Люся, наш диспетчер, встречает сентябрь подготовленной. Обычно она выясняет, что случилось: четырнадцать лет на телефоне, ей хватает двух пауз, чтобы понять про человека больше, чем он сам про себя знает. А в сентябре она перестаёт спрашивать. Просто говорит адрес и подъезд.
Я как-то уточнил: а вдруг там что-то настоящее?
— Юр, — сказала Люся. — В сентябре настоящее одно, и оно в котельной.
Восьмое сентября. 7,4 °C. Первые сутки.
Первый вызов сезона всегда одинаковый. Женщина, шестой этаж, батарея холодная. Приезжаю, трогаю батарею. Батарея холодная. Объясняю, что отопление ещё не подали и в трубах стоит летняя вода — та самая, что была там в июле.
Иду дальше по кругу: она говорит, что у соседей тёплая. Иду к соседям. У соседей работает масляный обогреватель на два с половиной киловатта, и от него тёплая стена, тёплая батарея и вообще всё, до чего он дотягивается. Возвращаюсь, объясняю.
Она выслушивает и говорит:
— То есть у них вопрос решили, а у меня нет.
Здесь я, честно, каждый раз немного зависаю. Потому что формально она права.
Кончилось тем, что она попросила написать ей, что батарея исправна. Я написал. От руки, с датой и подписью. Печати у меня нет, о чём я предупредил; она сказала, что и так сойдёт.
Эту бумагу она отнесла в управляющую компанию. Там, я думаю, до сих пор лежит справка от постороннего мужчины о том, что батарея в порядке. Юридической силы в ней ровно столько же, сколько в записке от соседа. Но у неё теперь есть документ, а у соседей только обогреватель.
Девятое. 6,8 °C. Вторые сутки.
К девятому сентября у меня готова формулировка. За двадцать лет я усвоил: объяснять надо коротко, потому что с длинным человек начинает спорить.
Формулировка такая: «Батарея исправна. Тепла нет в доме».
Работает примерно в половине случаев. Во второй половине человек говорит: «Ну вы посмотрите всё-таки». И я смотрю. Я всегда смотрю. Я смотрел в этом сентябре тридцать девять раз на исправные батареи с лицом человека, который что-то нашёл.
Мог бы сказать, что езжу на такие вызовы, чтобы человеку стало спокойнее. Правда проще: мне за них платят.
Десятое. 7,1 °C. Третьи сутки.
Кленовая, тридцать четвёртая квартира. Мужчина лет пятидесяти, встречает уже виноватым — эту интонацию я узнаю в дверях, ещё до того как разуюсь.
Он посмотрел ролик про подготовку батарей к сезону и стравил воздух. Со всех. Последовательно, снизу вверх, как показывали. Беда в том, что в ролике был частный дом с закрытым контуром, а у него девятиэтажка и общий стояк. Воздуха он стравил немного. Воды — прилично.
— Я думал, я помогаю, — сказал он.
Он помог. К вечеру в трёх квартирах над ним не было уже ничего.
Ссылку на ролик он мне потом всё-таки прислал — видимо, в порядке оправдания. Я посмотрел. Ролик хороший, толковый, там сорок секунд человек в клетчатой рубашке подробно объясняет, что всё дальнейшее относится исключительно к частному дому.
Эти сорок секунд идут в самом начале.
Я объяснял это в тот день пять раз. Пять раз говорил, что вчера были третьи сутки, а сегодня их снова ноль и надо начинать сначала. Люди переносят это тяжелее, чем саму холодную батарею. Холодная батарея — неприятность. Обнулившийся счёт — несправедливость.
Один мужчина спросил, нельзя ли зачесть предыдущие трое суток хотя бы наполовину.
Двенадцатое — 9,6 °C. Тринадцатое — 8,9 °C.
В эти два дня я звонил в управляющую компанию. Не по работе: меня попросили сразу в двух квартирах — «вы им позвоните, вас-то они послушают».
Меня они не послушали. Диспетчер объяснила очень спокойно:
— Отопление подадут, когда начнётся отопительный сезон.
— А когда начнётся отопительный сезон?
— Когда подадут отопление.
Я поблагодарил и положил трубку. Спорить было не с чем: в этой фразе нет ни одной ошибки и ни одного смысла.
Через час мне перезвонила одна из тех женщин — уточнить, кому передать, что вопрос решён.
Четырнадцатое. 7,7 °C. Первые сутки.
В этот день я познакомился с Феликсом Ильичом.
Феликс Ильич живёт на первом этаже, ему семьдесят шесть, и он ведёт таблицу. Настоящую, от руки, в тетради формата А4: дата, утро, день, вечер, ночь, среднесуточная. Термометр за окном на северной стороне, в тени, — он это подчеркнул дважды, потому что иначе, по его словам, замер недействителен.
Вызвал он меня по поводу, к отоплению отношения не имеющему: подтекал шланг стиральной машины. Шланг я поменял за двенадцать минут. Остальные сорок мы разговаривали про норматив.
Феликс Ильич знает норматив лучше меня. Он знает номер постановления, год, пункт и то, что в нём написано «не выше +8 °C», а не «ниже +8 °C». Разница между этими формулировками — ровно один день в истории: тот, в который на термометре будет 8,0 °C.
Я спросил, почему не смотреть в телефоне.
— В телефоне прогноз, — сказал Феликс Ильич. — Прогноз — это мнение. Мне нужен факт.
В шестнадцатой квартире у него оппонент. Мужчина с электронной метеостанцией, заказанной в интернете. Она показывает стабильно на 0,3 °C меньше. Феликс Ильич считает, что она китайская и заинтересованная.
В чём именно заинтересована метеостанция, я уточнять не стал. Мне ещё три адреса до вечера.
В домовом чате, кстати, цифры Феликса Ильича идут без всякой ссылки на источник — просто числом, как курс валют. Я это выяснил случайно и с тех пор смотрю туда сам.
Он звонит в управляющую компанию каждое утро. Его там узнают по голосу и, судя по интонации, по номеру.
— Пока нет, — сказал он. — Но у них теперь есть данные.
Пятнадцатое — 7,2 °C. Шестнадцатое — 6,5 °C.
Пятнадцатого был вызов, который я записал отдельно. Однокомнатная, женщина за шестьдесят, заявка — «искрит плита». Плита не искрила. Плита работала третьи сутки без выключения: духовка на 200 °C, дверца настежь, на дверце сушится полотенце, на конфорках четыре кастрюли с водой — «для влажности».
Я всё это выключил и объяснил, чем такое кончается. Она выслушала и сказала, что у неё так мама делала.
Я сказал: у меня тоже. Только у мамы была газовая колонка и одна комната, а у вас электроплита и счётчик.
Уходя, я обернулся в дверях. Она стояла у плиты и, я почти уверен, ждала, когда за мной закроется дверь.
Весь дом на Кленовой знал, что четвёртые. Я приехал туда по совершенно постороннему поводу — течёт смеситель, работа на полчаса, — и мне про четвёртые сутки сообщили трижды: у подъезда, в лифте и в квартире.
В лифте — человек, которого я не знаю и который не знал, что я мастер. Он просто произнёс это в пространство, между вторым и седьмым этажом. Так, наверное, в старину и передавали важные новости: кто едет, тот и слушает.
По дороге я прошёл мимо ритуального магазина на первом этаже. На двери у них было написано крупно, маркером: «Шутник. У меня камера». И ниже, мелко, другой рукой: «У вас муляж».
Обнулилось. На четвёртых сутках.
Мне в тот день позвонили девять человек. Не преувеличиваю: девять. Из них шестеро — вообще не по поводу вызова.
Двое спросили прогноз погоды.
Я двадцать лет мастер по вызову. У меня в сумке перфоратор и набор гаечных ключей. В сентябре у меня спрашивают погоду — и, что обиднее всего, слушают внимательнее, чем прогноз по телевизору. Потому что я приезжаю.
Остальные четверо не спрашивали ничего. Люди в такие дни ищут не мастера, а специалиста, который подтвердит, что мир устроен ровно так глупо, как им кажется.
Я подтверждал. Это, если что, тоже часть работы, просто она не оплачивается.
Феликс Ильич позвонил в половине девятого утра, первым.
— Будет восемь и одна десятая, — сказал он. — Я уже замерял в тени. К вечеру подтвердится.
— Метеостанция из шестнадцатой показала 7,8 °C. Но вы же понимаете...
Девятнадцатое — 6,2 °C. Двадцатое — 5,8 °C. Двадцать первое — 5,1 °C.
К двадцать первому дом уже никуда не спешил. Люди перестали спрашивать когда. Обогреватели работали у всех, счета за электричество ещё никто не видел, и в подъезде установилось то ровное состояние, в котором человек может прожить довольно долго, если ему не напоминать, что бывает иначе.
Отопление дали в ночь на двадцать второе.
На третьи сутки. Не дождавшись пятых. Без объявления, без сообщения, без ничего.
Феликс Ильич позвонил в управляющую компанию двадцать второго в девять утра — уточнить основание.
Основание нашлось. Постановление администрации, досрочный пуск, всё абсолютно законно, никакого нарушения нет и обжаловать нечего.
Я думаю, это был худший день его сентября.
Сам я узнал обо всём не от него и не от Люси. Я узнал, потому что двадцать второго телефон молчал до половины двенадцатого, и я впервые за две недели позавтракал сидя.
Про то, что начинается ещё через неделю, — когда в квартирах +29 °C и люди открывают окна на всю зиму, — расскажу отдельно. Там всё то же самое, только наоборот и дороже.
Они стоят до сих пор — в каждой второй квартире, в углу, накрытые тряпкой, с проводом, намотанным на корпус. Люди говорят: «Да он так, на всякий случай».
Двадцать первого года. Двадцать третьего. Двадцать четвёртого.
По году выпуска обогревателя в углу можно определить, в какую осень в этом доме дольше всего не давали тепло. Я определяю. С точностью до сезона.
Рассказывает Юра, мастер по вызову — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.
Ничего этого не было. Всё это правда.
