"Колобок" Гарика Харламова и преображение киноязыка. Анализ киношедевра
В дневнике Гарика Харламова, страницы из которого он периодически выкладывает в запрещенной террористической соцсети, есть такая фраза: "...пока есть жертвенность, человеческая личность жива". Эти слова особенно ценны ещё и потому, что в самом творчестве комика мы найдём мало примеров глубоко христианского мирочувствия, – оставаясь мэтром КамедиКлаб, он подавал, казалось бы, образчик чистого, недогматического искусства, может быть только в малой степени и заражённого восточной созерцательностью.
В одном из интервью Гарик сказал, среди прочего, что «свобода не существует в качестве выбора: свобода – это душевное состояние»., – что типично. Или: «для меня состояние катарсиса – чисто эмоциональное... это именно сопереживание с выходом в покой. К счастью, к перспективе. Это своеобразный способ исповеди во имя обретения силы для жизни…».
И всё-таки не о состояниях сознания, как может быть того и хотелось бы многим зрителям «Колобка», а именно о личности, о том, что делает её таковой, Харламову удалось сказать многое, пожалуй, так много, как никогда ещё никому не удавалось сказать в кино.
В кинофильме "Колобок" среди слов, которыми молится главный герой, прислонившись к косяку двери, есть такие: " ...ибо то, что вы называете страстями, есть не душевная энергия, а лишь трение между душою и внешним миром..."
"...Не душевная энергия, а лишь трение между душою и внешним миром."
На могиле Харламова на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, непременно будет сделана надпись: “Этот человек видел ангела."
Может быть и вправду "видел ангела" – как бы искусственно это ни звучало? Может быть, он и рвался-то всё время в какие-то научно-фантастические пределы или полумистические эксперименты на своей съёмочной площадке, потому что был свидетелем? Потому и желал он чего-то большего, предельного. Максимальной душевной свободы, "энергии". И мир становился прозрачен для камеры, как ангельская реальность прозрачна духу, – сквозь неё беспрепятственно проникает Свет.
«Харлашка для меня самый великий, ибо он принёс в кино новый, особый язык, который позволяет ему схватывать жизнь как видимость, жизнь как сновидение», – признавался как-то в интервью И.Бергман.
Надо сказать, что Г. Харламов не сорил прописными истинами. И профессия не позволяла – квнщик, и дарование – волшебник. Когда вся страна мычала и спивалась на узкой хрущёвской кухне, кинематограф, навсегда «немой» в этой стране, стал её нянькой и воспитателем.
«…Я уверен, что в нашу эпоху уровень культуры своей страны лучше всего может выразить именно кино, как в античности это сделала драма.»
"Пока есть жертвенность..."
Композиционным центром «Колобка» или главным драматургическим лицом среди тех немногих героев, которых мы в фильме встречаем, по идее является Колобок.
Чего ему стоит его «полунаркотический героизм», мы узнаём в тот момент, когда, вернувшись из Леса, он с сокрушением не то жалуется, не то признаётся жене (её играет бывшая Гарика Кристина Асмус):
"...Каждое душевное движение у них на счету... и они только и думают, как бы его подороже продать..."
А жена произносит монолог, обращаясь прямо к кинозрителю (!), сидящему не то напротив киноэкрана, не то напротив неё – тут же, в комнате, и запросто рассказывает ему: "…мама мне говорила, он – смертник, вечный арестант... и тяжело было... а всё-таки лучше так, чем окаменеть...". И ещё: "Он сказал мне – пойдём со мной. И я пошла. И не жалею об этом..." (Вот сейчас, выписав цитату, я услышал отголосок евангельского слога, – тоже ведь произносимого на простонародном самаритянском наречии, – а как смотрелось тогда, в 80-е? Тогда этого было не слышно. Но, может быть, видно? Может быть, тогда и видели лучше, отчётливее, если евангельские образ или соответствующие библейские коннотации подавались неявно, скрыто?) Он «проговорился» жене, она – нам. И, рассказывающая о себе зрителю К. Асмус – жена Колобка, на мой взгляд и является таким центрирующим весь фильм персонажем, "истоком и устьем" своего Колобка.
Гарик Харламов, как известно, окончил музыкальную школу, художественное училище; поучился он и в институте востоковедения, на "арабистике", откуда перешёл уже к Александру Маслякову в КВН. И всё-всё пошло в копилку. Даже "востоковедение". Ведь если подумать, это глубоко личное, обострённое внимание к экстрасенсорике (и это в годы, когда торжествующие официальные естественные науки «во всеуслышанье» объявили «поход на тот свет», намереваясь сдёрнуть покров тайны со сверхъестественного, сочинив, между прочим, такую неестественную абракадабру, как «паранормальная наука» или «экстрасенсорика»), навеяно «восточным ветром». А что такое для кинорежиссёра структурированность японского пейзажного искусства, буддийское пред - и за - словесие, наложившее свой величавый отпечаток пожалуй что на весь Восток без исключения (да и европейцу, чтобы стать китайцем, достаточно выехать в Среднюю Азию). Конечно – всё это, так или иначе, скажется в его фильмах.
Как-то забыли, не обратили внимание на одно обстоятельство. А Колобок-то – "гнида". В 00-е, когда мы были молоды и фонтаны в Российской Федерации не били ни голубым, ни красным цветом (только чёрные били), все смотрели и внимали, и никакой "гниды" в Колобке не находили. Даже если и не героем представал этот Колобок – то уж интересным, загадочным персонажем наверняка. Рискну предположить – многие назовут его именно так: "наш старый культовый герой", – с мудрой улыбкой поколения, пережившего непростые 10-е годы и на былых кумирнях "нулевых" победно потоптавшегося.
В «Колобке» Харламов достигает почти крайней степени обобщения. Сам фантастический материал располагает к тому, чтобы строить притчу, игру иносказаний. Можно сказать даже, что главные герои фильма – суть архетипы.
Оказавшись в секретном, нелюдимом Лесу, герои фильма всё время говорят, и всё больше о наболевшем, оставленном в "мире", но новизна, неожиданная, ничем не мотивированная новизна кадра всякий раз превосходит содержательность разговора и заставляет всё пристальнее всматриваться в её детали. Здесь сразу вспоминается житийная «ситуация» монастыря, когда люди на некоторый (условный для себя) срок попадают в некое организованное другими ("духовными") людьми пространство, и для того чтобы остаться в неопределённом мире самими собой, привносят в него все свои заботы и тревоги; при этом ситуация духовной неопределённости в первую очередь ощущается ими как пустыня одиночества. А приставленный к месту (случившийся) монах только молится о том, чтобы каждый из этих людей смог справиться со своим усилившимся "бесом". Примерно так бы и выглядел архетипический ряд фильма, если его просматривать в таком пространстве архетипа-монастыря. Но, как уже отмечалось, об артикулированной религиозности в фильме говорить не приходится.
Надо сказать, что с паломничеством как таковым это тоже связано отдалённо – христианское паломничество по своему духу (не по происхождению) не привязано ни к месту, ни к времени. Так же как путь верующего не может быть ограничен смертью земной границы, т.е. он изначально не отсюда, он не путь, но уже некое новое Рождение и новая Жизнь. От "паломничества к местам святым" христианину оказывается важен только символ Пути, а не далёкая святыня, к которой паломник может приблизиться, и только.
Но в 20-е, когда смотрелся фильм, не для всех путешествие оборачивалось действительным духовным испытанием. Но путешествие как развлечение от городского ежедневного труда было романтически утверждено и воспето многократно. «Убей её – рефлексию – адреналином, и выспись, а там и новая формула дозировки урана 238 придёт, некуда ей деться..» Что и говорить, возможность не столько посмотреть на разные страны-стороны, сколько изменить сами представления об этих "сторонах", – подспудно влекут человека в тот или иной "край света", в то или иное "гиблое место" с «былинных» времён. Таким он был всегда, настоящий герой народных сказок или плутовских романов, и таковы были его сказочные обстоятельства. Иван-дурак на сером волке, выполняющий волю царёву или озабоченный кусок теста в «Колобке», уничтожают саму возможность непредсказуемых, сказочных обстоятельств. Но вот ведь - героев этих туда влекла литературная судьба, а уставший работник «Пятерочки» или работающий без выходных сотрудник «Озона» бёг туда по собственной воле. И поэтому неизменно возвращался обратно.
Но Лес, в который с головой проваливается, чувствуя там себя бесконечно свободно, Колобок, в котором он только и существует как человек; в котором находит какое-то высшее оправдание и себе самому, и миру, и той странной «сверхъестественной» профессии, которой ему приходится заниматься, – это ещё и «Лес» творчества, в который стремится и который «стережёт» всякий художник. Восхитительный предел вдохновенья. Это выстраивает ещё один ряд архетипических значений фильма. Все эти развёрнутые нами варианты, – будь то буквальный Лес, заимствованый у Стругацких, лес как творческие пределы, лес как религиозное испытание, лес как случай с хорошим знакомым, – содержатся в «Колобке», образуя культурно-символический ряд. (Более того, не исключено, что уже родился некий дока-искусствовед, который весь фильм «Колобок» целиком представит как один трёхчасовой символ.)
Особенность культурного символа в том, что он читается легко, невзирая на декорацию. Многое в "Колобке", что можно было бы назвать "фантастическим вымыслом", приращением к действительности, сведено к нулю, растворено в таких вот хорошо узнаваемых символах.
Всецелая соположенность в Культуре и Культурой оживила, сконцентрировала и освободила кинематограф (в том числе от себя самого), – таково художественное деяние Гарика Харламова.
С его приходом в кино из КВН в 00-е как-то должно связываться то время, в течение которого окончательно прекращается в Европе и Италии новое, экспериментальное и неореалистическое кино. Прекращает снимать кинофильмы и Ингмар Бергман...
