Переобуваюсь я всегда после всех: первый снег у нас тает, весь район после него отстаивает своё у Рината, а потом катается на шипах по сухому асфальту, и я приезжаю, когда у Рината уже никого. Но однажды, в октябре, снег пообещали сразу настоящий, в ночь на воскресенье, а в понедельник мне на работу по трассе. Выходило, что переобуваться надо в субботу, вместе со всеми, а другого шиномонтажа у нас в районе нет.

В пятницу я позвонил Ринату и попросил записать меня на утро, а в трубке у него визжал гайковёрт. «Серёга, какая запись! — крикнул Ринат. — В сезон у меня живая очередь, номера отец пишет. Приезжай пораньше, с ве…» — и связь оборвалась. Перезванивать человеку с гайковёртом в руках я не стал: главное, как мне казалось, я услышал. Что такое живая очередь, мне объяснять не надо: кто раньше прибыл к месту обслуживания, того раньше и обслужат. Ринат открывается в девять, значит, прибыть надо так, чтобы раньше меня не прибыл никто, и встал я в субботу раньше, чем встаю на самолёт.

Затемно я выносил с балкона зимнюю резину. Дисков у меня один комплект, так что самому во дворе её не поменять, только в шиномонтаже. Три покрышки заняли заднее сиденье, в багажнике у меня с весны живёт всё, что жалко выбросить, и четвёртую я посадил вперёд. Пассажиры у меня бывают редко, так что эту я на всякий случай пристегнул.

К шести я был у Рината, на площадке не стояло ни одной машины, и я поставил свою посередине, под самый фонарь, как ставят кубок на полку. У ворот на лавке сидел отец Рината, старик в ватной куртке, которого вся округа зовёт дедом, и держал на колене тетрадку.

— Записываться? — спросил он. — Руку давай.

Он взял мою ладонь, послюнил карандаш, сточенный почти до пальцев, и вывел на ней фиолетовым: семнадцать.

Я посмотрел на ладонь, потом на площадку. На площадке были я, дед и фонарь. Я сказал, что тут какая-то ошибка: я первый, до меня здесь никого нет.

— Сейчас нет, — согласился дед. — Досыпают. Первый вчера в одиннадцать вечера в калитку позвонил, а под утро они пошли подряд, я уж и ложиться не стал. — Он показал мне исписанную страницу. — Ты где был?

«С вечера», вот что не договорил Ринат. А я спал. Я, взрослый человек, который всю жизнь считает чужие очереди, лёг в пятницу спать, как будто «пораньше» означает утро. И теперь стоял один посреди пустой площадки и был в очереди семнадцатым.

Про карандаш я всё-таки спросил, это у меня профессиональное: почему на руке и почему химическим. Дед объяснил охотно: бумажку теряют и передают товарищу, который приехал позже, руку товарищу не передашь, а химический карандаш неделю держится, хоть в бане мойся, так что и номер себе никто не поправит.

— А когда подойдёт семнадцатый? — спросил я.

— После обеда подъезжай.

— После обеда — это во сколько?

— А я почём знаю? Как пойдёт. Ты, главное, запомни: я кричу номер три раза. Кого нет, тот в конец.

Вот тут я ему и не поверил. Я слишком хорошо знаю, чего стоит «после обеда», когда его говорю я: оно значит, что я понятия не имею. Поэтому я сделал то, что умею, и посчитал сам. Меня Ринат переобувает минут сорок, я засекал не раз. Я умножил сорок минут на всех, кто был впереди, и получил поздний вечер.

Потом я уехал домой и лёг спать. Звонить Ринату среди дня и спрашивать, какой номер сейчас в боксе, я не стал: второй раз за день с вопросом «когда?» я ни к кому не хожу, обычно с ним ходят ко мне. Да и что бы он мне ответил? «После обеда». Вернулся я с хорошим запасом, когда только начинало темнеть, и по моим расчётам передо мной оставалось ещё машины четыре.

Площадка была полная, моё утреннее место под фонарём занял чей-то джип. У машин курили мужики, и я спросил у ближайшего, какой номер сейчас в боксе.

— Двадцать какой-то, — сказал он. — А ты какой?

Я показал ладонь, он посмотрел на неё с уважением, как на старую монету, и показал свою: тридцать с чем-то. Двое у соседней машины молча показали свои, и номера там были ещё больше. У меня на работе поднятая ладонь значит «подожди», и три «подожди» подряд мне ещё никто не показывал.

— Семнадцатый? — сказал дед, когда я до него добрался. — Кричал я семнадцатого. В два часа, три раза. Теперь в конец.

Семнадцатого, выходит, вызвали после обеда.

Считал я правильно, только по ноябрю: в ноябре Ринат работает один, с чаем и с разговором о жизни. Теперь ворота бокса стояли настежь, и брезента внутри не было. Под ним, оказывается, все эти годы ждал своего часа второй подъёмник, а не резина, как я думал, и на нём работал Ринатов племянник, так что очередь шла вдвое быстрее, чем ей положено по моим расчётам.

Спорить с дедом я не стал: это было моё собственное правило, только сказанное короче. Я попросил хотя бы написать мне новый номер, какой теперь положен.

— Зачем? — сказал дед. — Запись я закрыл. Последнему номер не нужен, последний и так знает, что он последний.

Снег пошёл на несколько часов раньше обещанного, в субботу вечером. Кто переобулся, давно разъехались, остальные сидели в машинах с включёнными дворниками, а я стоял за ними, последним, под первым снегом, и ждал, пока они кончатся.

— Так это ты семнадцатый? — сказал Ринат, когда поздно вечером очередь дошла до меня. — Отец тебя три раза кричал. Ты лучше в ноябре приезжай. В ноябре ты умный.

В понедельник семнадцать не смылось, от мыла оно только побледнело и стало аккуратнее. На работе я забыл про него до первого же посетителя. Вошёл водитель, которому диспетчер с утра сказал «ждите», и спросил, когда его наконец поставят под выгрузку, а я по привычке поднял ладонь.

— Семнадцать, — прочитал он. — Это я, что ли, семнадцатый?

Семнадцатым он не был, на табло его фура стояла второй. Пришлось объяснить, что семнадцатый — это я: в субботу, в очереди в шиномонтаж.

— Вы? В очереди? — Он даже сел. — И вам тоже сказали «подождите»?

— Мне сказали «после обеда».

— А вы? — спросил он, и было видно, что ответ ему важен.

— А я не поверил, опоздал и ушёл в конец.

Он переспросил, точно ли в конец, и я подтвердил, что в самый. Водитель встал, пожал мне руку, ту самую, и пошёл к своей фуре, и хотя ждать ему оставалось ещё часа два, по тому, как он шёл, было видно, что день у него уже удался.

К среде про мою ладонь знали все, кто к нам возит. Ко мне по-прежнему приходили те, кому диспетчер сказал «ждите», но вместо «когда?» они теперь просили показать руку. На табло написано, сколько ждать им, а на ладони было написано, что ждать пришлось и мне. Один дальнобойщик из Самары сфотографировал её и сказал, что дома не поверят.

Диспетчер Глеб ради смеха написал себе на руке обычной ручкой тройку, но водители ему сказали, что третьим стоять — это не очередь, третьим любой постоит. К вечеру тройка у него и вовсе смылась под краном.

К пятнице почти сошёл и мой номер. Обвести его самому мне не дала профессия: то, что человек написал себе сам, у нас называется поддельной накладной. И в пятницу же на меня впервые за неделю накричали. Приехал новый водитель, я сказал ему, что сам в субботу стоял в очереди семнадцатым, он ответил, что так каждый может сказать, а показать мне было уже почти нечего.

Вечером я, как всегда по пятницам, пил чай у Нины Павловны: ей под восемьдесят, она старая знакомая моего отца и в очередях с номером на руке простояла полжизни. Она разглядела то, что осталось у меня на руке, и спросила:

— Серёж, а что давали?

В субботу я выспался и приехал к Ринату к полудню. Я приехал за номером: на слово мне на работе, как выяснилось, не верят. К Ринату съехались все, кто неделю ждал, что снег растает, и я поставил машину с самого края и пошёл к лавке.

— Ты ж переобутый, — сказал дед. — Я сам видел.

Я ответил, что мне только колёса подкачать, и он показал на стену бокса:

— Подкачать — это без очереди. Вон шланг висит.

— А мне надо с очередью. С настоящей.

Дед поглядел на мою ладонь, где от прежнего номера оставалась одна палочка, и сказал: «Сошёл. Ну, дело твоё, давай руку, карандаша не жалко». Он послюнил карандаш и вывел: сорок три.

— После обеда подъезжай.

— Я лучше здесь подожду.

Дед подвинулся, и я сел рядом.

Рассказывает Сергей, логистика — один из выдуманных рассказчиков серии.
Остальные их истории — в профиле.
Ничего этого не было. Всё это правда.