надо в субботу, вместе со всеми, а другого шиномонтажа у нас в районе нет.

В пятницу я позвонил Ринату и попросил записать меня на утро, а в трубке у него визжал гайковёрт. «Серёга, какая запись! — крикнул Ринат. — В сезон у меня живая очередь, номера отец пишет. Приезжай пораньше, с ве…» — и связь оборвалась. Перезванивать человеку с гайковёртом в руках я не стал: главное, как мне казалось, я услышал. Что такое живая очередь, мне объяснять не надо: кто раньше прибыл к месту обслуживания, того раньше и обслужат. Ринат открывается в девять, значит, прибыть надо так, чтобы раньше меня не прибыл никто, и встал я в субботу раньше, чем встаю на самолёт.

Затемно я выносил с балкона зимнюю резину. Дисков у меня один комплект, так что самому во дворе её не поменять, только в шиномонтаже. Три покрышки заняли заднее сиденье, в багажнике у меня с весны живёт всё, что жалко выбросить, и четвёртую я посадил вперёд. Пассажиры у меня бывают редко, так что эту я на всякий случай пристегнул.

К шести я был у Рината, на площадке не стояло ни одной машины, и я поставил свою посередине, под самый фонарь, как ставят кубок на полку. У ворот на лавке сидел отец Рината, старик в ватной куртке, которого вся округа зовёт дедом, и держал на колене тетрадку.

— Записываться? — спросил он. — Руку давай.

Он взял мою ладонь, послюнил карандаш, сточенный почти до пальцев, и вывел на ней фиолетовым: семнадцать.

Я посмотрел на ладонь, потом на площадку. На площадке были я, дед и фонарь. Я сказал, что тут какая-то ошибка: я первый, до меня здесь никого нет.

— Сейчас нет, — согласился дед. — Досыпают. Первый вчера в одиннадцать вечера в калитку позвонил, а под утро они пошли подряд, я уж и ложиться не стал. — Он показал мне исписанную страницу. — Ты где был?

«С вечера», вот что не договорил Ринат. А я спал. Я, взрослый человек, который всю жизнь считает чужие очереди, лёг в пятницу спать, как будто «пораньше» означает утро. И теперь стоял один посреди пустой площадки и был в очереди семнадцатым.

Про карандаш я всё-таки спросил, это у меня профессиональное: почему на руке и почему химическим. Дед объяснил охотно: бумажку теряют и передают товарищу, который приехал позже, руку товарищу не передашь, а химический карандаш неделю держится, хоть в бане мойся, так что и номер себе никто не поправит.

— А когда подойдёт семнадцатый? — спросил я.

— После обеда подъезжай.

— После обеда — это во сколько?

— А я почём знаю? Как пойдёт. Ты, главное, запомни: я кричу номер три раза. Кого нет, тот в конец.

Вот тут я ему и не поверил. Я слишком хорошо знаю, чего стоит «после обеда», когда его говорю я: оно значит, что я понятия не имею. Поэтому я сделал то, что умею, и посчитал сам. Меня Ринат переобувает минут сорок, я засекал не раз. Я умножил сорок минут на всех, кто был впереди, и получил поздний вечер.

Потом я уехал домой и лёг спать. Звонить Ринату среди дня и спрашивать, какой номер сейчас в боксе, я не стал: второй раз за день с вопросом «когда?» я ни к кому не хожу, обычно с ним ходят ко мне. Да и что бы он мне ответил? «После обеда». Вернулся я с хорошим запасом, когда только начинало темнеть, и по моим расчётам передо мной оставалось ещё машины четыре.

Площадка была полная, моё утреннее место под фонарём занял чей-то джип. У машин курили мужики, и я спросил у ближайшего, какой номер сейчас в боксе.

— Двадцать какой-то, — сказал он. — А ты какой?

Я показал ладонь, он посмотрел на неё с уважением, как на старую монету, и показал свою: тридцать с чем-то. Двое у соседней машины молча показали свои, и номера там были ещё больше. У меня на работе поднятая ладонь значит «подожди», и три «подожди» подряд мне ещё никто не показывал.

— Семнадцатый? — сказал дед, когда я до него добрался. — Кричал я семнадцатого. В два часа, три раза. Теперь в конец.

Семнадцатого, выходит, вызвали после обеда.

Считал я правильно, только по ноябрю: в ноябре Ринат работает один, с чаем и с разговором о жизни. Теперь ворота бокса стояли настежь, и брезента внутри не было. Под ним, оказывается, все эти годы ждал своего часа второй подъёмник, а не резина, как я думал, и на нём работал Ринатов племянник, так что очередь шла вдвое быстрее, чем ей положено по моим расчётам.

Спорить с дедом я не стал: это было моё собственное правило, только сказанное короче. Я попросил хотя бы написать мне новый номер, какой теперь положен.

— Зачем? — сказал дед. — Запись я закрыл. Последнему номер не нужен, последний и так знает, что он последний.

Снег пошёл на несколько часов раньше обещанного, в субботу вечером. Кто переобулся, давно разъехались, остальные сидели в машинах с включёнными дворниками, а я стоял за ними, последним, под первым снегом, и ждал, пока они кончатся.

— Так это ты семнадцатый? — сказал Ринат, когда поздно вечером очередь дошла до меня. — Отец тебя три раза кричал. Ты лучше в ноябре приезжай. В ноябре ты умный.

В понедельник семнадцать не смылось, от мыла оно только побледнело и стало аккуратнее. На работе я забыл про него до первого же посетителя. Вошёл водитель, которому диспетчер с утра сказал «ждите», и спросил, когда его наконец поставят под выгрузку, а я по привычке поднял ладонь.

— Семнадцать, — прочитал он. — Это я, что ли, семнадцатый?

Семнадцатым он не был, на табло его фура стояла второй. Пришлось объяснить, что семнадцатый — это я: в субботу, в очереди в шиномонтаж.

— Вы? В очереди? — Он даже сел. — И вам тоже сказали «подождите»?

— Мне сказали «после обеда».

— А вы? — спросил он, и было видно, что ответ ему важен.

— А я не поверил, опоздал и ушёл в конец.

Он переспросил, точно ли в конец, и я подтвердил, что в самый. Водитель встал, пожал мне руку, ту самую, и пошёл к своей фуре, и хотя ждать ему оставалось ещё часа два, по тому, как он шёл, было видно, что день у него уже удался.

К среде про мою ладонь знали все, кто к нам возит. Ко мне по-прежнему приходили те, кому диспетчер сказал «ждите», но вместо «когда?» они теперь просили показать руку. На табло написано, сколько ждать им, а на ладони было написано, что ждать пришлось и мне. Один дальнобойщик из Самары сфотографировал её и сказал, что дома не поверят.

Диспетчер Глеб ради смеха написал себе на руке обычной ручкой тройку, но водители ему сказали, что третьим стоять — это не очередь, третьим любой постоит. К вечеру тройка у него и вовсе смылась под краном.

К пятнице почти сошёл и мой номер. Обвести его самому мне не дала профессия: то, что человек написал себе сам, у нас называется поддельной накладной. И в пятницу же на меня впервые за неделю накричали. Приехал новый водитель, я сказал ему, что сам в субботу стоял в очереди семнадцатым, он ответил, что так каждый может сказать, а показать мне было уже почти нечего.

Вечером я, как всегда по пятницам, пил чай у Нины Павловны: ей под восемьдесят, она старая знакомая моего отца и в очередях с номером на руке простояла полжизни. Она разглядела то, что осталось у меня на руке, и спросила:

— Серёж, а что давали?

В субботу я выспался и приехал к Ринату к полудню. Я приехал за номером: на слово мне на работе, как выяснилось, не верят. К Ринату съехались все, кто неделю ждал, что снег растает, и я поставил машину с самого края и пошёл к лавке.

— Ты ж переобутый, — сказал дед. — Я сам видел.

Я ответил, что мне только колёса подкачать, и он показал на стену бокса:

— Подкачать — это без очереди. Вон шланг висит.

— А мне надо с очередью. С настоящей.

Дед поглядел на мою ладонь, где от прежнего номера оставалась одна палочка, и сказал: «Сошёл. Ну, дело твоё, давай руку, карандаша не жалко». Он послюнил карандаш и вывел: сорок три.

— После обеда подъезжай.

— Я лучше здесь подожду.

Дед подвинулся, и я сел рядом.

Рассказывает Сергей, логистика — один из выдуманных рассказчиков серии.
Остальные их истории — в профиле.
Ничего этого не было. Всё это правда.

— Я один живу.

— По дивану считаем.

Оказывается, моё одиночество обходилось дешевле, если не измерять его мебелью.

Руслан провёл ладонью по сиденью. Я тоже посмотрел на ладонь: вдруг там что-нибудь из моей биографии.

— Девятьсот за место. Две семьсот целиком. Работаем?

И посмотрел на меня.

Ребята, человек уже в бахилах. У него два флакона в руках. Один — с курком. А я босиком, с пультом, которым скрывал улики. Переговорные позиции неравные.

— А только пятно?

— Сделаю. Но чистый участок будет отличаться. Останется круг. Вам круг нужен?

Он спросил так, будто я специально вызвал его из соседнего района делать мне на мебели круг.

— Нет, конечно. Давайте целиком.

Это было разумно. За две семьсот я избавлялся и от пятна, и от круга, которого ещё не было. Профилактика всегда дешевле лечения, если не складывать.

Диван у меня стоит по диагонали с тех пор, как в квартире появился шкаф. Руслан осмотрел проходы, подвинул журнальный столик к окну и сказал:

— Раскладывайте.

В разложенном виде диван делил комнату на два государства. В ближнем находились телевизор и выход. В дальнем — шкаф, в котором у меня наконец висят вещи, а не лежат стопкой. Дипломатические отношения осуществлялись через подлокотник.

Руслан распылил средство и включил аппарат. Тот заработал с таким звуком, будто химчистили не диван, а взлётную полосу.

Первую минуту я наблюдал с научным интересом. На второй начал кивать, хотя он ничего не говорил. На третьей он выключил мотор.

— Декоративные подушки тоже?

У меня две подушки. На одной я сплю, вторую подкладываю под ноутбук, чтобы он не перегревал первую. До субботы ни одна не знала, что она декоративная.

— По триста. А то диван чистый будет, а они останутся.

Он держал обе перед собой. Подушки выглядели как два задержанных, которым уже всё равно, сознаюсь я или нет.

— Ну давайте.

Руслан положил их на пол у стены. Я вспомнил, что спать сегодня мне придётся на одной из них, и спросил:

— А они быстро высохнут?

— Подушки дольше. Наполнитель толстый.

— Насколько дольше?

Но он уже включил аппарат. Очень удобная профессия. Я бы тоже хотел после некоторых своих ответов запускать турбину.

Потом Руслан показал воду в прозрачной насадке.

— Видите?

Вода была коричневая. Столько коричневого надо было как-то распределить во времени.

— Дивану двенадцать лет.

— Угу.

— Я ведь на нём не только сижу.

Руслан поднял глаза.

— В смысле, сплю. Телевизор. Иногда ем. Но на тарелке.

Никогда раньше я не отчитывался о применении тарелок человеку с насосом.

Через двадцать минут диван выглядел великолепно. Ровный цвет, аккуратные полосы от насадки. Таким его можно было выставлять на продажу, если покупатель соглашался унести воду отдельно.

— Стул заодно? — спросил Руслан.

Он указал на кухонный стул с мягким сиденьем. Единственный мой стул. Я вынес его в коридор ещё утром, чтобы не мешал.

— Четыреста. Раствор всё равно остался.

Вот эта фраза меня и добила. У человека остался раствор. Он его отмерял, разводил, носил. А я сейчас скажу: нет, Руслан, выливайте свой труд, буду сидеть на грязном.

— Ну, если уж остался.

Руслан обработал стул с особой тщательностью. Я стоял рядом с кружкой и наблюдал, как за четыреста рублей ликвидируется мой запасной аэродром.

В одиннадцать двадцать он убрал насадки и выдал мне рекомендации.

— Диван не складывайте. Подушки на ребро. Проветривание. Не накрывать.

— А сесть когда можно?

— Как просохнет. Двенадцать — двадцать четыре часа.

Я посмотрел на часы. Потом на диван. Диван лежал раскрытый, чистый и совершенно не собирался участвовать в моей субботе.

В тот момент единственное сухое сиденье в квартире осталось в туалете. Но передвигать туда телевизор я пока не был готов.

— А раньше нельзя было сказать?

— Я в сообщении присылал. Под прайсом.

Я открыл переписку. Всё было там. Я действительно прочитал прайс до девятисот рублей, после чего счёл документ благоприятным и прекратил изучение.

— Стул тоже сутки?

— Стул быстрее. Проверяйте сухой салфеткой. Если промокает — рано.

За три тысячи семьсот рублей я получил чистую мебель и домашний тест на наличие мебели.

Руслан собрался уходить, но остановился у двери:

— Окно откройте обязательно.

Я открыл. Первый этаж, Пархоменко, 23. От тротуара до окна — два метра. Теперь каждый проходящий мог проверить, проветривается ли у Константина Ленивцева его единственная комната.

Первым и единственным остановился Эдуард Львович с четвёртого этажа. Мы знакомы всю мою жизнь. К делу он перешёл сразу.

— Выезжаете?

— Диван почистил.

Он посмотрел на столик у окна, на две подушки торчком и на меня с кружкой.

— А живёте пока здесь?

Я закрыл окно до узкой щели. Вентиляция вентиляцией, но экскурсии в стоимость не входили.

К двум часам я проверил стул одиннадцатью салфетками. Все одиннадцать подтвердили, что Руслан помыл его добросовестно. Я уже хотел написать ему благодарность с просьбой в следующий раз немножко халтурить.

Обедал стоя, со сковородки. Руслан этого не видел.

В три позвонила мама.

— Ты чем занят?

— Мебель сохнет.

— А ты?

— Присматриваю.

— Носки не пришли?

— Нет.

— Странно. Я же отправила.

По маминому тону выходило, что носки шли пешком и где-то засиделись. Я им завидовал.

В четыре я решил всё-таки сесть. Не на весь стул. На краешек. У меня тридцать восемь лет жизненного опыта, я способен дозировать сидение.

Через сорок секунд шорты стали холодными.

Я встал и посмотрел в зеркало. Сзади проступил ровный мокрый прямоугольник.

Джинсы висели в шкафу, то есть в дальнем государстве. Чтобы добраться до них, надо было перелезть через диван. Я опёрся ладонью на подлокотник. Потом коленом на сиденье. Потом, спасая футболку, лёг на диван грудью, потому что коленом дальше было не дотянуться.

До джинсов я добрался. Теперь у меня были мокрые шорты, мокрая футболка и документальное подтверждение, что диван трёхместный.

Позвонил Лёхе.

— Чем быстро сушат мебель?

— Окном.

— У меня первый этаж.

— И?

Я объяснил, что человеку нужно личное пространство, особенно когда всё его личное пространство видно с улицы и стоит на ребре.

— Шторы задёрни.

Вот за это я иногда не люблю Лёху. Ты ему приносишь сложную человеческую ситуацию, а он находит в ней верёвочку.

Шторы, кстати, лежали на том самом столике. Утром Руслан попросил снять длинную портьеру, которая касалась дивана: «Чтобы влагу не тянула, снимете?» Он при этом уже держал нижний край. Я снял. Карниз теперь находился за разложенным диваном, а стул, с которого я до него доставал, проходил испытания салфетками.

Пришлось достать фен.

У меня есть фен «Витэк» на две тысячи ватт. Мама подарила. Волосы у меня длиной двенадцать миллиметров, поэтому до субботы фен работал исключительно на авторитет производителя.

Я подключил его через удлинитель, сел на корточки и направил воздух на стул. Начинать следовало с малого. Высушу стул, сяду на него и буду сушить диван. Нормальная поэтапная программа возвращения в средний класс.

Через десять минут заболели ноги. Через пятнадцать рука. На двадцатой я включил в тот же удлинитель чайник на две тысячи двести ватт, чтобы выпить чаю и не выключать программу.

В удлинителе щёлкнуло. Фен остановился. Чайник погас.

Я нажал кнопку на корпусе удлинителя. Всё включилось обратно.

Три секунды. Единственная задача за всю субботу, которую я решил сам, быстро и до конца.

Потом я посмотрел на стул.

В середине сиденья было светлое сухое пятно размером с насадку фена. А вокруг него, ровным ободком, шло тёмное.

Круг.

Тот самый круг, которого у меня не было. За который я утром доплатил тысячу восемьсот, чтобы его не было. Я сделал его сам, за двадцать минут, феном, который мне подарила мама.

Пульт я в тот вечер положил на подоконник. Класть его больше некуда: на диване не осталось ни одного места, которое надо накрывать.

К девяти стул по-прежнему пачкал салфетки. Приехал Лёха с шаурмой. По моей просьбе привёз ещё рулон мусорных пакетов на сто двадцать литров.

Первое, что он спросил, было не «как ты».

— Это что?

— Круг.

— Откуда?

— Феном сушил.

— Ты фен через удлинитель гонял?

— И чайник. Но я же не одновременно. Феном пользовался, а чайник просто грелся.

Лёха ничего не ответил. Он ещё раз посмотрел на круг, и я понял, что круг теперь тоже часть моей биографии.

Сначала мы натянули пакет на сиденье стула. Я сел. Пакет был скользкий, и через минуту я съехал вперёд, придерживая шаурму двумя руками. Лёха подставил колено.

— Ешь быстрее.

Поужинал я благополучно, если не считать, что меня приходилось удерживать в обеденной зоне физически.

Для сна я разработал улучшение. На мебель пакет надевать неудобно, он уползает. А если надеть его на себя до пояса, сверху оставить футболку — сухую, вторую, — а под голову положить свёрнутое полотенце в другом пакете, то контакт с влагой исключается. Я проверил. Лёг, повернулся. Зашуршало, но сухо.

Лёха стоял в дверях. Я приподнялся на локте и объяснил, что всё складывается нормально. Диван чистый. Стул чистый, если не считать круга, а круг я сделал сам, то есть бесплатно. Удлинитель исправен. Специалист за девятьсот рублей обошёлся мне в три тысячи семьсот, но это за большой объём работ, а в гостинице я бы отдал за ночь примерно столько же и наутро вернулся к грязному дивану. А тут я лежу у себя, смотрю свой телевизор и совершенно не мокну. Надо просто провести одну ночь с некоторыми ограничениями.

— За пакеты ещё сто восемьдесят переведи, — сказал Лёха.

Рассказывает Костя Ленивцев — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.

Эпизод первый.

Пятница, октябрь, семь утра. Выхожу к машине — на капоте лежит бумажный пакет. Аккуратно, у самого стекла, чтобы не сдуло.

Внутри — четыре пирожка с капустой. Тёплых. Завёрнутых в чистое кухонное полотенце в клеточку. Пакет перетянут аптечной резинкой.

Первая моя мысль — я говорю честно, потому что мне сорок и я живу в России — была: «Отравить хотят».

Вторая: «Кто? Я никому не должен».

Третья, после проверки: «Ладно, кому я нужен».

Я их съел. Прямо там, на парковке, стоя, все четыре, и это были лучшие пирожки в моей жизни, я не преувеличиваю. Тесто такое, знаете, живое. Такого в пекарнях не бывает, в пекарнях бывает тесто с образованием.

Полотенце я забрал. Пакет тоже. Уже тогда, видимо, включилось.

Эпизод второй — тринадцатый.

Каждую пятницу. Ровно. Три месяца.

Иногда с капустой, иногда с яйцом и луком, один раз — с яблоком, и вот тот, с яблоком, я вспоминаю до сих пор с нежностью, с какой нормальные мужики вспоминают первую машину.

Всегда четыре штуки. Всегда тёплые. Всегда чистое полотенце, которое я — и это уже была стадия отрицания — начал стирать и класть обратно на капот в четверг вечером. И его забирали. Мы с неизвестным наладили полный цикл товарооборота, ни разу друг друга не увидев.

К декабрю я осознал, что это ненормально, и начал расследование. Потому что, друзья, взрослый мужчина может выдержать многое, но не может выдержать необъяснимую доброту. Это выносит мозг гораздо сильнее, чем зло. К злу у нас есть протокол. К добру — нет.

Версия первая: бывшая жена.

Марина. Мотив: раскаяние. Против: Марина не умеет печь. Марина считает, что духовка — это ящик для сковородок. Кроме того, я осторожно спросил её, не она ли, и она ответила: «Серёж, я тебе за девять лет борща не сварила, а тут пирожки». Справедливо. Вычёркиваем.

Версия вторая: соседка со второго этажа.

Ирина, сорок два, разведена, смотрит на меня в лифте с интересом человека, изучающего последнюю банку тушёнки на полке. Мотив железный.

Я провёл разведку: заговорил с ней о выпечке. Она сказала: «Ой, я не готовлю, я на ПП». Женщина, которая на ПП, не будет жарить пирожки в масле. Она скорее убьёт. Вычёркиваем, но с сожалением.

Версия третья: маркетинг.

Я всерьёз допускал, что открылась пекарня и это промо. Обошёл район. Ближайшая пекарня — сетевая, там пирожки лежат в пластике и по вкусу напоминают утеплитель. Не они.

Версия четвёртая: Ринат из шиномонтажа.

Мотив отсутствовал полностью, но Ринат — единственный человек в районе, который здоровается со мной по имени, и я на всякий случай спросил. Он очень оскорбился. Сказал: «Серёга, ты меня за кого держишь». Мы после этого месяц не разговаривали, и я до сих пор считаю, что перегнул.

Оперативная работа.

Дальше я перешёл к техническим средствам, и вот тут, ребята, я хочу, чтобы вы представили себе сорокалетнего мужчину в его лучшем виде.

Попытка № 1. Засада. Поставил будильник на пять утра. Сидел в машине в темноте, в пуховике, с термосом, как настоящий опер. В пять сорок уснул. В семь проснулся от того, что затекла шея. Пирожки лежали на капоте. Холодные — впервые за всё время. Значит, положили их, пока я спал, и давно: чтобы к семи остыть на таком морозе, лежать надо с рассвета. А ещё раньше их пекли. Кто-то в этом городе встаёт затемно ради меня. Первая реальная зацепка, добытая ценой полного унижения.

Попытка № 2. Мука. Да. Я посыпал капот мукой. Я, взрослый человек, в четверг вечером посыпал свою машину мукой, и меня за этим занятием застал сосед с восьмого, который ничего не спросил, но посмотрел так, что я понял: обо мне теперь в доме есть версия, и она хуже правды.

Мука дала результат. Утром на капоте, вокруг пакета, был чистый круг — примерно как от донышка. И два смазанных следа от пальцев.

И самое главное — снег вокруг машины. Следы. Маленькие, тридцать шестой, максимум тридцать седьмой. И рядом с ними, через равные промежутки, — круглые точки. Аккуратные. Глубокие.

Трость.

Сужение круга.

Женщина. Небольшого роста. С тростью. Встаёт затемно. Печёт. Живёт близко — потому что пирожки тёплые, а на улице минус пятнадцать; значит, идти не больше пяти-семи минут.

Я взял карту района и очертил радиус. Три дома.

Дальше я применил метод, который в детективах называется «работа с информатором», а в жизни называется «поговорить с бабушками у подъезда». Я купил торт. Я подошёл к лавочке во втором доме и сказал, что ищу человека, который делает потрясающие пирожки, потому что хочу заказать на праздник.

Через одиннадцать минут я знал всё.

— Так это Нина Павловна, — сказала мне женщина в синем пуховике таким тоном, будто я спросил, где здесь Волга. Из сорок седьмой. Она в пекарне сорок лет отработала. Она с ногой мучается, но печёт, да. По пятницам всегда печёт.

— А почему по пятницам?

Женщина в синем пуховике вдруг замолчала. Посмотрела на меня внимательно. И сказала:

— А ты Витькин сын, что ли?

Квартира сорок семь.

Дверь она открыла не сразу. Семьдесят восемь лет, маленькая, в халате, с той самой тростью. Посмотрела на меня — и я увидел, как у неё дрогнуло лицо. Она меня узнала. Я её — нет.

— Ну — сказала она. — Нашёл, значит.

Я стоял на пороге с тортом и не знал, что говорить. Сказал глупость:

— Нина Павловна, зачем?

Она посидела минуту. Потом сказала:

— Заходи. Чайник поставлю.

И рассказала.

Мой отец, Виктор Сергеевич, водитель, вдовец с двухтысячного года — мама умерла, когда мне было четырнадцать, — одиннадцать лет каждую пятницу приходил в квартиру сорок семь. В пять вечера. Она пекла, он приносил хлеб и что-нибудь починить, они пили чай и смотрели программу про путешествия, потому что оба всю жизнь хотели съездить на море и оба так и не съездили.

Одиннадцать лет. Пятьсот с лишним пятниц.

Я не знал. Вообще. Ни разу. Я приезжал к отцу раз в две недели, спрашивал «пап, ну ты как», он говорил «нормально», и я, довольный качеством проделанной работы, уезжал.

— Мы с ним не расписывались, — сказала она. — Смысла-то. Он всё говорил: Нин, я Серёге скажу. А потом не говорил. Стеснялся, наверное. Он думал, ты обидишься за мать.

Отец умер в январе, внезапно, за две недели. На похоронах было человек тридцать. Я её не запомнил, потому что я тогда вообще ничего не запоминал.

— Я в пятницу проснулась, — сказала она, — и стала тесто ставить. По привычке. Руки сами. Поставила — и сижу. И некуда его.

Она замолчала.

— Я так три месяца пекла и выбрасывала. А осенью тебя во дворе увидела, ты машину чистил. И ты так стоял... — она махнула рукой. — Точно как он. И худой такой. Я подумала: господи, да его же никто не кормит.

Вот тут я, взрослый сорокалетний мужик, начальник отдела логистики, человек, который на прошлой неделе орал на водителя за просроченную ТТН, — заплакал у чужой бабушки на кухне, над пирожком с яблоком.

Плакал я, если честно, не из-за пирожков. Я плакал потому, что одиннадцать лет думал, что мой отец после смерти мамы был один. Я с этим жил. Я с этим его хоронил. Мне это, как выяснилось, разъедало где-то внутри так, что я даже не знал.

А он не был один. У него все эти годы была пятница.

Что дальше.

Пирожки на капоте закончились. Потому что теперь я прихожу сам. По пятницам. В пять.

Я привёз ей нормальную трость вместо той, деревянной. Я поменял ей смеситель, который тёк с позапрошлого года, и вкрутил лампочку в коридоре — оказывается, она полгода ходила в темноте, потому что «просить неудобно».

Мы смотрим программу про путешествия. Я узнал, что мой отец боялся самолётов, храпел и один раз в девяносто восьмом чуть не купил лодку. Я узнал про своего отца за полгода больше, чем за предыдущие тридцать девять лет.

В июне я вожу её на море. Билеты куплены, санаторий забронирован, врач разрешил. Она сопротивлялась две недели, говорила «Серёж, ну куда мне», а потом достала из шкафа купальник восемьдесят девятого года, и я понял, что вопрос решён.

А в марте она сказала:

— Ты мне вот что. Ты записывай давай. Тесто.

Записывал я его четыре пятницы. Не потому что рецепт сложный — рецепт на полстраницы. А потому что каждый раз выяснялось, что я записал не то. «Стакан» у неё не стакан. «Пока не станет как надо» не поддаётся оцифровке. А «муки сколько возьмёт» — это, оказывается, полноценная единица измерения, и спорить с ней бессмысленно, потому что она права, а я нет.

На пятой пятнице она посмотрела, как я вожусь с телефоном, и сказала:

— Серёж. Ты руками попробуй.

Тесто у меня пока не выходит.

Рассказывает Сергей, логистика — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.

— Пять минут.

Я потом посчитал. Двести семьдесят.

Понятым я никогда не был и не очень понимал, что от меня требуется. Спросил прямо. Парня звали Артём, лет двадцать шесть, управляющая компания.

— Вы удостоверяете, — сказал Артём.

— Что удостоверяю?

— Что всё было так, как было.

Больше он мне ничего не объяснил. И честно скажу: за четыре с половиной часа определения лучше я не услышал.

Поднялись на третий.

Дверь сорок девятой стояла настежь. В прихожей трое, все смотрят в потолок: женщина из сорок девятой в халате и двое, про которых я до сих пор не знаю, кто они. Мы встали рядом и тоже посмотрели в потолок, потому что больше там смотреть было некуда. Где-то в глубине квартиры кто-то постукивал по трубе, но до него очередь дошла нескоро.

На потолке пятно. Обычное пятно, я такие видел, у меня самого было.

Дальше выяснилось, что одного понятого мало. Надо двоих. Пошли звонить по этажам.

В доме восемьдесят квартир, в нашем подъезде двадцать. Суббота, полдень, все дома. Мы обошли два этажа.

За одной дверью работал телевизор и кто-то ходил, я слышал шаги. За другой спросили, не из полиции ли мы, и, когда узнали, что нет, сказали, что тогда тем более.

Открылась одна дверь.

Эдуард Львович с четвёртого. Я в этом доме сколько себя помню, и всю жизнь он для меня — мужик с четвёртого, у которого дверь. Разговаривали мы за все годы минуты три, из них две — про то, что я не туда поставил велосипед. Мне тогда как было одиннадцать.

Эдуард Львович вышел на площадку, оглядел всех и попросил документы.

Документов у Артёма с собой не оказалось. Пропуск и папка. А Эдуард Львович, выяснилось, умеет ждать: он не спорил и не повышал голос, он просто стоял и ждал документы. Торопиться ему было некуда. Торопиться надо было мне, и все это видели.

Разбирались двадцать минут. Кончилось тем, что Артём показал пропуск, а Эдуард Львович его прочитал. Целиком. Включая срок действия.

За тот день я подписал шесть бумаг. Прочитал ноль. Эдуард Львович прочитал шесть. За день на этом чтении набежал лишний час, и я на него злился. Я на него и сейчас злюсь, и мне за это неудобно, потому что прав был он.

Тут из ванной сорок девятой вышел наконец тот, кто стучал по трубе. Юра приехал вообще не за этим: женщина из сорок девятой вызвала его ещё утром, до всей этой истории, — он у нас в доме чинит примерно всё. Юра посмотрел на пятно, потрогал его, потом потрогал стену и сказал:

— Течёт не отсюда.

Его никто не услышал, потому что в эту секунду Эдуард Львович нашёл в акте ошибку в номере дома. Юра ещё добавил, что по стояку вода спокойно проходит два этажа и выходит где придётся. Это тоже никто не услышал, и вот это уже была наша общая ошибка.

Пятьдесят третью вскрывали в половине первого. Это, между прочим, дверь напротив Эдуарда Львовича — та же площадка, четвёртый этаж. Я спросил, знает ли он хозяйку. Он сказал, что здоровается с ней лет двадцать и считает, что этого вполне достаточно. Я хотел возразить, а потом прикинул, что со мной он здоровается лет тридцать, и возражать не стал.

Хозяйка, Нонна Егоровна, на телефон не отвечала третьи сутки. Ей, оказывается, соседка из сорок девятой как раз пару дней подряд звонила — хотела соль взять. Видимо, не срочно нужна была соль.

Замок Юра снял за восемь минут. Я засёк. Мне было нечем заняться.

Вошли втроём: Артём, Эдуард Львович и я. Юра остался на площадке — в бумагу его не вписали, он просто снял замок.

Внутри было сухо.

Совсем сухо. Пол сухой, под ванной сухой, потолок сухой. На кухне всё накрыто клеёнкой, как накрывают, когда уезжают по-настоящему.

Мы вернулись в прихожую и встали. Артём сказал: «Ну, фиксируем». Я спросил, что именно фиксируем.

— Что сухо.

Я стоял в чужой прихожей и думал, что сейчас подпишу бумагу о том, что ничего не случилось, и это будет самое официальное, что я сделал в жизни.

Пока писали, я спросил Юру, часто ли так. За двадцать лет он вскрывал дверей двадцать с чем-то. Я спросил, что за ними бывает.

— Один раз была вода. Один раз мужчина, живой, спал в наушниках. Остальные девятнадцать — ничего.

Про наушники я тогда не подумал.

После этого Юра куда-то делся. Я не заметил куда. Никто не заметил.

Женщина из сорок девятой к этому времени звонила третий раз. Аварийная служба ей объяснила, что течёт не у неё, а сверху, значит это не авария, а сосед.

— И что, я теперь с ведром сидеть должна? — спросила она.

— Пока да, — сказал Артём.

Я сказал, что мне надо идти.

— Так акт не составлен.

— А я-то при чём?

— Так вы удостоверяете.

Те двое, которые смотрели в потолок с самого начала, ушли примерно в час дня. Никто не спросил, кто они. Я думаю про них до сих пор.

Я сказал, что мне надо идти.

— А кто останется?

Я посмотрел на Эдуарда Львовича. Эдуард Львович посмотрел на меня. Он бы остался. Он бы остался до понедельника, ему было интересно. Но нас должно быть двое, потому что мы удостоверяем.

Дальше было про печать. Открытую квартиру оставлять нельзя, её надо опечатать, а печать лежала в офисе. Офис в субботу до часу. Ключ от офиса у Регины. Регина трубку не брала.

В половине второго у меня зазвонил телефон.

— Костя, это Валентина Петровна. Ну как шкаф?

— Стоит.

— Ну и хорошо. Костя, ты в среду дома будешь?

— А что в среду?

— Я тебе книжку послала. Записную. Я же обещала.

Я отошёл к окну. Разговор занял две минуты. За эти две минуты Эдуард Львович ушёл обедать, а Артём ушёл искать Регину, и у двери остался я. Оба предупредили. Я просто не слышал.

Сорок минут я стоял у чужой открытой двери и охранял пустую квартиру от людей, которых в подъезде не было. Оформлять всё равно было нечего и некому: бумагу без двоих не подписывают, а второй обедал. За сорок минут мимо прошёл один человек. Спросил, что случилось. Я сказал: вскрыли. Он сказал: понятно — и пошёл дальше.

Эдуард Львович вернулся с обеда через сорок минут, посвежевший, и первым делом спросил, что он пропустил.

Он ничего не пропустил. Он расстроился.

В десять минут третьего с пятого спустился Юра. Не один.

Он, оказывается, ушёл наверх сразу, как выяснилось, что в пятьдесят третьей сухо. Никому не сказал. Его никто и не спрашивал. Вообще-то он это знал ещё в двенадцать, но в двенадцать мы составляли акт.

С ним стоял парень лет тридцати, в наушниках. Тимур, пятьдесят седьмая. У него с четверга подтекал шланг стиральной машины. Он подставил таз. Таз он потом убрал, потому что таз мешал открывать шкафчик.

Юра спросил, почему он не вызвал мастера.

Тимур сказал, что слышал, как где-то капает, но думал, что это у соседей.

Наушники он при этом не снял. Он сдвинул один. Весь разговор о том, что он двое суток заливал два этажа, состоялся на половинной громкости.

Оформить его было некому. Артём всё ещё искал Регину, и Тимур минут десять стоял с нами на площадке просто так — человек, из-за которого всё, и единственный, кому было некуда торопиться.

Артём привёл Регину в двадцать минут третьего. Искал он её час с лишним, а она, как потом выяснилось, была в этом же доме, в первом подъезде, у сестры, и телефон у неё лежал в куртке в коридоре. Когда её нашли, она сказала, что вообще-то в отпуске. Офис к тому часу давно закрылся, но ключ был у неё. Она открыла его в отпуске, в спортивных штанах, и была единственным человеком за весь день, который никого ни о чём не спросил.

Печать оказалась не та. То есть та, но не для этого. Вторая лежала у директора, а директор в субботу — понятие теоретическое, поэтому Артём подумал и взял ту, которая была.

Я сказал, что мне надо идти.

— Так вы же уже понятой, — сказал Артём. — Сейчас пятьдесят седьмую оформим, и всё.

Я говорю: пятьдесят седьмая открыта. Там человек. Он сам открыл, добровольно, вот он стоит.

Артём посмотрел на Тимура. Тимур снял второй наушник.

Мы оформили пятьдесят седьмую.

Когда закрывали пятьдесят третью и лепили на неё ту самую не ту печать, я увидел записку.

Она висела на двери. С внутренней стороны. На скотче, от руки, крупно:

«Уехала к Тане. Вернусь 12-го».

Я на неё посмотрел, Эдуард Львович на неё посмотрел, и никто ничего не сказал.

Внизу, у моей двери, Эдуард Львович остановился.

— У вас один замок, — сказал он.

— Один.

Он кивнул, как будто я сам всё про себя понял, и пошёл наверх.

Меня потом спрашивали, почему я просто не ушёл.

Объясняю. Уйти можно было ровно в одну секунду — в ту, где «вы тут живёте». Дальше уже нельзя, дальше ты в бумаге. А в бумаге я записан полностью, с фамилией, а фамилию свою я всю жизнь называю сам и первым, чтобы никто не успел меня опередить.

И ещё одно, хотя лучше бы я этого не говорил. К третьему часу мне стало интересно, чем всё кончится. Я боялся, что кончится без меня.

За четыре с половиной часа я не сделал ничего. Но я при этом присутствовал, и, судя по бумагам, это была моя роль.

Хлеб я в тот день так и не купил. И хотя магазин работал до восьми, я просто больше не пошёл, чтобы не нарваться ещё на что-нибудь. Ел макароны.

А в понедельник мне позвонили из управляющей компании и спросили, буду ли я дома в четверг.

Я спросил зачем.

— Ну вы же у нас понятой.

Рассказывает Костя Ленивцев — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.

Теперь про мою личную странность, из-за которой надо мной весь отдел посмеивался сорок лет.

В инструкции есть пункт: при сомнениях в добровольности сотрудник обязан задать вопрос повторно. Пункт написан для случаев исключительных — я так понимаю, для сцен из индийского кино, которых у нас в области не случалось ни разу.

А я задавала всегда. Всем. Каждой паре, тридцать восемь тысяч раз.

Валентина из соседнего кабинета говорила: «Галь, ты у них двадцать секунд отнимаешь». Я говорила: у них впереди сорок лет, двадцать секунд они найдут. Валентина говорила: не у них, у меня. Валентина отвечала за марш Мендельсона и мыслила категориями расписания.

Про марш, кстати, надо отдельно.

Мендельсон у нас жил в ноутбуке Валентины. Ноутбук был старше некоторых невест и обожал уходить в спящий режим. Поэтому за минуту до входа пары Валентина шевелила мышкой — процедура, которую она сама называла «будить Мендельсона» и относилась к ней с торжественностью, какой не удостаивались сами молодожёны. В двадцать первом ноутбук поменяли. Валентина всё равно шевелит. Говорит: примета.

Так вот. Двенадцатое июня.

Жара тридцать три. Кондиционер сломался накануне, мастер обещал быть «в течение дня» — формулировка, которую я за сорок один год слышала от всех, кроме женихов; женихи хотя бы называют время.

Пар — семнадцать. Зал — сто двадцать квадратов, гости — по сорок человек на пару, окна открыты, но за окнами тоже тридцать три, и оттуда идёт не воздух, а такой же горячий воздух, только с улицы. К одиннадцати у меня под пиджаком можно было выращивать что-нибудь субтропическое.

У входа, как всегда, стоял Вадик. Фотограф. Девятнадцать лет на одном месте, у колонн, и я вам скажу честно: Вадик как ориентир надёжнее самого здания. Здание один раз ремонтировали и завешивали сеткой, а Вадик стоял.

Что не помешало свидетелю пары номер шесть потеряться на парковке. Тридцать пять минут. Он потом объяснял — и я ему поверила, — что вышел из машины, отошёл покурить, а обратно пришёл не к своей: там стояло, по его подсчётам, шесть одинаковых серебристых «Солярисов», и он дёргал ручки по очереди, пока не задумался о жизни. В загс он вошёл с лицом человека, который узнал о себе что-то новое и неприятное.

Расписали и его пару. С опозданием, но расписали. Конвейер, как я и говорила, штука живучая.

А в четырнадцать сорок начался цирк.

Дело в том, что в тот день у меня было две пары Смирновых.

Пара девятая: Смирнов Андрей Петрович и Ковалёва Ольга Николаевна.

Пара одиннадцатая: Смирнов Андрей Петрович и Ковалёва Ольга Ивановна.

Я вам сразу скажу: это не мистика и не судьба. Это Смирнов, Андрей и Ольга. Возьмите наугад сорок человек в этой стране — там будет два Андрея Смирнова, и оба будут работать в логистике.

Папки лежали стопкой на столе. Стопка стояла у открытого окна, потому что у окна было чуть менее душно, и я, признаю, сама её туда переставила. И где-то между девятой и одиннадцатой парой в кабинет вошла Валентина, распахнула дверь пошире — сквозняк, жара, святое дело, — и стопка красиво поехала.

Валентина сложила её обратно. Валентина отличный человек и специалист по Мендельсону, а не по делопроизводству.

В пятнадцать двадцать в зал под разбуженный марш входит одиннадцатая пара. Гости, платье, всё как положено. Я открываю верхнюю папку.

Смирнов Андрей Петрович. Есть Смирнов, стоит, потеет, улыбается.

Ковалёва Ольга. Есть Ковалёва, стоит, улыбается меньше, потому что в платье при тридцати трёх улыбаются только мужчины и то от глупости.

Читаю торжественную часть. Дохожу до вопроса.

— Ольга Николаевна, является ли ваше желание вступить в брак свободным и обоюдным?

— Да, — говорит она.

И вот тут, ребята, сработала моя многолетняя странность, над которой смеялся весь отдел.

Я спросила второй раз.

Не потому что почуяла. Ничего я не почуяла — я в тот момент думала исключительно о том, доживу ли до шестнадцати ноль-ноль. Просто рука привыкла, и рот привык, и я задала вопрос повторно, как задавала его тысячи раз.

— Ольга Николаевна. Повторяю вопрос.

И невеста, вежливо, с интонацией человека, который не хочет обидеть пожилую женщину, говорит:

— Да. Только я Ивановна.

Пауза в зале была, я вам скажу, отличная. Сорок человек, духота и полная тишина. Даже Вадик перестал щёлкать, а Вадик за девятнадцать лет не переставал щёлкать ни разу, включая тот случай, когда у нас на полдня отключили свет.

Дальше я работала быстро, потому что это единственное, чему учит конвейер.

Я закрыла папку. Я сказала: «Одну минуту, техническая пауза». Я вышла, нашла на столе вторую папку Смирновых, вернулась и расписала их по правильной.

Всё заняло сто секунд. Гости решили, что так надо. Часть из них до сих пор, я думаю, считает, что «техническая пауза» — это часть церемонии, что-то вроде выноса подушечки.

А теперь то, ради чего я это рассказываю.

Если бы я не переспросила, я бы их расписала по чужому делу. И они бы ушли счастливые, с фотографиями и с тортом, и жили бы себе, и родили бы кого-нибудь.

А потом, лет через пять, при продаже квартиры, юрист посмотрел бы документы и сказал: «А вы, простите, вообще женаты?»

Вот на этом месте, кстати, и заканчивается вся романтика загса и начинается то, чем я занималась сорок один год. Не «свяжем ваши судьбы». А «Ольга Николаевна, повторяю вопрос».

Одиннадцатую пару, к слову, я после этого расписала за одиннадцать минут вместо двадцати и к семнадцати ноль-ноль отыграла девять минут из тридцати пяти. Валентина сказала, что это мой личный рекорд. Я сказала, что личный рекорд у меня был в двенадцатом году, а это просто паника.

Кондиционер починили во вторник.

А Валентина с того дня переспрашивает всё. Вообще всё. Она до сих пор работает, и мы созваниваемся, и разговор у нас теперь идёт примерно так:

— Галь, тебе чай или кофе?

— Чай.

— Повторяю вопрос.

Ей пятьдесят девять лет, и она считает, что это очень смешно. Пятый год.

И самое обидное — я ведь до сих пор отвечаю.

Рассказывает Галина Борисовна, сорок один год в загсе — одна из выдуманных рассказчиц серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.

Люся, наш диспетчер, встречает сентябрь подготовленной. Обычно она выясняет, что случилось: четырнадцать лет на телефоне, ей хватает двух пауз, чтобы понять про человека больше, чем он сам про себя знает. А в сентябре она перестаёт спрашивать. Просто говорит адрес и подъезд.

Я как-то уточнил: а вдруг там что-то настоящее?

— Юр, — сказала Люся. — В сентябре настоящее одно, и оно в котельной.

Восьмое сентября. 7,4 °C. Первые сутки.

Первый вызов сезона всегда одинаковый. Женщина, шестой этаж, батарея холодная. Приезжаю, трогаю батарею. Батарея холодная. Объясняю, что отопление ещё не подали и в трубах стоит летняя вода — та самая, что была там в июле.

— А чего она холодная?

— Так июль кончился.

Иду дальше по кругу: она говорит, что у соседей тёплая. Иду к соседям. У соседей работает масляный обогреватель на два с половиной киловатта, и от него тёплая стена, тёплая батарея и вообще всё, до чего он дотягивается. Возвращаюсь, объясняю.

Она выслушивает и говорит:

— То есть у них вопрос решили, а у меня нет.

Здесь я, честно, каждый раз немного зависаю. Потому что формально она права.

Кончилось тем, что она попросила написать ей, что батарея исправна. Я написал. От руки, с датой и подписью. Печати у меня нет, о чём я предупредил; она сказала, что и так сойдёт.

Эту бумагу она отнесла в управляющую компанию. Там, я думаю, до сих пор лежит справка от постороннего мужчины о том, что батарея в порядке. Юридической силы в ней ровно столько же, сколько в записке от соседа. Но у неё теперь есть документ, а у соседей только обогреватель.

Девятое. 6,8 °C. Вторые сутки.

К девятому сентября у меня готова формулировка. За двадцать лет я усвоил: объяснять надо коротко, потому что с длинным человек начинает спорить.

Формулировка такая: «Батарея исправна. Тепла нет в доме».

Работает примерно в половине случаев. Во второй половине человек говорит: «Ну вы посмотрите всё-таки». И я смотрю. Я всегда смотрю. Я смотрел в этом сентябре тридцать девять раз на исправные батареи с лицом человека, который что-то нашёл.

Мог бы сказать, что езжу на такие вызовы, чтобы человеку стало спокойнее. Правда проще: мне за них платят.

Десятое. 7,1 °C. Третьи сутки.

Кленовая, тридцать четвёртая квартира. Мужчина лет пятидесяти, встречает уже виноватым — эту интонацию я узнаю в дверях, ещё до того как разуюсь.

Он посмотрел ролик про подготовку батарей к сезону и стравил воздух. Со всех. Последовательно, снизу вверх, как показывали. Беда в том, что в ролике был частный дом с закрытым контуром, а у него девятиэтажка и общий стояк. Воздуха он стравил немного. Воды — прилично.

— Я думал, я помогаю, — сказал он.

Он помог. К вечеру в трёх квартирах над ним не было уже ничего.

Ссылку на ролик он мне потом всё-таки прислал — видимо, в порядке оправдания. Я посмотрел. Ролик хороший, толковый, там сорок секунд человек в клетчатой рубашке подробно объясняет, что всё дальнейшее относится исключительно к частному дому.

Эти сорок секунд идут в самом начале.

Одиннадцатое. 8,3 °C.

Обнулилось.

Я объяснял это в тот день пять раз. Пять раз говорил, что вчера были третьи сутки, а сегодня их снова ноль и надо начинать сначала. Люди переносят это тяжелее, чем саму холодную батарею. Холодная батарея — неприятность. Обнулившийся счёт — несправедливость.

Один мужчина спросил, нельзя ли зачесть предыдущие трое суток хотя бы наполовину.

Я сказал, что нет.

Он сказал:

— А по-человечески?

Двенадцатое — 9,6 °C. Тринадцатое — 8,9 °C.

В эти два дня я звонил в управляющую компанию. Не по работе: меня попросили сразу в двух квартирах — «вы им позвоните, вас-то они послушают».

Меня они не послушали. Диспетчер объяснила очень спокойно:

— Отопление подадут, когда начнётся отопительный сезон.

— А когда начнётся отопительный сезон?

— Когда подадут отопление.

Я поблагодарил и положил трубку. Спорить было не с чем: в этой фразе нет ни одной ошибки и ни одного смысла.

Через час мне перезвонила одна из тех женщин — уточнить, кому передать, что вопрос решён.

Четырнадцатое. 7,7 °C. Первые сутки.

Начали заново.

В этот день я познакомился с Феликсом Ильичом.

Феликс Ильич живёт на первом этаже, ему семьдесят шесть, и он ведёт таблицу. Настоящую, от руки, в тетради формата А4: дата, утро, день, вечер, ночь, среднесуточная. Термометр за окном на северной стороне, в тени, — он это подчеркнул дважды, потому что иначе, по его словам, замер недействителен.

Вызвал он меня по поводу, к отоплению отношения не имеющему: подтекал шланг стиральной машины. Шланг я поменял за двенадцать минут. Остальные сорок мы разговаривали про норматив.

Феликс Ильич знает норматив лучше меня. Он знает номер постановления, год, пункт и то, что в нём написано «не выше +8 °C», а не «ниже +8 °C». Разница между этими формулировками — ровно один день в истории: тот, в который на термометре будет 8,0 °C.

Он его ждёт.

Я спросил, почему не смотреть в телефоне.

— В телефоне прогноз, — сказал Феликс Ильич. — Прогноз — это мнение. Мне нужен факт.

В шестнадцатой квартире у него оппонент. Мужчина с электронной метеостанцией, заказанной в интернете. Она показывает стабильно на 0,3 °C меньше. Феликс Ильич считает, что она китайская и заинтересованная.

В чём именно заинтересована метеостанция, я уточнять не стал. Мне ещё три адреса до вечера.

В домовом чате, кстати, цифры Феликса Ильича идут без всякой ссылки на источник — просто числом, как курс валют. Я это выяснил случайно и с тех пор смотрю туда сам.

Он звонит в управляющую компанию каждое утро. Его там узнают по голосу и, судя по интонации, по номеру.

Я спросил, помогает ли.

— Пока нет, — сказал он. — Но у них теперь есть данные.

Пятнадцатое — 7,2 °C. Шестнадцатое — 6,5 °C.

Пятнадцатого был вызов, который я записал отдельно. Однокомнатная, женщина за шестьдесят, заявка — «искрит плита». Плита не искрила. Плита работала третьи сутки без выключения: духовка на 200 °C, дверца настежь, на дверце сушится полотенце, на конфорках четыре кастрюли с водой — «для влажности».

Я всё это выключил и объяснил, чем такое кончается. Она выслушала и сказала, что у неё так мама делала.

Я сказал: у меня тоже. Только у мамы была газовая колонка и одна комната, а у вас электроплита и счётчик.

На счётчике мы сошлись.

Уходя, я обернулся в дверях. Она стояла у плиты и, я почти уверен, ждала, когда за мной закроется дверь.

Семнадцатое — 7,9 °C.

Четвёртые сутки.

Весь дом на Кленовой знал, что четвёртые. Я приехал туда по совершенно постороннему поводу — течёт смеситель, работа на полчаса, — и мне про четвёртые сутки сообщили трижды: у подъезда, в лифте и в квартире.

В лифте — человек, которого я не знаю и который не знал, что я мастер. Он просто произнёс это в пространство, между вторым и седьмым этажом. Так, наверное, в старину и передавали важные новости: кто едет, тот и слушает.

По дороге я прошёл мимо ритуального магазина на первом этаже. На двери у них было написано крупно, маркером: «Шутник. У меня камера». И ниже, мелко, другой рукой: «У вас муляж».

Восемнадцатое. 8,1 °C.

Обнулилось. На четвёртых сутках.

Мне в тот день позвонили девять человек. Не преувеличиваю: девять. Из них шестеро — вообще не по поводу вызова.

Двое спросили прогноз погоды.

Я двадцать лет мастер по вызову. У меня в сумке перфоратор и набор гаечных ключей. В сентябре у меня спрашивают погоду — и, что обиднее всего, слушают внимательнее, чем прогноз по телевизору. Потому что я приезжаю.

Остальные четверо не спрашивали ничего. Люди в такие дни ищут не мастера, а специалиста, который подтвердит, что мир устроен ровно так глупо, как им кажется.

Я подтверждал. Это, если что, тоже часть работы, просто она не оплачивается.

Феликс Ильич позвонил в половине девятого утра, первым.

— Будет восемь и одна десятая, — сказал он. — Я уже замерял в тени. К вечеру подтвердится.

И, помолчав:

— Метеостанция из шестнадцатой показала 7,8 °C. Но вы же понимаете...

Девятнадцатое — 6,2 °C. Двадцатое — 5,8 °C. Двадцать первое — 5,1 °C.

Третьи сутки.

К двадцать первому дом уже никуда не спешил. Люди перестали спрашивать когда. Обогреватели работали у всех, счета за электричество ещё никто не видел, и в подъезде установилось то ровное состояние, в котором человек может прожить довольно долго, если ему не напоминать, что бывает иначе.

Отопление дали в ночь на двадцать второе.

На третьи сутки. Не дождавшись пятых. Без объявления, без сообщения, без ничего.

Феликс Ильич позвонил в управляющую компанию двадцать второго в девять утра — уточнить основание.

Основание нашлось. Постановление администрации, досрочный пуск, всё абсолютно законно, никакого нарушения нет и обжаловать нечего.

Я думаю, это был худший день его сентября.

Сам я узнал обо всём не от него и не от Люси. Я узнал, потому что двадцать второго телефон молчал до половины двенадцатого, и я впервые за две недели позавтракал сидя.

Про то, что начинается ещё через неделю, — когда в квартирах +29 °C и люди открывают окна на всю зиму, — расскажу отдельно. Там всё то же самое, только наоборот и дороже.

А обогреватели остались.

Они стоят до сих пор — в каждой второй квартире, в углу, накрытые тряпкой, с проводом, намотанным на корпус. Люди говорят: «Да он так, на всякий случай».

Двадцать первого года. Двадцать третьего. Двадцать четвёртого.

По году выпуска обогревателя в углу можно определить, в какую осень в этом доме дольше всего не давали тепло. Я определяю. С точностью до сезона.

Рассказывает Юра, мастер по вызову — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.