aveemperor111

Глава 3

Шоплен встал с мраморной скамьи и подошел к столу секретаря. В коридоре не было никого, кроме него и журналиста, вдумчиво разглядывавшего красный ковер. С улицы гудели машины, мертвенно мерцала реклама через легкие хлопья снега. На город опускалась зима, приглушавшая звуки своим одеялом. Редактор улыбнулся. Ему нравилась постновогодняя Москва, только просыпавшаяся от разгула затянувшихся выходных. Именно такой она и запомнилась, когда с женой они возвращались из отпуска – пересадки на международных рейсах никто не отменял, а им в последний момент поменяли самолет. Пришлось поневоле пробиваться через застывшую столицу из одного аэропорта в другой. Тогда Шоплен и проникся духом затихающего праздника, разглядывая город из окна такси.

Погрузившись в воспоминания, редактор не сразу осознал, что секретаря не будет еще очень долго. Посередине стола возвышалась фоторамка с подписанным убористым почерком отличницы листком в середине: «Уважаемые посетители! Приносим извинения за оказанные неудобства! Ввиду сложившейся чрезвычайной ситуации все сотрудники министерства отбыли на внеочередное пленарное заседание. По завершении заседания мы обязательно вернемся и рассмотрим все заявления в порядке живой очереди».

На край рамки была прилеплена написанная мелким четким почерком майора внутренних дел (почему-то это было кристально ясно) записка «Курить можно. Пепельница на столе, урна в конце коридора. Там же тумбочка – берите чай, кофе. Кулер за углом рядом с урной. Просьба не мусорить! Нарушители будут отправлены в конец очереди». Шоплен хмыкнул и почесал голову. Свобода нравов на государевой службе ему положительно нравилась. Пока он доставал сигарету, Зойдль завершил созерцание ковра и подал голос.

- И сколько нам еще ждать? – журналист возвел очи горе. – Мне кажется, что я должен быть в совершенно ином месте, но вот я тут и ничего не происходит! Едрить-мадрид, Шоплен, вы с ума сошли?

Редактор с ухмылкой выпустил дым через ноздри. Младший коллега с ужасом воззрился на попрание устоев, встал и забегал взад-вперед по коридору. Шоплен с удовольствием пронаблюдал за метаниями журналиста. Затем, докурив, редактор раздавил бычок в пепельнице и, ловко поймав товарища под локоть, подвел к секретарскому столу. Зойдль вчитался в содержание послания и тоже достал сигарету.

- Сколько мы тут будем ждать? – журналист зеленел на глазах. – Уже вечер, кажется, скоро и вовсе закроются. У вас часы есть?

- Нет, телефон разрядился – буркнул Шоплен.

- И у меня - добавил Зойдль – Что нам делать? Если закроют в здании, придется куковать до утра. Кстати, если вы такой знаток местных обычаев, может, и туалет знаете где находится?

- Я не знаю, но думаю где-то в коридоре. – Редактор задумался. – Все равно ждать, пойдемте, взглянем.

И они пошли. Красные ковры глушили их шаги, сохраняя неприкосновенность пыльного безмолвия коридоров. Мягкий свет струился из-под зеленых абажуров светильников, изогнувшихся подобно грибам из стен.

Шоплен и Зойдль блуждают по коридорам. Их посещают видения. Нагнетается страх. Реальность бурлит и разваливается на отдельные куски. Пока они бродят, мы выясняем, что Зойдль не так уж и плох в своей наивности, а Шоплен вовсе не неприятный старый ворчун.

Встречают уборщика. Тот им сообщает, что до утра их из здания не выпустят. Журналист и редактор в панике. Они бегут сломя голову, и разделяются.

Зойдль попадает в избушку к Бабе-Яге, превращается в колобка и сбегает в лес. По дороге он пытается распознать свою национальную идентичность, но в итоге обращается в сторону классовой борьбы за интересы пролетариата.

Шоплен превращается в секретаря министерства, подслушивает самый главный секрет и пытается его запомнить перед еженедельной очисткой памяти. Его ловят спецы и обвиняют в шпионаже.

Оба они оказываются за мгновение перед неизбежной гибелью.

Потом читатель их встречает в Абакане. 18 марта 2020 года. Статья давно издана, героям приходит извещение о присуждении престижной премии, вызывают в Москву для награждения и выдачи денежных средств. Им надо только расписаться в документе на гербовой бумаге. Шоплен и Зойдль сталкиваются с выбором – сохранить знание или вернуться в обыденность. Оба подписывают бумагу и все забывают.

Курьер говорит – вот нормальные люди. А то был у нас тут Голованов один, он, видите ли, не подписал. Ну и все – пропал. Говорят, видели, как он улетел верхом на огненной колеснице, но врут, поди. Спился, наверное.

Занавес.

Дата. Подпись. Расшифровка.

Шоплен с удивлением посмотрел на документ.

- И это правда с нами было? – редактор огладил усы желтыми от никотина пальцами.

- По всей видимости. Мы же подписались, Да и я чувствую в себе некий революционный настрой. – Зойдль неопределенно хмыкнул. – В итоге, все оказалось на своих местах. Мы здесь, они там, история закончилась, статья уже давно напечатана. Я даже взял архивный номер журнала – все правильно.

- Нет, ну я прямо не знаю. Эта какая-то хармсовщина, точнее, постмодернистская пародия на неё. Нет никакого смысла!

- А какой смысл вы ищете? Есть люди, они живут в мире, который создан не для них. Есть вещи, которыми можно попытаться заполнить пустоту отсутствия смысла, есть действия, ведущие к этим вещам. Нет только самих людей, но это уже частности.

- То есть, и нас с вами нет?

- Можно и так сказать. Ничего нет, и нас, и вас, и Малого Табата, и коней, и Приданова и кто знает еще чего. Зато есть законы, УК РФ и прочая ответственность. Конституцию вот скоро поменяют, всякое может случиться.

- Я устал. – Шоплен утомленно опустил голову на стол. – Я старый, я не хочу. Для меня это слишком. Однажды я просто не проснусь, перестану существовать и все, что было мной, развеется в небытии вместе с этой паскудной жизнью. И до того момента…

- Никто не знает, что произойдет. – Зойдль засунул руки в карманы, раскачался с мыска на носок. – Может, мы существуем только в этой временной петле, обреченные раз за разом воспроизводить этот никому в сущности не нужный путь абсурда вслед за чьим-то скользящим вниманием? Может быть, мы в этих листочках с орлами не больше, чем в реальности? И мы исчезнем, только стоит оторвать взгляд какому-нибудь внимательному читателю? Может так? Даже не бог, не мир, а желающий развлечься обыватель творит нас своим направленным взором?

- Да хоть кто. – Шоплен встал из-за стола. – У меня обед. Я есть хочу. Рядом с почтой новое кафе открылось, там борщ дают. Составите компанию?

- Охотно. – Зойдль перестал раскачиваться. – С пампушками?

- Пампушками – сглотнул слюну Шоплен.

И они пошли есть борщ. Пампушки в тот день закончились до двух часов дня, хотя раньше они были.

Глава 1

В окно врезался очередной комок света, по недосмотру пробившийся через кордон высоких хмурых облаков. Наглый и грубый, он походил на размашистую оплеуху, нанесенную сзади озверевшим от несовершенства мира дзенским мудрецом. Зажмурившись, Шоплен в очередной раз пожалел, что вообще вышел на работу. Над Абаканом занимался рассвет, степной ветер раздувал осеннюю непогоду, внезапно растекшуюся московской волглой серостью по выгнутому как дно казана небу. Скукожившееся от холода бледно-жёлтое солнце упорно штурмовало немытые с прошлого года окна редакции, злобно тыкая длинными пальцами в пожилого редактора с вислыми усами. В то утро Шоплена мучило все - болела спина, слезились глаза, колючей пробкой в горле стояла вечная овсянка, насильно помещенная внутрь добродетельной супругой. Отчаянно хотелось спать, курить и выпить кофе, но всему препятствовала объективная реальность. Сон в его возрасте (а Шоплену стукнуло почти 58, а выглядел редактор на умеренно пропитые 65) уже не был званым гостем - он вламывался в тело без спроса общительным дальним родственником, и уходил, когда ему вздумается. Вздремнуть в кресле как в старые добрые времена представлялось утопией. Для остального требовалось выйти на улицу - уже много лет пустовала любимая хрустальная пепельница на столе Шоплена, придавленная новыми законами о борьбе с табаком, а кофейные запасы пополнялись во вторник с приходом секретарши Зинаиды Петровны. В понедельник приходилось рассчитывать только на пятничные остатки, ибо кофейная муза издания сидела с внуком. Шоплен побарабанил волосатыми пальцами по столу и с ненавистью посмотрел на часы. Была половина девятого.

В без пятнадцати девять перед столом материализовался Зойдль, поглаживающий несуществующие волосы. Пару месяцев назад он побрился на лысо и отпустил бороду в знак солидарности с мировыми трендами мужской моды. Теперь Зойдль выглядел как длинный и печальный ваххабит, отринувший идеи мирового джихада в пользу дзен-буддизма. Его предки, подстегиваемые комсомольскими стройками и выплатой «северных», с гиканьем пронеслись по всему Союзу от Калининграда до Владивостока, смешавшись в интернациональном братстве со всеми встречными на пути. В результате Зойдль получил в наследство фамилию неизвестного происхождения, монгольские глаза, длинный нос с горбинкой, густую южную бороду, от влаги завивавшуюся колечками, телосложение жерди и непоколебимую уверенность, что он - хакас. В детстве, пока бороды еще не было, товарищи с подозрением относились к его рассуждениям о бурханизме и национальном возрождении, а пару раз даже попытались побить от удивления и несуразности момента. Зойдля это не смутило. Он нес идеи в массы, подгоняемый смутными ощущениями, почерпнутыми из книг, то скрывая мессианский запал, то вновь являя его миру. Шоплен с тревогой посмотрел на официальный бланк в руке Зойдля.

- А я к вам, товарищ редактор! - Зойдль раздвинул улыбкой густые усы. Получилось немного агрессивно. - Кажется, есть материал в новый номер.

- Мнэ-э-э-э… - Шоплен боролся с утренним ступором, отчаянием и депрессией. Ему было все равно, но сказать что-то требовалось. - Об чем?

- В селе Малый Табат появился художник. Он выпиливает героев национального фольклора из фанеры, сделал свой тематический парк. Кстати, материалы он покупает в Абакане, но где - непонятно. Сельсовет его хвалит, вот их председатель грамоту дал. Ему. Надо ехать, снимать, у нас же контракт от Минкульта, они и прислали заявку…

- Ехать? Табат, Табат… Это далеко… Что-то знакомое… Там по трассе на Абазу, потом поворот…

- Не совсем. Это обычный Табат. А нам нужен малый, - на слове «нужен» по Шоплену пробежала стайка суетливых мурашек. Ему нужны были кофе и сигарета - все остальное имело статус несущественного. - Он от Бонадрево по грунтовке в сторону Абакана.

- Назад, что ли?

- Реки, реки Абакан. Там совсем немного проехать.

- И что ты от меня хочешь? Командировочный лист я тебе подпишу, не вопрос. Мог бы в такую рань и не заходить.

- Видите ли, какая штука… - Зойдль виновато улыбнулся – Я-то еще в пятницу лист у главреда подписал. С этим никаких проблем. Мне доехать туда нужно - а машины нет. Зато она есть у Вас. Вдобавок, в этих Малых Табатах когда-то часть секретная какая-то была. Их до сих пор не на все карты внесли, хотя они уже давным-давно открытые. Но их сельсовет рогами уперся - говорит, нужен кто-то, кто им распишется, ответственное лицо. Журналы они до сих пор ведут, что ли… В общем, без Вас я туда не доеду, а доеду - развернут. Вы же заместитель, Вы можете... - Зойдль принял позу умеренно просящей о большом одолжении жирафы и замер.

Шоплен подавил тоскливый вой. В пятницу надо было задушить главного редактора его же галстуком с обезьянкой, а потом с чистой совестью сесть в тюрьму и там, наконец, отоспаться. В бумажке, бережно несомой Зойдлем, он угадал командировочный лист на двоих, подпись и печать. Его грубо кинули на амбразуру - и в том определенно была его вина. Пару лет назад главред (по совместительству директор издания, одноклассник и сочувствующий собутыльник), неофициально выдал ему из средств конторы беспроцентную ссуду на покупку внедорожника. Тогда Шоплен радовался, ведь ему как раз хватало времени на погасить долг с зарплаты до начала внезапно отдалившейся пенсии. А машинка-то вот она, новенькая и красивая. Правда, с него взяли честное слово помогать по мере сил извозом корреспондентов по сельской местности. Командировочные сразу засчитывались в счет ссуды. Теперь приходилось отвечать, и этот мелкий… проходимец (Шоплен матерился редко и только по большому поводу) грамотно воспользовался моментом. Отступать было нельзя.

- Когда поедем? - просипел Шоплен.

- В субботу! - просиял Зойдль, но тут же погас, резво включив задний ход из кабинета. Шоплен густо налился багрянцем, топорща усы. Если бы редактор был моржом, он бы метнулся вперед, и размазал, размозжил, раскатал хлипкое тело журналиста о стены и потолок, а потом долго бил бы его своими огромными клыками, рыча от ярости и наслаждения. Но Шоплен был всего лишь человеком, и потому просто расстроился еще сильнее, смутно алея в полумраке кабинета.

Глава 2

Субботнее утро встретило Шоплена и Зойдля изморозью, ветром и тишиной. Выкатываясь на трассу в полусонном молчании, машина хрустела зимней резиной по направлению в горы через степь. Она казалась кораблем, плывущим из ниоткуда в никуда, посреди бесконечного пространства, замершего в объятьях сопок. Дорога пустовала, и та же пустота плескалась в головах коллег. За минувшую неделю все мысли растоптал неистовый документооборот, пролившийся дождем из саранчи (или лягушек) на беззащитную редакцию. Во вторник пришло письмо из Минкульта с требованием написать и утвердить план статьи. Выйти на контакт с их заказчиком не удалось, так что Зойдль просидел по меньшей мере 20 часов, стуча по клавиатуре в попытках сформулировать непонятное. В среду утром он отправил документ на утверждение, а вечером получил развернутый ответ на 12 страницах, из которого не понял ни единого слова. Точнее, все слова были на месте, связаны в предложения и даже запятые стояли на положенных местах - но смысл неумолимо ускользал. Подключили Шоплена, сняв с переговоров о перспективной рекламной кампании для нового колбасного цеха в Минусинске. В четверг после бессонной ночи два героических борца с чиновничьим волапюком составили идеально бессмысленный, гладкий и скользкий от расплывчатых канцеляризмов план статьи. Минкульт временно замолчал, сонно переваривая смысловой суррогат в бесчисленных кишочках грузного бюрократического тела. На следующий день курьер притащил пачку писем от Министерства обороны, Министерства образования, городской администрации города Абакан, МЧС и рекомендацию от ФСБ зайти на огонек. Все учреждения требовали отчитаться, прислать копии, заверить, получить разрешение, утвердить и все в таком духе. Погребенные под бумажным гнетом Зойдль и Шоплен решили было плюнуть и не поехать (или сказать что поехали, после написав что-нибудь эдакое на половину полосы), но тут их на лету подрезал главред, радостно сообщивший о жесточайших условиях договоренностей и смутно маячившей в далях дальних проверке. Пришлось отвечать, писать, заверять и ходить. Смешнее всех выступила ФСБ - взмыленные редактор и журналист пятничным вечером неожиданно для себя встретили бодро рысящего редакционного курьера на площади рядом с театром. Пожилой усач стремительно выдал заверенное разрешение от всех силовых структур, увенчанное размашистой резолюцией “езжайте, с бумажками разберетесь потом”. Ни с кем из чиновников во плоти ни Зойдль, ни Шоплен так и не встретились.

Итак, журналисты пронзали пространственно-временной континуум. Малый Табат ожидаемо не был отмечен ни на одной карте, и тем более его игнорировал навигатор. Впрочем, так бывает в Сибири - некоторые места отказываются признаваться своем существовании официально, предпочитая бытовать в изустном пространстве народного фольклора. В них никто не верит, но они есть. По большей части это относится к дольменам, озерам и лощинам, а села ответственные граждане не мытьем так катаньем насильно помещают в бумажную реальность. Малый Табат, видимо, избежал такой судьбы. Шоплен примерно представлял себе маршрут, справедливо полагая, что на месте он сможет “взять языка”, или увидит какой-нибудь указатель. Авось в путешествиях работает в большинстве случаев, а на случай если они потеряются у Шоплена были молодые ноги. В конце концов, именно Зойдль втравил его в авантюру, и потому пусть бородатый журналист сам бегает в темноте в поисках верной дороги, будит селян в попутных населенных пунктах и вообще шустрит. Дело редактора - баранку крутить. Глубоко внутри Шоплен уже предвкушал, как сладостно будет отчитывать попутчика, не подготовившегося и не оправдавшего, загнавшего пожилого человека в …, куда Макар телят не гонял, и вообще мелкого и низкого молокососа. Зойдль, не подозревая о грядущих мучениях духа, дремал с открытыми глазами.

Они свернули с трассы в предрассветных сумерках, пронеслись призрачной тенью сквозь Бондарево, и всего через пару километров встретили знак с указанием дороги на Малый Табат. Он выплыл в свет фар, рассыпав отраженный свет своим помятым телом, и вальяжно ткнул стрелкой направо, где деревья, расступившись, обнажили крутой поворот. В тот момент Шоплен непроизвольно заскрипел от разочарования, на что Зойдль чмокнул губами и не проснулся. Машина протряслась по грунтовке, быстро сменившейся на две плохо раскатанные колеи. Командированным помогал холод - если бы история началась недели на две раньше, то путешествие в село превратилось бы в экспедицию. Когда на ближайшие сто километров нет ни единой души, а тем более трактора или вездехода, размытая дождями грязь останавливает любую машину. Шоплен помнил, как в 89-ом где-то в танзыбейской тайге он сотоварищи почти похоронили трехосный КрАЗ. Машину пришлось спасать тракторами, щебнем и лопатами из болотной, черной жижи, сменившей колею всего за неполные сутки. Его внедорожник этот путь просто не преодолел бы, даром что был и хваленый полный привод, и прочие радости современной техники. Задумавшийся о трудностях машиностроения, Шоплен не сразу отреагировал на очнувшегося от ступора Зойдля, радостно указывавшего пальцем в лобовое стекло.

- Кажись, приехали! - журналист обратил внимание редактора на первый признак пребывания человека за последние пару часов. В ельнике, сжавшем колею с обеих сторон, начали появляться скульптуры. Двухметровые деревянные кони высовывали грубо сделанные морды из вечнозеленых лап тайги, сверкая в лучах фар круглыми глазами, выполненными в виде спиралей. Каждая фигура обладала немного иными пропорциями, будто художник не имел четкого плана, но предался экспериментам, а потом все получившееся счел достаточно удачным для демонстрации. Казалось, в ельник забрался табун небесного хана, да так и остался, тыкаясь любопытными носами во всех приезжих. О милитаристском прошлом села (еще не видимого, но уже ощущаемого), кони напоминали своим зеленым окрасом, правда, уже порядком облупившемся. Шоплен наконец распознал коней и охренел. По-другому назвать его состояние было невозможно - ядреная смесь из крайнего удивления, экзистенциального неверия, смутных опасений и подозрений себя в легкой форме психических расстройств в русском языке определяется именно этим словом. Пока редактор проживал глубокое чувство, Зойдль вторично произвел сложные манипуляции пальцами правой руки, указывая на выскочившие из леса заборы, дома и все прочее, составлявшее село Малый Табат. Они затормозили у двухэтажного каменного сельсовета и посмотрели на часы. Было немного за 10 утра, так что кто-то должен был находиться в присутствии. Искать самого художника в такую рань без посредства администрации представлялось утопией, граничащей с безумием.

Шоплен и Зойдль бодро выскочили из автомобиля, поежившись от холода, и закурили. Где-то простуженно завопил петух, лениво гавкнули собаки. По дворам не было видно ни единой души. Шоплен, потягиваясь, бодро взошел на крыльцо сельсовета и с удивлением обнаружил, что он работает. Через стекло в кабинете на первом этаже проглядывала включенная лампа. Как правило, по выходным в сельсоветах не было никого, кроме сторожа. Редко когда на дверь вешали бумажку с телефонами ответственных персонажей, которых можно было вызвонить по срочной надобности. Тут подал голос окончательно проснувшийся Зойдль.

- Смотрите, товарищ Шоплен, вы тут документы в машине забыли! - напитавшийся морозным духом молодой журналист выдал формулировку обращения к руководству многолетней давности, умудрившись даже скопировать характерную интонацию в слове “товарищ”.

Шоплен подошел и взял из рук Зойдля голубой конверт. Он точно помнил, что все бумаги остались в редакции, но неделя была тяжелой, так что кое-что могло завалиться. Это было плохо. Нахмуренный и немного озадаченный, Шоплен вскрыл документ. На бумаге с коронованными двухголовыми орлами по краям было напечатано следующее: «Степан Михайлович Приданов. Приданов - днем глава администрации. Вечером и ночью - сторож. Днем ворует. Вечером, в районе шести часов, занавешивает свой деловой портрет, висящий у него на двери рабочего шкафа, единственным своим пиджаком, надевает тапочки и далее, шаркая вечером по коридорам, пристально сторожит то, что еще не было украдено административным органом, причем довольно бдительно: за сторожбу он получает хоть и немного, но - благодаря самой непосредственной связи с администрацией, всегда вовремя; в то время как, будучи чиновником, он испытывает задержку заработной платы уже десять месяцев. Примерно в семь является жена Приданова и приносит ему поесть. Достоверно известно, что жена Приданова любит сторожа Приданова и не любит чиновника Приданова: о том свидетельствуют ее неоднократные жалобы об этом сторожу Приданову, но что ему жаловаться, когда он и сам не любит чиновников. Таким образом, становится ясно, что чиновника Приданова не любит никто, и потому, когда он просыпается поутру и надевает пиджак, и - как человек, который не получал зарплату десять месяцев, - жадно сметает за крепким чаем типичные остатки ночных запасов сторожа Приданова - одно яичко вкрутую, одну половинку продукта полутвердого "Витязь Хакасский", полбуханки белого хлеба и полбуханки черного, половину луковицы и две жареные картофелины, - то не испытывает при этом совершенно никакого зазрения совести и начинает вместо этого думать, что еще он способен сегодня украсть.

Вам он не нужен, нужен сто второй кабинет.

18 ноября 2019 года. Печать, подпись, расшифровка.»

Дверь сельсовета открылась, выпуская на волю сумрачного человека в кепке-аэродроме и тапках на босу ногу. Повинуясь внезапному импульсу, Шоплен поднял глаза на проявление местной администрации и, немного нахмурившись, спросил.

-Вы Приданов?

-Что...кто...эээ...я? - человек был скорее озадачен, чем удивлен. Несколько мгновений он, казалось, выбирал выражение лица, но потерпел поражение. Его лицевые мускулы застыли посредине между отвращением и испугом, в то время как тело подобралось и приняло подтянутый солдатский вид. Через мгновение он сухо ответил. - Я. Заходите, заходите…

В коридоре было сухо и темно. Пахло пылью, углем и чем-то особенным, канцелярским. Ранее замеченного света внутри не наблюдалось, и, видимо, он был обманом зрения - Приданов отработанным движением включил фонарик, едва переступив порог.

- Оборону - держать? - неожиданно спросил Зойдль у Приданова. Глаза молодого журналиста остекленели и покраснели, будто он находился в глубоком сомнабулизме.

- От кого? - опешив, оглянулся Приданов. Фонарик моргнул, выхватив лучом света квадратное отверстие в стене коридора. Проем зарос слоями старой паутины.

- Нам в сто второй. - вклинился в разговор Шоплен. Он чувствовал себя немного не в своей тарелке, но отдать отчет в происходящем не мог. Его подхватило волной, и волна несла его в неизвестность.

- Пойдемте. Это на втором.

- Почему не на первом?

- Из экономии. Раньше он, как положено, на первом этаже располагался, и тогда мы перенесли его на второй: не все могут подниматься на второй, некоторые приходят, потопчутся, постоят, потопчутся и уходят. Некоторые записки передают. Одну записку передать - это десять рублей, это через бухгалтерию, а бухгалтерия у нас в двести первом, и мы ее, наоборот, на первый этаж перенесли для удобства.

- А лифт?

- А лифт - на третьем.

- У вас есть третий? - спросил удивленно Шоплен. Он ясно помнил, что находятся они в двухэтажном здании.

- По проекту есть, но он достраивается. Так вы будете записку передавать?

- Мы не можем, нам сказали лично приходить.

- Ну, лично, значит, лично. Тогда я должен буду вас сопроводить. Это бесплатно, долг у меня такой - сопровождать, чтобы вы тут не украли чего.

Приданов проводил гостей до двери и постучал. Зойдль и Шоплен стояли в молчании, ожидая ответа. Через несколько мгновений из кабинета донесся приглушенный женский голос.

- Да-да, Степан Михайлович, входи, - сказала им незнакомка, судя по тембру, обладавшая внушительными габаритами и склонностью к неумеренному потреблению табака.

Группа деловито проследовала внутрь. Утреннее солнце разгоняло тьму сельсовета, выхватывая лучами отдельные предметы обстановки. На шкафу примостился бюст Ленина, почти скрытый за банками с соленьями. Вождь пролетариата выглядел сильно постаревшим и неопрятным от пыли, посеребрившей его могучую лысину седым пробором. Справа от шкафа, на стене за массивным столом висели четыре портрета: президента и премьер-министра в парадных позолоченных рамах, Приданова и некоей полной дамы с грозным взглядом в рамах обычных, деревянных. Пол перед ними перекрестили свежие, недавние и древние дорожки следов, ведущих от двери к столу. За столом возвышался пустой стул.

- Это что такое? - Шоплен окинул внутренности кабинета взглядом потерявшегося в тайге хипстера. - Кто здесь?

Зойдль впился глазами в Ленина, немного раскачиваясь на напряженных ногах, и не реагировал на разговоры. Его внимание поглотил бюст, сурово глядевший на делегацию сквозь банки с солеными огурцами, помидорами и черемшой.

- Вы о том, где Мария Михайловна? - тихо пробормотал Шоплену сторож Приданов.

- Нет, я о том, вот это - что такое? -- Шоплен указал на портрет Приданова, висящий справа от премьер-министра и слева от Марии Михайловны.

- Это я. Я тут помимо сторожа еще и главой администрации работаю - сказал сторож.

- Один в один. Так значит, вы тут в двух лицах... деннервеннер.

- Доппельгенгер, - поправил Приданов.

Редкая сибирская деревня избежала еще того, чтобы в ней обнаружился потомок ссыльных немцев. Сторож Приданов, впрочем, стыдился своего иностранного происхождения, а работник администрации Приданов и вовсе его усиленно скрывал. Впрочем, доставшиеся от дедушки знания о немецком наречии иногда прорывались сами, победно гудя вагнеровскими трубами. За это Приданов в своих двух ипостасях бывал изредка бит односельчанами на затянувшихся застольях.

- Так. А где женщина?

Сторож Приданов понизил голос и просипел, оглядываясь по сторонам "тут".

- Как это - тут? - одновременно спросили Шоплен и внезапно очнувшийся от транса Зойдль.

- Так это. Тут - еще более притихшим голосом ответил Приданов.

- Степан Михалыч, я же вас совсем не слышу. Что вы вечно шепчетесь, вы говорите, вы по делу? - прогремела Мария Михайловна в тиши кабинета, и все вздрогнули. Шоплен и Зойдль одновременно набрали в грудь воздух и открыли рты, дабы огласить свою цель визита. Степан Михайлович закрыл глаза и отвернулся. Его лицевые мускулы совершенно расслабились. Ленин закрыл глаза, и немного передвинулся, спрятавшись за особо толстым огурцом.

Затем последовала череда событий, которую достоверно не смогли воспроизвести как непосредственные участники, так и случайные свидетели, коих было двое - Яков Васильевич, возвращавшийся мимо сельсовета домой после пробуждения в доме товарища в окружении пяти пустых бутылок из-под самогона, и его собака Дуня, нежно корректировавшая тяжелый хозяйский шаг. Из окна второго этажа сельсовета высунулась рука трудящейся женщины пятидесяти лет и три раза с равными паузами щелкнула мясистыми пальцами. Морозный воздух на секунду застыл, обрел твердость и фактуру, а затем рассыпался обратно на хаотические составляющие, издав звук медного гонга. Стоявший у входа в сельсовет внедорожник загудел двигателем и включил фары. Яков Васильевич, рассказывая товарищам, клялся и божился, что из дверей к машине метнулись две тени, нервным волчьим скоком запрыгнули в машину и нажали на газ. Визг покрышек разрезал медитативную тишину Малого Табата, взревел мотор и внедорожник, подскакивая на ухабах, рванул прочь из деревни.

Степан Михайлович в двух ипостасях говорил, что ничего такого не было. В тот день в сельсовет никто не приезжал, тем более по каким-то дурацким делам с какими-то художниками, которых и вовсе в Малом Табате не водилось никогда. А если бы и приезжал, то Степан Михайлович не выходил на работу по причине общего недомогания, чему есть свидетельство жены, соседа, Евгения Алексеевича Сумароцкого 1968 года рождения, зашедшего одолжить бензопилу и его старшего сына Игната Евгеньевича Сумароцкого, 1990 года рождения.

Мария Михайловна в тот день и час пребывала на хуторе у сестры, где за шелушением кедровых орехов для заварки особо вкусного рецепта травяного чая, отметила, что в Малых Табатах жили два Михаила, которые были очень похожи, но являлись разными людьми. Её и Степку часто считали родственниками, причем осуществлявших столь скоропалительные выводы не останавливало даже очевидное различие в наследственности индивидов – мальчик был натуральный, беловолосый и голубоглазый блондин, а она происходила из семьи откомандированных по службе бурятских офицеров связи. Впрочем, они дружили, как и их отцы. Единственным свидетелем, который мог представить хоть сколько-нибудь существенные доказательства, была собака Дуня. Она заметила, как с неба на место, где стояла машина, упал лист бумаги. Дуня живо метнулась к объекту и, сходу проглотив его, радостно вильнула хвостом и убежала. Между тем, в окружении орлов и гербов на бумаге было написано следующее:

« …18 января 1623 года. Зойдль нервно сжал рукоять обнаженного палаша и высунулся из-за дерева. Крепкая подошва высоких ботфорт промерзла насквозь, обжигая ноги даже сквозь толстые вязаные чулки. Предрассветная мгла бескрайней, снежной страны прятала его, скрывала в своих объятьях, и сильно затрудняла наблюдение. По тракту скоро проедет гонец с депешей от проклятых Габсбургов. Французский король щедро заплатил за то, чтобы письмо никогда не попало в руки русского царя. Интересно, кто этот посланец, пробирающийся с замотанным шарфом лицом через вьюги, лед и тьму? Хоть бы не из Аугсбурга. Зойдль, вот уже 20 лет в наемниках, не любил убивать земляков. Впрочем, контракт есть контракт. Где-то за спиной всхрапнули кони, звякнула упряжь. В засаде пятеро, все наготове. Хоть бы гонец ехал шагом… Металл клинка тускло переливался, отражая снег. Зачем он достал клинок? Надо убрать обратно в ножны, ведь как он сядет с оружием в руке на коня? Проклятое напряжение, проклятый снег, проклятые Габсбурги…

18 октября 1824 года. Шоплен в сотый раз поправляет чепец, выглядывает в окно кареты. Лондон в это время года пахнет влагой и дымом. Еще немного, и город проснется, загудит и ударит в камень мостовых сотней ног, поднимется гвалт и крик, заспешит рабочий люд. Но пока тихо, и это хорошо. Мария Шоплен исчезнет из города под покровом предрассветного сумрака, пропадет навсегда и станет свободной – стылое брачное ложе, годы рядом с немощным стариком, чопорный холод семьи, продавшей Марию за какие-то бумажки – все уйдет под скрип снастей и шум волн. Свобода! Новый свет. Корабль отплывает на рассвете, и там никто не её не найдет. Мария Шоплен будет жить как захочет – она уже живет как хочет, ведь в такт её мыслям перекатываются драгоценные камушки в кошельке за вырезом лифа. Супруг приобрел температуру, соответствующую своему темпераменту, а поместье поменяло хозяина. Шоплен вздохнула и задернула шторку. Еще немного ожидания, и вот он – новый мир!

Потом они недолго пробыли пленными воинами племени Мбага, чья эбеновая кожа расчерчена шрамами во славу духа крокодила, их первопредка. Гнусные, слабые, жидкокровные прибрежные крысы подло напали на них под покровом ночи, связали сетями и заковали в колодки. Воины днями шли, а в темноте пытались сбросить ярмо и убить крыс. Затем, под шум большой воды, их заперли в огромной лодке, и люди с белыми лицами зло смеялись и заставляли их танцевать. Воины танцевали им танец ненависти и боли, танец грядущей мести и звали духов, чтобы те сокрушили их оковы. В одну ночь Крокодил догнал большую лодку в обличье бури и перекусил её пополам. Захлебываясь соленой водой, воины смеялись от счастья.

Дата. Время. Печать, подпись, расшифровка.»

У нас в стране есть разные профессии. Для отвлеченного наблюдателя может показаться на первый взгляд, что разобраться в них нет никакой возможности, но, однако же, умные люди давно придумали Трудовой кодекс, а в нем ввели множество всяких правил. Кому какую справку для устройства принести нужно, где учиться и чего уметь – все там написано. Но промеж этих указаний есть одно главное, которое делит профессии на две самые важные категории – вредные для здоровья, и не такие уж чтобы очень. Вот шахтер, к примеру, всю жизнь надрывается в забое, пылью дышит, вокруг темно, тесно, да еще и обвалиться может прямо на голову толща земная. Или пожарный – он вообще сгореть может ни за что, ни про что. Или военный там, полицейский…много их всяких. Им и пенсию пораньше дают, и побольше, и льготы всякие. Впрочем, верно и другое: Трудовой кодекс есть вещь несовершенная, как и все в этом бренном мире. Есть такие профессии, которые кажутся для здоровья безвредными, даже иногда полезными. Но только если особо не вглядываться.

Вот возьмем, к примеру, историка. Сидит он себе в библиотеке и книжечки читает всякие. Столы в этих читальнях мощные, старые, из лакированного дерева, с такими уютными лампами с зеленым абажуром. За стеклами уже осень дождем раскинулась или зима наступила, где-то часов пол-седьмого. Мягкий такой полумрак, свет рассеянный, только веточки от ветра тебе в окно стук-стук, стук-стук. Тебе же тепло, сухо, а книжечек много и все как на подбор старые, пыльные, с таким особым запахом, от которого кружится голова, сколько бы ты её не открывал. Историк же в ентой идиллии сидит себе да работает. Это работа у него такая.

Или, к примеру, сидит этот историк дома. В институте пары преподавать ему не надо, в библиотеке уже все прочитал, а к нему жена подходит и говорит – сходи, мол, за картошкой в магазин да почисть её на борщ. А историк ей и отвечает – прости, дорогая, но не могу. Я ведь сейчас не просто сижу, а продумываю новую теорию для докторской диссертации. Если бы он был, скажем, шахтер, то немедленно после таких слов был бы пристыжен, возможно даже обруган и отправлен за ценным овощем немедленно, даже через дождь или снег. Но с историком так поступать нельзя, ибо от его докторской диссертации или статьи в ВАК многое зависит в мировой науке, и потому жена с почтением отступает и более с подобными вопросами не пристает. Казалось бы, всем бы в историки, не жизнь – малина.

Но это только так кажется. На самом деле жизнь историка есть сущее мучение, за которое пенсию не то что в 45 лет, но по получении диплома вручать надо и более его не беспокоить. Ведь бывает так, что историк отправляется выпить с друзьями, скажем, пива или водки, а может, приходит в гости теща или присылает кто по почте электронной письмо с вопросом «Скажи, а че, реально так было?». В такие моменты полезно рядом с историком держать поближе валерьянку, валокордин или бутылку коньяка, а все острые и тяжелые предметы наоборот убрать на шкаф, ибо историк чернеет лицом, глаза его выкатываются из орбит, а борода вспушается, как шерсть на спине у тигра. И произносит он, давясь пеной и брызгая ей на окружающих, слова яростные и гневные, и члены его трясутся в великой злобе, и скорбь поднимается черной желчью из самой сердцевины ейного нутра, и становится историк, аки лев рыкающий, опасен для всего живого. В такие минуты нельзя от него не то что бежать, но даже спиной поворачиваться или делать резкие движения, ибо бросится, как пить дать бросится и более того, кто стал его жертвой, уже не будет в Книге живущих и здравствующих.

Что же так возбуждает черную желчь в теле историка? Дело все в том, что существуют особые слова, написанные людьми, почитающими себя многомудрыми и многознающими. Они в своих черных книгах пишут, что царь Петр на самом деле не царь Петр, а голландский двойник, что татаро-монгольского ига не было, что жила себе где-то Гиперборея с людьми-гигантами и Атлантида с атлантами. Пишут они многое, что повергает историков в ярость, а потом в тоску, когда видят они следствие гнева своего, отчего их тело быстро стареет, а дух сверх срока переполняется тщетой бытия. Но если бы, если бы знали историки, что дело тут совсем не в искажении исторической науки, а другом, то не метали бы они зазря громы и молнии, а были бы спокойны.

Все обстоит вот как. На самом деле все эти любители подходить к исторической науке с точки зрения фантазий и домыслов, есть люди сверхчувствительные, и оттого глубоко несчастные. Внутри них сидит червь и гложет нутро, свернувшись кольцами и причиняя мучение. Им же, отчего они страдают, знать не дано. А потому ищут выход эти люди заблудшие, и падшие в бездну болезненных миражей, в написании нелепиц и басен. Червь тот являет собой особую чувствительность к неправильности устройства бытия, точнее – к сокровенному смыслу окружающего мира, коий скрыт от всех. Он проявляется в сотнях знаков, в гудении проводов, в полете птиц и обрывках слов, но знаком только посвященным, а все остальные время от времени только чуют разной степени беспокойство, что отравляет им сон и ежедневный прием пищи.

Этот смысл, впрочем, познать можно, если знать как. Вот монахи одной школы, какой - не скажу, знают эту суть и даже научились впадать в особую медитацию. Подготовка к той медитации занимает десять лет, да еще десять лет длится сама медитация. Когда же все получается, то монах прозревает и вдруг, внезапно, оказывается в болоте, которое тянется от самого горизонта до его другого края. Там звенят комары, сквозь туман видно краешек солнца, и осока растет прямо на кочках. Ринется было монах на ту кочку, как вдруг раз – из-под воды выскакивает огромная жаба размером с двух быков и проглатывает его целиком, только желтая ряса успеет мелькнуть да редко когда сандаль с ноги свалится. Жаба же постоит немного, лупая огромными глазами, икнет, да залезет обратно в воду, ожидая новую добычу.

Дело тут в том, что все наше бытие целиком, со звездами, историками и шахтерами чудится той жабе, по преимуществу питающейся не монахами, а комарами, в которых содержится особый фермент, вызывающий у земноводных сильные галлюцинации. Жаба так к нему пристрастилась, что постоянно пребывает в состоянии судорожной эйфории. Комаров же там в избытке, а наши неустройства от того, что эта жаба, как и все остальные жабы мало того, что тупа, так еще и восхищена хитрым ферментом сверх всех возможных пределов.

Так, спросите вы, почему же монахи не расскажут миру о своем открытии и не успокоят нас – тыщи лет мы всякие книжки пишем, науки думаем, а ответов как не было, так пока и не предвидится? Объясню и очень просто. Если научить медитировать всех подряд, то они будут попадать к жабе, а жаба как любое животное, ленивая, так что начнет жрать исключительно людей. В нас же сей фермент не содержится, и как только жаба перестанет лопать комаров, то быстро протрезвеет, и наше мироздание рухнет в тартарары или вовсе самораспадется на атомы. А нам такого не надо, так что пусть держат монахи все в секрете. Так они, в общем, и делают, а медитации учат только совсем бесперспективных и глупых новичков, которых выгнать уже нельзя, а терпеть в горном монастыре, откуда деваться особо некуда, нет никакой возможности. Так что старые монахи, бывает, расскажут своим дуралеям про просветление и прерывание колеса перерождений, а сами усядутся за лакированные столы, зажгут лампы с зелеными абажурами, откроют книжки с уютным запахом пыли и прислушаются с замиранием сердца к стуку веток в окно. Осень-то, гляди-ка, дождиком поливает или снег крупными хлопьями вальсирует сквозь оранжевый свет фонаря на улице. Лепота, да и только.

Рассказ из художественного проекта "Кащеевы байки"

Кащей шел через город напрямую, пронзая пространство и время. Нельзя сказать, что он куда-то торопился, но также не стоило утверждать и обратное. Нет, существовало исключительно движение по неизвестному маршруту. Он слушал дыхание города.

Вообще такое случается крайне редко. Царь мертвых не может встречаться с живыми существами, тем более он не способен оказаться в их мире. По крайней мере, так думает большинство людей – смерть существует отдельно от нас, приходя только в один единственный миг, когда обрывается чья-то нить. Это не совсем так.

Сам человек и все его творения одновременно живут и умирают в каждый момент на любой оси координат, которую выбирает произвольный наблюдатель. Тысячи клеток тела рождаются, питаются, размножаются, а после поглощаются своей сменой также, как и здания в городе медленно разрушаются и гордо стоят по двум сторонам улиц, а иногда и по одной. Любой объект срединного мира находится в суперпозиции, которая незаметно освобождает пространство для маневра достаточно хитрого многомерного существа.

Кащей знает, что смерть существует всегда параллельно нам, что означает неминуемое пересечение линий. Это – парадокс, поскольку мертвое не может быть живым, как и в обратном случае. Впрочем, не большим ли парадоксом является существование разума во Вселенной, в которой он совершенно не нужен? Она ведь наполнена огненными шарами, бесконечно расширяясь в холодной пустоте на немыслимой скорости. Зачем тут нужны какие-то существа, вообще жизнь и, в частности, жизнь, умеющая говорить и осознавать не только себя, но и свой мыслительный процесс? Решительно незачем.

Царь мертвецов размеренно шагает, глубоко вдыхая густой воздух. Руки заложены в карманы брюк, взгляд свободно блуждает по окружающему пространству. Ему хорошо, тем более, что он невидим. Никто его не замечает полностью - так, пахнет холодом из подворотни или резанет клаксоном, заставив сделать полшага в сторону, раздвинув скопление людей. Во время прогулки нельзя сказать, что Кащей думает, но мысли текут сквозь него, оставляя в голове какие-то куски произвольного текста. Сейчас они принесли на тонких хвостах примерно такой отрывок:

«Непознаваемость бытия… Отсюда всякие трагедии, долгие посиделки за алкоголем разной степени крепости, завершающиеся тягостным созерцанием произвольной точки за окном. Разум тужится, пыжится, но не может пока понять свое место и назначение в этом мире. Хотя, если посмотреть с другой стороны, то может быть все дело именно в этих категориях – мир не обязан отвечать ожиданиям сознания, сколь бы сложным оно не было. Непонятно все это, да еще и совершенно неизвестно. Поэтому почему бы не принять как данность в этом невозможном и странном мире, что Царь мертвецов и Господин загробной жизни иногда прогуливается по совершенно реальным улицам некогда средневекового, а теперь вполне современного города с тем, чтобы послушать его дыхание?»

Кащей соглашается с риторическим вопросом, и продолжает путешествие по каменным костям тротуаров, ласково щурясь весеннему солнцу, медленно уползавшему за горизонт. Тени удлиняются, а вместе с ними на улицах становилось все больше людей.

- … Я и говорю, что надо брать. Не, ты че, я ж говорю…

- … Мама, я еще пять минут

- … Свет, а Свет, а где ты туфли купила?

- … Не трогай, кому сказал! Бармалей, отстань от дяди. Ко мне!

- … А он симпатичный, хотя, конечно, мудак.

Голоса, дыхание, шаги, гул машин и вибрирующий свист ветра, играющего в еще не облачившихся в листву ветвях, сливаются в единый гул. Вместе с последним снегом, сиротливо прижавшимся к черной земле, вокруг прохожих, проезжих и стоящих ласково увивается остаточный холод, цепляясь за ноги длинными синими пальцами. Это и есть дыхание весеннего города, его пульс и жизнь. Ведь что такое этот самый город? Здания? Дороги, мосты, канализация, ЖЭК, Кремль или забытая пятиэтажка где-то рядом с МКАДом? Отнюдь – это камни, сталь и пластик, немного разбавленные стеклом. Не будет человека – кто назовет это место городом, кто определит его сущность?

Кому-то кажется, что город – это человек, точнее люди, и совсем точно - очень много людей. Причем. Они образуют это место не собой и своей жизнью, как не создают время (Хотя время создали именно люди, но не так, что кто-то один его выдумал, а вообще все и сразу. Одновременно). Город рождается от множества, которое количественно переходит в новое качество. Он получает свою душу, свою жизнь, собрав себя из миллионов осколков существования, из их историй и … всего остального.

Кащей чувствует, как бьется пульс этого невероятного метасущества. Оно осознает себя, хотя и не может проявить в реальности так, чтобы его составные части поняли, что оно есть. Это странно. Возможно, это просто сон. Так почему бы не насладиться им, пока есть такая возможность?

Вот кошка, сидящая на подоконнике старинного дома, пережившего две революции и один государственный переворот. Если посмотреть на неё мимоходом, так, исподволь и вскользь, на грани восприятия и мысли, то это просто животное, которое кому-то нравится, а некоторым и не очень. А если… если встать и потратить несколько минут на созерцание кошки, то вдруг выяснится, что она совершенно неотделима от здания, более того, является его главной и истинной частью. Купеческие вензеля, заново отреставрированные по бокам окон, мощные двери и фигурные решетки всего лишь кости, а дух и суть дома заключены именно в рыжей бестии, целомудренно вылизывающей поднятую в гранд-батмане заднюю лапу. Если бы Кащей был виден окружающим, то его сочли бы странным или несколько пьяным, когда он останавливается перед подобными явлениями, внимательно изучая, впитывая в себя сокровенное знание.

Перелив шерстки маленького хищника – это отсвет пожара, унесшего несколько душ в ревущем пламени, в её умных, зеленых глазах светится победная песнь никому не известного поэта-управдома, завершившего свое лучшее стихотворение за день до того, как в его темя воткнется двадцатипятисантиметровая сосулька. Кроме них – тысячи и тысячи историй, которые складываются в одну большую и сложную реальность. Кошка мурлычет, а вместе с ней сотрясается мироздание, хотя, наверное, его не должна волновать такая малость.

Кащей смотрит на дом, а тот глядит на него. Может быть, они разговаривают, а может – нет, но Царь мертвецов уважительно кивает зданию и растворяется в воздухе.

Никто не замечает того, что произошло.

Хотя на самом деле, ничего из этого толком и не было. Городам порой снятся сны – а в них всегда есть место кому-то еще.

Рассказ из художественного проекта "Кащеевы байки"

- Я провалился в этот мир, полностью, с головой, тотально и необратимо. Ужас, правда?

- Хм… Нет. Я никогда не жил, так как же могу судить о том, что ты говоришь?

- Кто знает, может быть получится. Все зависит от точки зрения… наверное. Странно, что я тебе это говорю. Хотя, похоже, ты единственный, кто может меня выслушать.

- Так начинай. Я слушаю. Как видишь, торопиться нам некуда.

На краю мира, где горизонт встречается с землей, день с ночью, а солнце с луной, на вершине высокой горы сидят две тени. Никто не знает, когда они там появились, пришли откуда-то или же родились вместе со своим высоким, каменным домом. Даже самые старые из стариков, согнувшиеся, как вековые деревья, уже появились на свет, когда все в племени знали – в день, когда свет и тьма сравняются в длине, двое начинают говорить. Тогда юноша, чье время стать мужчиной выпало на этот день, готовый к тому, чтобы обрести настоящее имя и взять себе жену, должен продемонстрировать свои храбрость и ум таким способом. Он тихо подкрадываются к вершине, где беседуют духи, чтобы украдкой подслушать разговор. Потом, запомнив слова двух могучих духов – одного, состоящего из тьмы, огня, искр и стонов, и второго, с плотью из ветра, листьев, журчания воды и запаха тайги, он спускается вниз. Уже не юноша, но еще и не мужчина рассказывает племени о том, что он слышал на вершине горы. Тогда старейшины собираются, поют священные песни и едят небесные грибы, в надежде точно узнать, какие имена будут у тех, кто доказал свое право называться охотником, где пойдет зверь и когда идти в набег на соседей. Течет время, великий лось поднимает свою голову, ревом провозглашая свою власть над тайгой, и каждый год, как и сейчас, и сотню лет назад, за камнем сидит юноша в меховых одеждах, затаенно слушая речи теней.

- Да, ага. С чего бы начать?

- С начала, разумеется.

- Видишь ли, мой дорогой гость, так случилось, что я смог понять некоторые вещи, не имеющие напрямую отношения к жизни человека, но все же важные для меня. Итак, вещь номер раз. Наша вселенная, люди, мир и прочие астероиды с галактиками существуют не иначе, как у нас в голове. Вся картина мира, все происходящее вокруг нас собирается органами чувств, компилируется, сводится в таблицы, обсчитывается и в итоге превращается в некоторую непротиворечивую систему, которая ежесекундно предъявляется сознанию. Это беда не только нас – но, думаю, всех живых существ. То есть. Мы воспринимаем не непосредственные сигналы от окружающей среды, но уже обработанную картину мира. Почему я говорю «мы»? Потому, мой друг, что мы – это сознание, часть мозга, но не весь мозг. Картинка восприятия составляется как бы без нашего участия… Это не новость - куча процессов в самом организме идет вообще без нашего ведома. Вот как устроен человек. Приведу пример…

- Ты что, лектор? Так грузить несчастного человека…

- Во-первых, ты не человек, во-вторых я хочу выговориться. Раз ты сам предложил.

- Мда. Валяй…

- Так вот. Пример. Тело человека ощущает микроскопические болевые импульсы по всему телу. Они, грубо говоря, являются информацией обо всех повреждениях организма, которые путешествуют в мозг головной через мозг спинной. Но! В месте соединения этих мозгов есть ограничитель. Он пускает в мозг головной только очень важные, сильные болевые сигналы, а мелкие, незначительные тормозит. Хотя, наверное, команды по их заживлению уже отправлены. Про секреции внутренних органов, их координацию и работу мы вообще не говорим. Фактически, человек, точнее, его сознательная деятельность, осуществляет общее управление кучей предельно автоматизированных процессов.

- Хитро. Так что, вы действительно…Ну, и дальше?

- А дальше, смотри, какая штука. Человек, да и кошка, наверное, тоже, не воспринимает окружающую действительность полноценно. Сознание как бы постоянно смотрит фильм, который ему предъявляет остальной организм и на основе этого отдает какие-то общие команды. И тут фокус какой. Сознанию без разницы, то есть вообще без разницы, что смотреть – реальность или вымысел.

- Это как?

- А вот так. Если нечто реально для сознания, то это реально для всего остального тела. Достаточно обмануть сознание, и сей конкретный индивидуум провалится в мир своих иллюзий, радостно забив на окружающий мир. Мозг не просто передает картинку – он часто передает её искаженно, в зависимости от задач, которые ему ставит сознание. Бежит охотник по лесу и ищет кабана. Ни хрена он, кроме кабана не увидит, хотя там ой как много чего происходит. Зато кабанов этот охотник увидит предостаточно, но это будут не звери, а всякие тени на листве и веточки, оформленные сознанием в знакомый образ. Или, к примеру, очень верующий человек. Берет он хлебушек и видит в его фактуре святой профиль, которого там быть не могло. А другой – не видит… В общем, куча искажений восприятия наслаивается друг на друга, так что порой нельзя до конца отличить – реальность ты видишь или собственные фантазии. Именно поэтому я сейчас чувствую запах твоей шерсти, осязаю горячее дыхание из твоей клыкастой пасти и смотрю в твои три огненных глаза совершенно спокойно. Хотя, признаюсь, я совершенно не имею представления о том, где мы находимся.

- Какая тебе разница? Чаю выпей еще, малиновое варенье вот…Только осторожно, горячо. Ты лучше рассказывай, что там дальше.

- Жасминовый… Дальше. Так вот, мы не имеем точного представления о том, где мы по-настоящему живем. Может быть, мир населен кучей существ, построивших свои цивилизации на том же самом месте, где и мы? Просто незаметно для нас, как мы незаметны для них… Не смейся, я еще не решил кто ты - галлюцинация, посмертный бред или сон. Хе-хе, хотя ты-то как раз имеешь больше всех прав на смех. Итак, реальность в своей сути нами не воспринимается точно, только некий усредненный доступный нам спектр, помноженный на наши индивидуальные особенности. Как будто этого мало, мы придумали слова.

Юноша в меховой одежде беспокойно заерзал за камнем. Ему немилосердно впивался в бок острый, обломанный край скалы. Надо терпеть. Духи могли исчезнуть, если сильно шуметь, а сейчас, кажется, начиналась та часть, ради которой он тут и прячется. Тени же не заметили оплошности будущего охотника. Они продолжали говорить.

- Э…

- О! Именно слова. Они самые. По сути, если мы берем язык как способ передачи информации, то обнаруживаем, что он не может передать весь объем смыслов, который мы хотели бы передать. Берем простое слово. Красный.

- Почему красный?

- Какая разница. С ним проще. Так вот, когда я говорю – красный, я обозначаю цвет. При учете индивидуальных особенностей восприятия каждого конкретного человека я не могу точно знать, воспринимает ли он вот этот конкретный предмет именно таким красным, настолько красным, исключительно красным, как это делаю я. Может для него это не очень красный? Или почти красный? И я уже не говорю о том, что мои внутренние особенности волей-неволей делают этот красный многозначным, связанным с детством, другими цветами, у меня к нему есть какое-то личное отношение, история, целая куча смыслов, связанных с ним воспоминаний, аллюзий и прочего, прочего, прочего… В то время как у другого человека этот набор совершенно другой. Что нам это говорит? Что никогда, ни при каких обстоятельствах мы, ограниченные своей биологией, особенностями строения и просто существования, не можем передать другому существу весь объем того, что мы чувствуем, видим, понимаем и осязаем. Всегда, в любой момент есть искажения. Мы выдаем нечто среднее, некий гипероним… Люди – это немые слепцы, связанные по рукам и ногам своим несовершенством, одинокие странники в абсолютно неизвестном и неизведанном мире…

- О как… А что тогда ты скажешь про вашу цивилизацию? Про культуру, искусства, самолеты, электростанции, науку и прочие штуки? Как-то же вы договорились, все это построили?

- Не поверишь, меня тоже это интересует. Кстати, передай плод цивилизации под названием печенье, пожалуйста. Не, вон то, с цукатиком… Ага, спасибо. Фовершенно и… умм… асно.

- Прожуй, потом говори. Что за манеры, ей-богу.

- Пардон. Так вот, совершенно, абсолютно неясно. Я для себя решил, что тут имеется два момента. Во-первых, среднего значения в нашей повседневной жизни более чем достаточно. А во-вторых, есть система, которая приучает людей пользоваться только этими, усредненными показателями. Она называется воспитание, культура и искусство. Сейчас расскажу, не удивляйся так откровенно. Так вот. Весь комплекс созданной человеком культуры можно представить как программу, которую загружают в мозг ребенка…

- Ты даже не представляешь, как я устал от всех этих ваших цифровых аналогий.

- Что делать, век такой. Видно, я не первый, кто с тобой разговаривает. Или ты – это я, но и тут смена аналогии бессмысленна. Человека с рождения программируют на определенные поступки, точнее – у него воспитывается нужная данному конкретному обществу «средняя реакция». Как что называется, что такое хорошо и плохо, кто он такой, и что за люди бродят вокруг. По факту, каждый предмет, действие или мысль в социуме имеют внешнюю, среднюю оценку или, если сказать по-другому, смысл. Это что-то вроде бирки, на которой написано что это такое и зачем оно нужно. Человек состоит из этих бирок. Его сознание формируется под воздействием этой системы, оно заточено под неё и, в конечном итоге, становится способным к коммуникации и функционированию в обществе. Только вот с реальностью это не имеет ничего общего. И это второй ряд иллюзий – иллюзии сознания, которые оно накладывает на иллюзорную картину, которую ему предоставляет мозг.

- Скажи, то есть, по-твоему, реальность все-таки есть?

- Откуда я знаю? Я же человек. Точнее, по большей части. Мне свойственны все вышеперечисленные особенности.

- Стоп. По большей части? А в меньшей степени ты кто?

- Кто бы подсказал, тому я был бы благодарен. Видишь ли, со мной произошло несчастье, к которому я стремился всю сознательную жизнь. Эта история проста как блин – давным-давно я подумал, что играть по правилам общества слишком… скучно, если хочешь добиться чего-то большего, чем комфортная старость и признание себя самим достойным человеком. Я решил выйти за пределы системы внутри моей головы, убрать навязанные мне по факту рождения смыслы. Увидеть мир настоящим, непосредственно, как бы со стороны…

- И?

- И смог. В итоге получилось странное. С одной стороны я теперь могу отделить смысл от явления. Снять бирку, так сказать. Я могу видеть только предмет, оставляя иллюзии мозга, но без иллюзий сознания. Это… любопытно. Как и неприятно, поскольку доставляет проблемы. Теперь мне приходится вспоминать эти смыслы, которые для других людей являются прирожденными, мне приходится их воспроизводить усилием воли. Что далеко не всегда получается. Но главное не это. Как выяснилось, все эти смыслы заставляют людей что-то делать. Они их тащат вперед…а я застрял на месте. Я больше не вижу ничего, не чувствую и не ощущаю…

- Ты несчастлив?

- Сложно сказать. Может быть несчастлив трезвый человек среди мира, населенного пьяницами? Мне кажется – вполне. Люди, все-таки – стайные животные, нам тяжело быть наособицу. А я даже воображаемых друзей придумать не могу. Не выходит, хоть тресни.

- Мне казалось, что ты считаешь меня плодом своей фантазии?

- Не знаю. И сказать толком не могу. Ты первый, кто выслушал меня до конца. Что скажешь?

- Скажу, чтобы ты не думал о себе слишком много. Кроме тебя были и другие с похожими… эм… извращениями. Каждый из них мнил себя избранным, больным, уродом или мудрецом. Но на самом деле это всего лишь вероятность, возможный путь. Первая ступенька…

- Куда?

- К тому, чтобы перестать быть человеком.

- А зачем мне переставать им быть?

- Ну, хотя бы потому, что ты уже вступил на эту стезю, и больше у тебя выбора нет. Тут, правда, есть еще один нюанс. Человек сам по себе не так уж совершенен. Ты правильно понял – в нем есть потенциал, но он буквально тонет в иллюзорном море, даже не понимая, что захлебывается и сам себя топит. Если же подумать, то он может больше. Сначала увидеть, потом понять и, наконец, сделать.

- Как, как, как? Скажи, как?

- А-а. Я-то не человек, а ты – всего лишь семя, на которое упала пара капель дождя. Абсолютно случайно, надо признать. Потому остается только довериться тому же случаю и ждать. Это я про себя. А ты, ты…попробуй сделать что-нибудь. Может быть, сможешь сделать еще несколько шагов.

- То есть вот какие советы дает мне…кто?

- Всего лишь сон, о котором ты забудешь, потому что в тебе слишком много человеческого. Пока. Потом, когда-нибудь, ты его вспомнишь.

- Эх, ладно. Раз я все забуду, давай еще по чашечке.

- Не успеем. Просыпайся, шаман. Может быть, мир родится второй раз, как и ты.

- Будь здоров! Надеюсь, свидимся еще.

- Мы видимся очень часто. Откуда, ты думаешь, я знаю про жасминовый чай?

На гору спустилась ночь. Юноша осторожно сменил положение, натянул на голову капюшон и приготовился ко сну. Спускаться с горы в темноте было опасно, а разводить костер в святом месте – боязно. Впрочем, не привыкать. Главное, что он узнал сокровенную тайну, после которой его нарекут мужчиной и охотником. Оказывается, духи живут на девяти небесах и в девяти преисподнях. Оттуда они следят за жизнью людей, помогают им, если правильно принести жертвы. А что лучше всего, слаще для тени? Правильно, живая кровь, лучше всего – врага. Еще немного, и он станет мужчиной, а потом его возьмут в набег и он украсит свой пояс отрезанными ушами этих…этих… Юноша уснул. Над его головой неторопливо взбирался на небосвод жемчужный месяц.

Рассказ из художественного проекта "Кащеевы байки"

- Всем ша! - перекрыл раскатистым басом гвалт в зале Иван Советский. Для пущего эффекта он встал и пробурил толпу пристальным, осуждающим взглядом. Остальные Иваны оглянулись на него, затихли и начали усаживаться.

– Предлагаю считать заседание открытым. Слово – главе профсоюза, почетному члену нашего товарищества, Ивану Хтоническому Абстрактному. Просим, просим! – зааплодировал, замахал руками и заголосил Иван Советский, успевая угрожающе посматривать на тех своих собратьев, кто не проявлял должного энтузиазма. Многим было тяжело уловить его ритм – когда затихать, а когда шуметь. То и дело кто-то подскакивал, бил в ладоши, смущался и садился. Почетные гости, наконец, уместили тела на сцене. Захрипел микрофон и ежегодное собрание началось.

Кащей, сидя на трибуне рядом с вещающим надтреснутым, старческим голосом Хтоническим, скучал и рассматривал заседателей. В этом году Иванов собралось неожиданно много, так, что мест хватило далеко не всем. Больше всего было Дураков, поменьше Царевичей и совсем мало Крестьянских сынов, Рыбацких сынов и прочих отпрысков почтенных профессий ручного труда. Отдельными особняками выделялись Иваны Собирательные – те, в ком нашла отражение эпоха или какой-то определенный жанр. Они традиционно были предводителями своих артелей и каждый раз являлись в полном комплекте, распределяя места согласно блокам, определенным, казалось, раз и навсегда.

Иван Советский предпочитал общество кряжистого Ивана Царского простонародного, близкого ему своей классовой сущностью, Ивана Скабрезного, вобравшего в себя суть эротического нарратива и Ивана Архаичного, диковатого, но прямодушного до крайности. С правой стороны зала на эту компанию высокомерно посматривал обрюзгший от излишеств Иван Постсоветский, которого извинительно держал под локоток Иван Царский Элитарный. За их спинами подпрыгивали от нетерпения Иваны Адаптированные, многоликие в едином теле и неразличимые до зубовного скрежета.

Посередине сидели Иваны Экзотические или не примкнувшие. Рассеянно глядел в пустоту Иван Хипповый, видимо, в ожидании халявного фуршета. Рядом с ним торчал Иван Постмодернистский, постоянно меняя свое состояние и настроение, мерцая загадочными огнями на текучем лике. Картину довершал вполне себе реально существовавший Иван Сусанин, непонятно как оказавшийся на собрании. Он испуганно озирался по сторонам и украдкой крестился, от ужаса неразборчиво матерясь в бороду.

Меланхоличное созерцание Кащея вдруг прекратилось, оборвалось и заставило прислушаться к дребезжанию Хтонического

- … таким образом, Профсоюз Иванов выдвигает Царю мертвецов следующие требования. Первое – организация демократического представительства и отмена единовластного правления. Так как его бессмертие и непобедимость не дают возможность окончательного триумфа в честной схватке, мы приняли коллективное решение применить методы гуманные, цивилизованные. Согласно волеизъявлению народа, он обязан подчиниться и самоустраниться. На время переходного периода будет организовано Временное правительство во главе с Иваном Исконным, он же Императорский, премьер-министром будет назначен … – Иван Постсоветский кивал, ободрительно показывая Хтоническому мухомор. Тот косился, сглатывал и бодро продолжал шепелявить. – Далее, мы требуем поставить каждому представителю волка серого в количестве одной штуки, царевну, в количестве от одной до трех штук, и Кащея Бессмертного для того, чтобы его посрамить. Кроме того, необходимы палаты белокаменные… - Орда Иванов Царевичей уже размахивала чьими-то отобранными портками, на которых был виден коряво намалеванный углем лозунг «За сменяемость власти!». Жертва натягивала на колени нательную рубаху, громко ругаясь и обещая отрубить всем головы.

Кащей удивленно поднял брови.

В этот самый момент раздался грозный, дикий, надрывный с присвистом и переливами боевой клич. Иван Архаичный собрал клин Иванов-Дураков, набычился, и, размахивая пудовыми кулаками, бросился в атаку через весь зал. С фланга его поддерживал Иван Советский с воплем про недопустимость буржуазного захвата власти и реставрации самодержавия. Завязалась драка. Посередине общей свалки Иван Постмодернистский начал медленно растворяться в воздухе, превращаясь в разноцветную дымку. Увидев возможность, Иван Хипповый затянулся, практически полностью вдохнув своего коллегу по профсоюзу, закашлялся, выпучил глаза, и они схлопнулись, исчезнув из пространства. На его стуле осталась корзинка с мухоморами, которую тут же запустили метким пинком через весь зал. В общей свалке никто не заметил этого, кроме Ивана Постсоветского, выхватившего из воздуха добычу. Корзинка тут же развалилась о чью-то голову, но ловкие пальцы собирательного образа 90-х все-таки смогли удержать один гриб.

Иван Сусанин широко крестился, зажмурив глаза.

Побоище набирало обороты. В сумятице боя никто не заметил, как Хтонический голодными глазами следил за мухомором, наконец вылетевшим из руки Постсоветского, прижатого к стене решительным маневром объединенных сил противника. Пока окруженное воплощение эпохи первичного накопления капитала отчаянно отбивалось от Ивана Советского, тузившего его с криками «Фабрикант! Кровопийца! Интриган!», гриб описал дугу и приземлился на трибуну. Моментально забыв о продолжении своей речи, Иван Хтонический ужом рванулся к нему и сходу проглотил, протолкнув целиком через пасть с заточенными зубами. Через мгновение его рев потряс потолок, посыпалась штукатурка. Изрыгая проклятья на протоиндоевропейском языке, Хтонический прыгнул гущу свалки.

Кащей налил себе стакан воды и осторожно скрылся за кулисами. Заседание профсоюза можно было признать успешным. На будущий год Иваны отстанут от него с подвигами и требованиями лучшей жизни, переключившись на выяснение отношений. Пришло время получать благодарности и подарки от объединения Серых волков и представительниц слета Царевен, цариц и принцесс. Наверное, испекут что-нибудь сдобное, с малиной. Кащей очень любил малину. Особенно в пирогах и с холодным молоком.

Рассказ из художественного проекта "Кащеевы байки"