Я когда-то давно приехал на работу в Мск, ну и подогнали мне "калым" помимо основной работы: сторожить недостроенную дачу, жить на ней ну и ухаживать за собакой. Собака была странная помесь алабая, как я понял, с московской сторожевой. Эдакий телёнок в бело-коричневом окрасе, высотой сантиметров в 90 ну и весом в те же цифры. Звали это чудо - Акбар.
Акбар, в общем и целом, был весьма флегматичен. Очень любил жрать, спать, срать и гулять.
Жрал он две ведерные кастрюли: одну утром, одну вечером. Срал он как бегемот, хорошо хоть в одном месте. Гулял я с ним перед едой, до того как уходить на работу. Ну и вечером, по приезду, кормил и шли гулять.
Как я уже говорил, собак был в целом флегматичен, на внешние раздражители реагировал громким утробным лаем. Один раз. Оооочень редко - два раза. Но так внушительно, что все собаки в радиусе километра, немедленно затыкались.
Одним прекрасным февральским пятничным вечером возвернулся я домой, купив по дороге пузырь водовки и немудрящей закуски. Переоделся и пошел кормить Акбарушку. Пока кобель жрал, утробно порыкивая от удовольствия и шумно пил из ведра, я убирал хавоз насранный в углу квадрата вытоптанного в снегу, путём перекидывания его через забор в овраг.
И вот Акбар трапезу закончил, я отцепил его от цепи, зацепил брезентовую шлейку, длинной метра три, сделанную из брезентовой стропы.
Свой конец стропы, по привычке, намотал на руку и медленным аллюром мы с Акбарычем выскочили со двора и потрусили за околицу - там был пустынный квадрат размерами, примерно, два на два км.
Добежав до пустыря, кобель был отпущен на побегать с поводка, а я стоял возле единственного дерева, курил, изредка, когда, Акбарыч подбегал, кидал ему палку в снег подальше и наблюдая, как Акбароид изображал подснежную торпеду, ну или крота, взрывая снежный покров, мчится к заветной цели.
Через, примерно, часа полтора, почувствовав, что замерзаю, зову Акбара, цепляю шлейку и далее флегматически изображая степенность, мы следуем в сторону родного дома.
Таково было наше расписание. Всегда. Но не в этот раз.
На часах время половина 12-го ночи. Щас приду, накачу под телеканал МТV(тогда его еще можно было смотреть), завтра выходной, ленивая стирка, уборка, готовка - так думал я.
На подходе к околице, сквозь сладкие грёзы, чувствую резкий рывок и незабываемое чувство полёта. Мордой в сугроб. С дальнейшим изображением из себя хвоста снежного удава. Не могу сказать сколько продолжалось ЭТО. Перепахал я знатно всё поле. В один момент, поняв, что больше я не двигаюсь, встаю на ноги, пытаясь одновременно выплюнуть снег из носа и рта, одновременно выковыривая его из-за шиворота, из-за пазухи, штанов, карманов и всех пустот, которые были в моей одежде.
Всё это время стояла тишина. Ночь. Темнота. И тут громогласный "гау"! И без перерыва, как пулемёт: "Гау-Гау-Гау-Гау..."
Наполовину оглушенный и ослепший от набившегося под веки снега, ощутил себе под единственным деревом на пустыре. Акбар сидел под ним и задрав свою морду вверх, с чувством, с толком, с расстановкой гавкал куда-то вверх, в темноту.
Акбар был скотиной умной, команду "Заткнись!" знал. Но тут она не сработала. Пытаясь легкими шлепками по холке привести его в чувство, ласково обнимая за бегемочью шею, наконец-то мы пришли к тому, что "Гау" начало раздаваться с частотой один раз в 20 секунд. И в перерывах между "Гау" я услышал глас сверху, из темноты не особо мощной кроны дерева:
- Убири сабака! Пашалуйста! Я сабака баюсь! Убири, друг!
На нижней ветке, метрах в трёх над землей сидел представитель наших братьев меньших из Средней Азии.
На все мои уговоры, Акбар не реагировал. Утащить я его не могу - он врос в снег и в землю, сидя тёплой волосатой жопой прямо на снегу и лениво лаял на добычу, изображавшую белку-переростка на ветке дерева.
Дальше, собсно, нечего рассказывать. Таким макаром мы дотянули до 7 утра.
В 7 утра Акбар понял, что свежатины не будет и надо возвращаться к обычной ведерной пайке сечки с салом и обрезками мяса с рынка. И ленивой трусцой поскакал в сторону дома. Я тихонько плёлся за ним на тросу, походкой деревянного столба на бетонном пасынке. Не знаю, что стало с "белкой", но когда мы уходили, он из последних сил скулил что-то из ветвей на родном наречии среднеазиатских белок-мутантов.
