WladWinter
Влад Винтер. Писатель на Автор Тудей. Пишу про попаданцев, так как считаю этот жанр, несмотря на все негативные отзывы, весьма интересным и перспективным.
https://author.today/reader/570941/5507286
поставил
0 плюсов и 0 минусов
967
рейтинг
15 подписчиков
0 подписок
18 постов
3 в горячем
Тишина ЭФ ЭМ
Написал пестню. Слова - мои, музыка создана мною через нейросеть. Голос полностью нейросетевой (сам петь не умею).
У каждой песни есть история. И у этой песни тоже она есть.
Я написал ее, когда мне было 17 лет. Тогда я часто ездил на электричке из Обнинска в Москву. Два часа в поезде.
Однажды, глядя в окно, я представил, что еду по трассе где-то в Америке в 80-е годы. Еду на старом "Додже". Мелькают огоньки. Мне грустно и одиноко, и кругом тишина. Так и пришел мотив.
Прошло 20 лет, и я смог воспроизвести этот мотив с помощью новейших технологий. Такие вот дела. А вы говорите - промт, нейросеть.
У песни этой есть история, это песня моей юности.
Мне кажется, или я написал хит?
Прошу справедливой оценки!
Показать полностью
Города будут захвачены. Нам грозит нечто более страшное, чем борщевик
Пока страна зарастает борщевиком, и гектары почвы становятся непригодными для использования, опасности подвергается и последний оплот человечества - города.
И подвергают их опасности сами горожане, вернее сказать, не в меру ретивые горожанки-"садоводки".
Несколько лет назад в наших городах начали сажать растение сумах или уксусное дерево. Да, оно красивое, неприхотливое, совершенно не боится наших морозов.
Но за всеми этими достоинствами скрывается страшная правда - сумах убивает все живое! В растении содержатся вещества, которые делают почву под ним непригодной, и обычные, привычные нам и любимые растения - одуванчики, клевер, колокольчики - в этом месте перестают расти.
Еще одна ужасная особенность сумаха - растение невероятно, запредельно живучее. Оно распространяет повсюду свои семена, из которых немедленно начинают расти новые сумахи. Более того, уксусное дерево размножается не только семенами, но и корневой системой. Корни растения распространяются вокруг на десятки (!) метров, и вылезти сумах может где угодно. Например, он вполне может преодолеть асфальтовую дорогу и вырасти на другой стороне.
Когда садовод осознал, что натворил, и начал бороться с сумахом, он осознает, какого монстра пустил в свой сад. Сумах не боится никаких химикатов, выкорчевав его, вы оставляется в почве сотни и тысячи кусочков древесины - стружек, опилок , и, представьте себе, каждая из них может стать деревом! Может и непременно станет!
Так сумах захватывает почвы. Достаточно одного посаженного растения, чтобы сумах начал распространяться по округе, отравляя почву, убивая привычные наши растения.
До каких пор мы будем уродовать нашу землю инвазивными, агрессивными видами? Борщевика нам было мало?
Астанавитесь! Прекратите сажать сумах! С ним давно уже пора планомерно и быстро бороться, а не сажать.
Показать полностью
1
Я совершил научное открытие, нужна помощь в оформлении
Открытие я совершил абсолютно случайно - вероятно, так оно и бывает. Дело было так.
Я читал в Википедии статьи про планеты Солнечной системы, в частности, про Марс. Меня заинтересовал вулкан Олимп - самый крупный в системе, невероятный гигант высотой в 21 900 м и диаметром в 540 километров.
гора Олимп. Фото НАСА.
По краям Олимпа находятся отвесные стены высотой до семи километров, их прекрасно можно видеть на предложенной выше фотографии.
Вот что пишет Википедия относительно этих склонов:
"Причины образования этих гигантских обрывов пока не нашли убедительного объяснения, хотя многие склоняются к версии подмыва склонов вулкана некогда существовавшим на Марсе океаном".
Таким образом, наука не нашла убедительного объяснения этому явлению, а вот я - нашел.
Едва увидев это фото, я вспомнил, как в детстве мы с пацанами ... плавили свинец в консервных банках. Плавили, а затем жидкую массу заливали в песок, чтобы свинец застыл.
После того, как металл затвердевал, я изо всех сил дул на края свинцовой "блямбы" и вокруг этой самой блямбы образовывались точно такие же обрывы, как на фото Олимпа.
Тут же все встало на свои места.
Миллиарды лет назад Олимп извергался, лава, вытекая, попадала в песок, затвердевала. Затем за миллиарды лет ветер (а Марс славится своими пыльными бурями!), выдувал песок из-под подошвы горы, постепенно формируя те самые склоны, которые мы видим на фото, и к которым, уж конечно, никакой мифический марсианский океан не причастен.
На мой взгляд, очевидно, что моя версия абсолютно правильная и обоснованная с научной точки зрения.
В связи с этим хочу обратиться к ученым на Пикабу (а такие точно есть), с просьбой помочь оформить мое открытие в виде статьи для научного журнала.
Думаю, на Нобелевскую премию по астрономии тянет)))
Показать полностью
1
"Порноактёр: назад в СССР". "Фанэру к асмотру!"
Вот что мне ответить Михалкову? Что пишу с шести лет, начал со сказок, фантастических рассказов, стихов? В возрасте 10 лет отправлял свои «шедевры» в газету «Пионерская правда» (да, в 90-е она еще существовала, и даже неплохо себя чувствовала), в журналы «Юный техник», «Стригунок», «Клепа», «Миша»? Кое-что даже было напечатано в рубрике «Дети пробуют перо».
При этом, наша учительница литературы и русского языка Марья Валерьевна, к моему творчеству относилась скептически, и за сочинения выше «четверки» мне оценок не ставила. Зато за изложения хвалила и ставила только «пятерки». Пересказать своими словами чужое произведение, да так, чтобы оно и новыми красками заиграло, — скажу без ложной скромности, в этом я мастер. Вот только к чему этот талант можно было в мое время, время Сереги Савина, применить?
— Пишу около двух лет, Сергей Владимирович.
— А сейчас тебе сколько?
— Пятнадцать.
— Ааа! А я, ты знаешь, раньше начал этой ерундой страдать. Лет в девять написал несколько стихотворений, если можно их так называть, и отец мой отправил вирши эти поэту Александру Безыменскому. Тот похвалил. А с 27-го года, сколько, бишь, мне было… да, четырнадцать — я уже начал печататься. Ты не публиковался еще нигде?
— Нет, Сергей Владимирович.
Михалков искоса смотрит на меня и серьезным тоном говорит:
— А пора бы. Знаешь, басня твоя мне понравилась, я бы мог попробовать ее предложить редколлегии «Мурзилки». Глядишь, и тиснут. Рукопись у тебя при себе?
Я мысленно хвалю себя за предусмотрительность.
— Конечно, Сергей Владимирович.
Вынимаю из кармана и протягиваю Михалкову тетрадный листок, на котором аккуратным почерком записана басня «Дым без огня». Сверху выведено имя автора: «Денис Матвеев». Снизу — дата и место написания. 1974-й год, «Орленок».
Михалков берет листок. Мы медленно идем по аллее. Бураков и Зина уже скрылись за поворотом.
— «Дым без огня», — читает Сергей Владимирович. — Недурственное название. И насчет рифм я погорячился. Очень даже неплохие рифмы. А главное, мысль зрелая, недетская. О клевете, о том, как легко повесить ярлык и как трудно его снять.
Поэт вдруг останавливается, смотрит на меня и говорит внушительно так, по-учительски:
— Мне, Денис, нравятся талантливые дети. У меня сыновья Андрей и Никита тоже талантливыми были в твоем возрасте. Я чувствую талант и в тебе. Пусть сырой, но все же.
Он снова шагает вперед, и я спешу за ним. Говорите, говорите, Сергей Владимирович, лейте бальзам на авторскую душу!
Однако липовая аллея кончается и мы упираемся в корпус «Звездного». На ступенях с нетерпением ждут Бураков и красавица Зиночка.
— Сергей Владимирович, обед! — кричит директор.
Михалков вынимает из кармана позолоченную шариковую ручку, быстрым движением отрывает от листочка с басней небольшой чистый кусок и что-то на нем пишет.
— Держи.
Он протягивает мне бумажку.
— Позвонишь, как будешь в Москве. Сообщу, как обстоят дела с «Мурзилкой».
— Спасибо вам огромное, Сергей Владимирович! — искренне говорю я.
— Да пока не за что. До свидания, Денис.
Он уходит. Я смотрю на клочок бумаги. Там — номер телефона и размашистый автограф: СМихалков.
Сергей Владимирович с директором и секретаршей Зиночкой, заманчиво покачивающей бедрами, исчезают за стеклянными дверями «Звездного».
В ушах все еще звенит голос поэта: «Позвонишь, как будешь в Москве». Я бережно прячу бумажку в нагрудный карман, застегиваю пуговицу.
Возвращаюсь в реальность и вспоминаю, что обед сейчас не только у Михалкова, но и у меня. При мысли о еде в животе начинает урчать — молодой организм требует питания.
Спешу в столовую. Пионеры уже за столами. В воздухе — аппетитный запах супа-харчо, куриных котлет, гречки с подливой. Замечаю Михалкова, Зиночку и директора Буракова. К моему удивлению, они сидят за столом вместе с вожатыми, едят ту же еду, что и пионеры.
Помнится, в мою школу в 90-е годы приехал директор завода, много лет назад эту самую школу окончивший. Так высокому гостю накрыли в столовой отдельный стол с разносолами. Ученики, давясь пшенной кашей, узнали много нового о вкусной и здоровой пище. Правда, в теории.
Здесь, в Советском Союзе, похоже, не так.
Подгоняемый голодом, спешу к столу своего отряда. Плюхаюсь на стул рядом с Колькой Ларионовым, подвигаю тарелку супа и начинаю есть.
Рыжий что-то бубнит мне на ухо, но я не слушаю: сейчас мое тело жаждет только одного — еды.
Отправляю в рот последнюю ложку гречневой каши, запиваю обед стаканом грушевого насыщенного компота. Хорошо—то как!
Половина пионеров уже покинули столовую. Испарились и вожатые, и Михалков с компанией. За столом десятого отряда со мной сидят лишь несколько девчонок во главе с победительницей конкурса Олей Синявиной.
— Матвеев! — окликает меня наша «Скарлетт».
Отвлекаюсь от компота.
— Чего тебе?
Она явно удивлена моему грубоватому тону. Ну, пусть привыкает. Дениска Матвеев немножко изменился.
— А о чем ты с Михалковым беседовал?
Вопрос вполне ожидаемый. Оля и остальные девчонки смотрят на меня во все глаза.
— Он пообещал похлопотать, чтобы меня взяли в космонавты, — как ни в чем ни бывало отвечаю я.
Девчонки смеются. Синявина белеет от злости:
— Ну, не хочешь говорить, и не говори! Подумаешь!
Я усмехаюсь и принимаюсь собирать со стола посуду. Вдруг подскакивает Владилен Львович.
— Вы чего расселись? Быстрее доедайте свою кашу! Забыли про ПЧМ?
ПЧМ в «Орленке» — это Полтора Часа Молчания. Аналог детсадовского «тихого часа», только пионерам не нужно спать — надо просто тихо сидеть в своих комнатах и заниматься чем-то спокойным, нешумным.
Я отношу посуду и направляюсь к выходу из столовки. Оля Синявина с подружками идут за мной, вполголоса переговариваясь. Я догадываюсь, кому девчонки перемывают косточки, но — мне совершенно все равно. У меня в кармане лежит телефон Михалкова.
Комната 217 встречает гробовой тишиной. В воздухе витают страх и ненависть. Понятно, ночной инцидент с пастой еще не забыт. Ребята лежат и сидят на кроватях. Кто-то делает вид, что спит, кто-то считает мух на потолке, закинув ногу на ногу. Колька Ларионов читает — надо полагать, Крапивина. Леня Рыльцов и Сергей Зябликов играют в карты.
Анастас Швабрин и Погосян стоят у раковины. Что-то тихо обсуждают. Когда я захожу в комнату, замолкают. На физиономии Швабрина появляется глумливая ухмылка:
— Привет дефективному! Слыхали, ты теперь у нас не только юнкор, но и поэт, а, Матвеев?
Не ответить — наверняка пристанет. Но и ответить нужно так, чтобы не пристал.
— Ага, — отзываюсь я и, как ни странно, этого оказывается достаточно. Швабрина такая прямота обескураживает, и он направляется к своей кровати. Ясно, что отстал ненадолго. Нужно быть начеку.
Только я залезаю на второй ярус, надеясь часок отдохнуть раз уж здесь так заведено, как раздается негромкий стук в дверь комнаты и девичий голос:
— Денис! Денис Матвеев!
Катя Бакадзе!
— Входи, красавица, — орет Швабрин. — Я как раз трусы ищу!
Парни охотно ржут — даже Колька.
«Какое ж ты животное, Анастас», — думаю я. Спрыгиваю с кровати, по быстрому надеваю штаны и рубашку. Вынимаю из-под подушки фонарик.
— Постой, Дениска, — орет Ларионов. — Я сегодня ночью собирался читать!
— Вот сам у нее и попросишь, — отзываюсь я.
Выхожу, плотно закрываю дверь, чтобы Катя не видела беснования пораженных пубертатом ребят.
— Держи.
Она берет фонарик, но не уходит. Стоит и смотрит на меня.
— Спасибо тебе, Катя, за фонарик, — говорю неловко. Как ни крути, а мне еще тяжеловато с подростками общаться, тем более, с девчонками.
— Не скажешь, что тебе Сергей Владимирович сказал?
Вот дался же им этот разговор с Михалковым! Ну, поговорил человек с классиком детской литературы, обсудил важные дела. Что ту такого?
Однако Катя девчонка симпатичная и не жадная. Фонариком вот делится. Кто знает, может сей прибор мне еще понадобится.
— Он мою басню редколлегии «Мурзилки» предложить собирается, — признаюсь я. — Может, и опубликуют.
— Ничего себе! — восклицает Катя. В ее глазах – искренняя радость за меня, ни капли зависти. — Поздравляю, Денис! Буду следить за номерами в библиотеке.
Она улыбается мне и уходит, размахивая фонариком.
Я возвращаюсь в комнату.
— Ну как, перепало дефективному? — скалится Анастас.
Под смех ребят я залезаю на второй ярус, стараясь не разбудить спящего соседа — молчаливого крепкого парнишку по фамилии Гурин.
Укрываюсь, переворачиваюсь на бок. Внутри все кипит от ненависти к Швабрину, но я намерен сдерживаться — как я уже говорил, проблемы мне ни к чему.
Несмотря на открытое настежь окно в комнате душно. Жара постепенно делает свое дело: разморенные ребята один за другим засыпают.
А мне уже не спится. Вспоминаю службу в армии. Забрали меня сразу после института, в 2002 году. Мать переживала, даже откосить меня каким-то образом пыталась, болезни несуществующие придумывала, но не вышло. Впрочем, времена уже были относительно спокойные — основная фаза Второй Чеченской кампании завершилась два года назад. На Кавказе по сравнению с 90-ми была тишь да гладь.
И вот оказался я в казарме. С виду – субтильный парнишка, никак не скажешь, что боксер. Опять же, высшее образование, историк, книги какие-то читает, что-то в блокнотике строчит.
Днем все спокойно было, а ночью заваливаются к нам, духам, «дедушки». Черномазенькие какие-то, хрен поймешь, кто по национальности. Чеченцев и дагестанцев тогда не призывали, но остальных — сколько угодно.
— Фанэру ка смотру, духи! — орут.
Ребята выстроились вдоль коек. Восемнадцатилетние или двадцатитрехлетние после института; худые мальчишки с острыми кадыками или коренастые крепкие парнишки — все одно, никакой разницы. Сейчас это — испуганные, не способные дать отпор желторотики.
В общем, начали «дедушки» «смотр фанеры». Одному парню с локтя в грудную клетку зарядили — упал между кроватей, захрипел. Второй «дух» выдержал удар, но что толку: тут же получил в лицо и рухнул, заливая пол кровью.
Скоро и до меня доберутся. Я понимаю, что так просто я фанеру этим звездорасам не подставлю. А, раз я для себя уже все решил, то тогда чего время тянуть? Больше тяну — больше избитых пацанов.
— Эй, парни, — вышел из строя. — А вы знаете, что неуставные отношения – это тяжкая уголовная статья?
У «дедушек» от удивления глаза полезли на лоб.
— Ти посмотри, какой смэлий дух, — усмехнулся самый здоровый. — Без очэрэди на смотр лезет. Ну, харашо, раз так просишь!
«Дедушка» вразвалочку направился ко мне, закатывая рукава. Я принял боксерскую стойку. Дружки «деда» начали ржать:
— Ти пасматри, Ариф! Дух у нас баксер! Тайсон!
Ариф пёр на меня, как бык. Силы много, а ума нет.
Тяжелый кулачище «деда» описал дугу, чтобы врезаться мне точно в висок. Шажок в сторону, уклонение — все по учебнику. И вот он, — красавец-апперкот.
Ариф упал на пол, как подкошенное деревце. На секунду я даже подумал, что убил его — уж очень беспилотно рухнуло тело.
Как только главный «дедушка» отрубился, кто-то из парней-желторотиков набрался смелости и крикнул:
— Мочи их, ребята!
Через секунду два оставшихся «деда» валялись на полу, харкая кровью и извиваясь под ударами.
Ариф и его дружки долго еще лечились в госпитале. Один вроде как стал овощем. Командир части, узнав, как все случилось, спустил дело на тормозах — спасибо ему за это.
ПЧМ подходит к концу. Я переворачиваюсь со спины на бок, смотрю вниз. Кто-то из ребят еще спит, кто-то уже покемарил и ждет горна.
Жаль, не удалось вздремнуть. Армия, дедовщина… Я — подросток, но только с виду, внутри же, как говорил Дракула в фильме Копполы, «полон дурных воспоминаний». И эти воспоминания порой не дают спать.
— Подъем! — раздается в коридоре. Затем звучит горн.
Спускаюсь с кровати, надеваю шорты, рубашку. Бережно повязываю на шею красный галстук.
— Готов, Денис? — подходит Колька.
— Всегда готов, — отзываюсь я.
Вместе с Ларионовым спускаемся на первый этаж и направляемся к выходу из «Звездного». Там, на ступенях, уже собирается десятый отряд.
— Ребята, сегодня у нас экскурсия в Дом авиации и космонавтики, — официальным тоном сообщает Анна Андреевна. — Прошу вас не отставать, не шуметь в пути и, тем более, на месте.
Для похода вожатая принарядилась. Надела оранжевую короткую юбочку, белую блузку, удачно подчеркивающую весьма объемную грудь Анны. На шею вожатая повязала галстук, но не красного, а голубого, «орлятского» цвета.
Владилен Львович одет в голубую рубаху с логотипом «Орленка» (юный будёновец, смотрящий вдаль), а также в синие штаны, похожие на джинсы, но джинсами я бы их все же не назвал.
Но вот, наконец, все пионеры в сборе: последней приходит краснолицая толстушка Зоя Говорова. Пока Владилен отсчитывает Зою за опоздание, та лишь заспанно хлопает глазами — сразу видно, как сильно хочет тащиться на экскурсию. Честно сказать, я ее понимаю.
Спускаемся со ступенек на террасу и колонной вслед за вожатыми идем по заасфальтированным дорожкам «Орленка» мимо клумб, фонтанов и цветущих акаций. Рядом со мной неожиданно пристраивается Оля Синявина. Идет, гордо выпрямив спину, но нет-нет, да и посмотрит на меня искоса. Наконец, не выдерживает:
— Матвеев.
Отвлекаюсь от созерцания клумб и фонтанов.
— Да?
— А мне Катя Бакадзе рассказала, о чем ты с Михалковым беседовал.
Ну, конечно! Еще бы девчонка не поделилась «секретной информацией» со своей подружкой. Это был бы нонсенс. Молча пожимаю плечами.
— Подумаешь, «Мурзилка»! — говорит она звенящим от зависти голосом. — Журнал для самых маленьких! Вот если бы в «Пионер» или в ленинградский «Костер» твою басню Сергей Владимирович предложил.
Здесь она либо ошибается, либо лукавит. Публикация в «Мурзилке» всегда ценилась гораздо выше, чем в «Пионере» или «Костре». В «Мурзилку» всегда было значительно сложнее прорваться, там печатали мастодонтов детской литературы.
— Еще не факт, что напечатают, — говорю я, чтобы ей стало легче. Не люблю, когда мне завидуют.
Оля фыркает, однако я ловлю на себе ее долгий, оценивающий взгляд.
— А ты изменился, Матвеев, — говорит она, щуря красивые глазки.
— Правда? — притворно удивляюсь я. — Может, это потому, что я чуть не утонул?
— Может быть, — отвечает она задумчиво и, наконец, замолкает.
Очевидно, теперь я для этой начинающей журналисточки — загадка. Из краснеющего и заикающегося в ее присутствии тихони, превратился в парня, уверенно читающего стихи собственного сочинения перед классиком советской литературы. Нет сомнений, Оля Синявина любит разгадывать загадки, так что мне нужно быть начеку.
Ну, а вот и Дом авиации и космонавтики «Орленка», или, сокращенно — ДАК. Это — приземистое двухэтажное здание из стекла и бетона, стоящее на пригорке в окружении изумительно красивого леса. К зданию ведут белые дорожки-ступеньки, вдоль которых — постриженные кусты, клумбы и газоны. Здесь зелено, чисто и невероятно красиво — как и везде в «Орленке».
Поднимаемся по ступеням. Владилен Львович, обернувшись, предупреждает:
— Внутри не шуметь и ничего не трогать!
Нас встречает экскурсовод Александра Степановна — немолодая женщина в классическом костюме и в длинной юбке. Чем-то она напоминает мне Долорес Амбридж, но, в отличие от мерзкой тетки из Гарри Поттера, Анна Степановна — явно приветливая и добрая женщина, которая любит детей и свое дело.
— Добро пожаловать в Дом авиации и космонавтики, дорогие дети! — нараспев начинает экскурсовод. — Наш Дом еще совсем новый, и открыт он был в 1969 году при участии Героя Советского Союза, космонавта Алексея Архиповича Леонова.
Дорогие читатели и коллеги-писатели! Поддержите начинание скромного и независимого автора, не имеющего блата и бюджетов на продвижение! Читайте мою книгу здесь, проявляйте любую активность: https://author.today/reader/570941/5507286
Показать полностью
"Порноактёр: назад в СССР". Высокий гость в "Орленке"
Летний театр «Орленка» — это открытая эстрада под высоким деревянным навесом, с рядами скамеек, утопающих в зелени. К трем часам дня здесь уже не протолкнуться. Собрались пионеры не только из «Звездного», но и из «Стремительного», «Штормового» и «Комсомольского». Здесь же — вожатые, педагоги. Воздух гудит от возбужденных голосов.
Пионерки.
На деревянном настиле эстрады — несколько стульев, стол. На стол стоит графин с водой, а рядом – небольшая трибуна с микрофоном. В импровизированном «президиуме» сидят самые авторитетные вожатые, наших Владилена и Анны там нет. Во главе этой пестрой компании — моложавый мужчина в строгом костюме и при галстуке. Но это не Михалков. Автора «Дяди Степы» пока не видно.
Наш, десятый, «журналистский» отряд удостоился чести сидеть в первом ряду. Я оказался на краю, рядом с Колькой. Оля Синявина устроилась в центре, положив на голые загорелые коленки красивый кожаный блокнот и новенькую автоматическую ручку. Эффектно выглядит наша Йоханссон, хоть сейчас на Первый канал.
Слово берет вожатая из президиума. Невысокая, толстая и не очень симпатичная девица лет двадцати пяти. С нашей Анечкой Андреевной эту «Новодворскую» не сравнить.
— Дорогие товарищи! — зычно начинает девица. — Позвольте пригласить к этой трибуне Юрия Васильевича Буракова, директора лагеря «Орленок»!
Раздаются бурные, продолжительные аплодисменты. Моложавый мужчина в костюме встает, поправляет галстук, и отдав рукой салют «Новодворской» шагает к трибуне.
— Спасибо, Оля, — улыбается он. Голос у Буракова мягкий, приятный. — Дорогие ребята! Очередная смена в нашем любимом всероссийском детском лагере «Орленок» приближается к завершению! Через несколько дней вы все отправитесь по домам, неся в сердцах тепло Черного моря, а главное, пламя ленинской дружбы и товарищества, которое передали вам наши замечательные вожатые! Уверен, это пламя никогда не погаснет в вас, а вы никогда не забудете эти прекрасные дни в «Орленке»!
Сколько было чудесных событий, сколько походов, сколько игр, сколько встреч! Сегодня — еще одна запоминающаяся встреча – с замечательным детским поэтом и писателем, соавтором Государственного гимна СССР, Сергеем Владимировичем Михалковым! Попросим!
Раздаются аплодисменты и радостные крики.
— Лучше бы Крапивин был, — шипит мне на ухо Колька.
Откуда-то сзади на эстраду неторопливо поднимается высокий — не ниже 188 сантиметров ростом — пожилой мужчина с усами и в очках. На мгновение мне кажется, что я вижу Никиту Сергеевича, режиссера «Утомленных солнцем-2» — тот же прищур, та же линия подбородка. Но нет, это отец Никиты. В настоящий момент Сергею Владимировичу шестьдесят один год, он живой классик детской литературы, он лауреат всевозможных премий, обласканный властью.
Сергей Владимирович Михалков в гостях у пионеров.
Для своего возраста Михалков выглядит превосходно. Не седовласый старец из моих прошлых воспоминаний, а мужчина в расцвете сил. Костюм сидит безупречно, осанка прямая, военная выправка (не зря он служил военным корреспондентом). Лицо умное, внимательное, с легкой, чуть усталой улыбкой.
Поэта сопровождает стройная красивая брюнетка, внешне напомнившая мне американскую актрису Энн Хэтэуэй. Надо полагать, секретарша.
— Добро пожаловать, дорогой Сергей Владимирович! — приветствует Бураков.
Поэт и директор лагеря пожимают друг другу руки. Михалков что-то шепчет на ухо своей спутнице и шагает к трибуне.
— Товарищи дети! — откашлявшись, начинает классик. — Разрешите поблагодарить вас всех за возможность выступить в таком прекрасном месте, как «Орленок!». Вдохните воздух полной грудью! Чувствуете? Это запах моря! После Москвы, после рабочего кабинета, поверьте, нет ничего приятнее, чем оказаться здесь. Так что спасибо вам и лично директору лагеря Юрию Васильевичу Буракову за приглашение.
Поэт выступает долго, и, на мой взгляд, выступление его довольно скучное. Михалков уделяет слишком много внимания роли партии и лично Владимира Ильича Ленина в счастливом детстве каждого советского школьника. Лучше бы своим красивым, густым и хорошо поставленным голосом Сергей Владимирович прочел ребятам «Дядю Степу».
Вместо «Дяди Степы» Михалков завершает свою речь четверостишием:
— Готовься в дорогу на долгие годы,
Бери с коммунистов пример,
Работай, учись и живи для народа,
Советской страны пионер!
Сергей Владимирович пожимает руку директору лагеря и садится на заготовленное для гостя кресло рядом с графином. Красивая секретарша тут же наполняет водой стакан и подает Михалкову. Тот пьет, вытирает платком шею.
Оля «Новодворская» снова выскакивает к трибуне.
— Спасибо товарищу Михалкову за прекрасное выступление!
Пионеры аплодируют, не жалея ладоней.
— А теперь, дорогие друзья, самое интересное, — говорит «Новодворская». — Каждый из вас имеет возможность задать Сергею Владимировичу вопрос.
Тут же в воздух взлетает несколько рук. Первой слово получает незнакомая мне девочка с двумя косичками и вздернутым носом.
— Сергей Владимирович, а как вы придумали дядю Степу?
Голос у девочки напоминает голос какого-то мультяшного персонажа.
Михалков привычно начинает рассказывать историю, которую, наверное, рассказывал тысячу раз. Мой взгляд скользит по рядам, выискивая знакомые лица. Анна Андреевна и Владилен Львович сидят порознь, в дальнем ряду. Анна что-то записывает в блокноте, Владилен смотрит на сцену с напускным вниманием.
Оля Синявина нервно теребит край своей белой блузки. Ее рука то взмывает вверх, то опускается. Нервничает наша Скарлетт.
Вопросы льются рекой, Михалков лениво на них отвечает. «Ваше любимое стихотворение?». «Трудно ли писать для детей?». «Правда ли, что вы работали над гимном с самим товарищем Сталиным?» (на этот вопрос Михалков ответил уклончиво, и филигранно перевел тему на необходимость читать книги Владимира Ильича Ленина).
Но вот настает момент нашей «Скарлетт».
— Оля Синявина, — объявляет «Новодворская». — Сергей Владимирович, обратите внимание: Оля — юнкор московской молодежной газеты «На смену!», она член нашего десятого, юнкоровского отряда, ее заметка была опубликована в «Пионерской правде»!
Михалков с интересом смотрит на Синявину, поправляет очки и улыбаясь, говорит:
— Что ж, послушаем юнкора!
Оля краснеет от волнения, поправляет хвост и с гордо поднятой головой идет к микрофону.
— Сергей Владимирович, — голос Синявиной четкий и звонкий. Журналистский такой голосок. — Вы в своих стихах часто обращаетесь к теме справедливости, чести, товарищества. Как вы считаете, может ли современная детская литература, в эпоху научно-технического прогресса и космических полетов, воспитывать в пионерах те же высокие моральные качества, что и литература, скажем, тридцатых или сороковых годов? Не устарели ли эти понятия?
И вопрос, и та уверенность, с которой Оля его задала, очевидно, произвели на всех впечатление. По рядам идет одобрительный гул. Директор Бураков гордо кивает — мол, вот какие у нас в «Орленке» воспитанники, полюбуйтесь, Сергей Владимирович.
Михалков на секунду задумывается, затем дает очень туманный ответ о вечных ценностях, смысл которого в общих чертах сводится к тому, что техника — это все-таки всего лишь инструмент, а душа человека важнее.
Оля тщательно записывает каждое слово поэта в блокнотик. Ее голова склонена, светлая прядка норовит попасть в глаза, и Синявина сдувает ее, что выглядит очень мило.
Сергей Владимирович заканчивает с ответом. Оля, сияя, возвращается на место. Девчонка явно уверена в победе, в ее глазах легко читается: «Приз мой!».
Уверенность Оли крепнет после последующих вопросов — скучных, не интересных. Михалков явно устал, отвечает невпопад, отпивает воду из стакана и посматривает на часы.
И вот в этот момент я и поднимаю руку.
«Новодворская», уже собиравшаяся завершать встречу, объявляет:
— А теперь дадим слово юнкору Денису Матвееву, десятый отряд. Я думаю, это будет последний вопрос, так, Юрий Васильевич?
Бураков кивает.
Я встаю. Ноги немного дрожат — во-первых, сказывается волнение подросткового тела. Во-вторых, придуманный мною накануне план уже не кажется столь безупречным.
— Удачи! — бросает мне вслед Колька.
Беру в руки микрофон.
— Сергей Владимирович, в первую очередь, хочу поблагодарить вас за ваше замечательное творчество, за то, что подарили нам детство. Я долго думал над вопросом, который я хочу вам задать, но затем решил, что мои коллеги-юнкоры, прежде всего, очень талантливая Оля Синявина сделают это лучше меня. Я же хочу попросить у вас, Сергей Владимирович, разрешения прочесть стихотворение, которое я сочинил вчера ночью перед вашим визитом.
Позади меня воцаряется мертвая тишина. Кажется, даже мельтешащие в небе чайки на мгновение замолкают. Вожатые в президиуме выпучивают глаза от удивления, директор Бураков замирает с каменным лицом. Оля «Новодворская» усмехается: вот нахал! А вот секретарша Михалкова смотрит на меня с явным интересом. Как и сам поэт.
Сергей Владимирович улыбается, медленно снимает очки, протирает их шелковым носовым платком. Его лицо приобретает снисходительное, ироничное выражение. Он смотрит на меня долго, внимательно, будто пытаясь разглядеть кого-то за этим мальчишеским лицом. А затем говорит:
— А что, читайте, молодой человек! Порадуйте нас всех своим шедевром!
Ободренный классиком, я громко произношу название:
— Дым без огня. Басня.
И начинаю читать:
Нет ничего гнуснее Лжи, –
Но то, что это Ложь, – попробуй докажи!
Прошёл по лесу слух, что будто Заяц – вор.
(Что он украл – не ясно до сих пор!)
Напрасно Заяц наш пытался оправдаться:
«Что я украл? Когда и у кого?
Всё это ложь! Вы разберитесь, братцы!»
Никто не захотел за экспертизу браться –
У всех хватало дела своего…
Косой дошёл до Льва. Тот, видно, был не в духе,
В пол-уха выслушал Косого и сказал:
«Уж лучше ты признайся, Лопоухий,
Когда не крал, то что без спросу взял?»
И где теперь ни появись Зайчишка,
Все говорят: «Ну, как дела, Воришка?».
Эту басню Сергея Владимировича Михалкова я выучил наизусть в шестом классе. Помню, моя учительница литературы Мария Валерьевна еще усмехнулась скептически: «А не перерос ли ты, Савин, басни Михалкова? Не пора ли других поэтов учить?». Тем не менее, «пятерку» она мне поставила.
И еще: я отлично запомнил, что в конце басни «Дым без огня» стояла в скобочках дата написания — (1980-й год).
В летнем театре повисает тишина. Михалков выглядит крайне удивленным, директор Бураков неловко улыбается: дескать, простите за парня-графомана.
— А что, недурно, молодой человек, весьма недурно, — говорит Сергей Владимирович. — Как говорите, ваше имя?
— Сер… Денис Матвеев, Сергей Владимирович, — отвечаю я, чуть не дав маху.
— Басня весьма неплохая, Денис, — поэт поправляет очки. — Для твоего возраста, конечно. Рифмы слабые, и, в целом, стихи ученические. Однако талант чувствуется, несомненно. Знаешь, что. Ты подойди ко мне после встречи…
— Обязательно, Сергей Владимирович!
Я сажусь на свое место, стараясь не смотреть на ребят и вожатых десятого отряда. Тем не менее, замечаю краем взгляда: Оля Синявина смотрит с завистью. Да, конкурс вопросов она, очевидно, выиграла, но я, похоже, выиграл гораздо больше.
В отличие от Оли и других ребят, я нахожусь в чужом мире и в чужом теле. Мне необходимо осваиваться, искать какие-то новые возможности. Вдруг знакомство с Михалковым мне как-то поможет в моей новой жизни? Ничего исключать нельзя.
— Ну ты даешь, Дениска! — восхищенно шепчет мне на ухо Ларионов. — Не знал, что ты стихи сочиняешь.
К трибуне подскакивает «Новодворская».
— Вот наша встреча и подошла к концу, — сообщает она. — Теперь мы попросим Сергея Владимировича определить лучший вопрос, заданный пионерами.
Михалков, который о чем-то шептался со своей помощницей, отвлекается.
— Лучший вопрос, говорите? А вот девочка, — он указывает рукой на Синявину. — Ее вопрос был глубоким и актуальным. Парнишка, — он смотрит на меня. — хорошую басню сочинил. Но басня — это немного из другой оперы.
Оля сияет как новогодняя ель и бросает на меня торжествующий взгляд. Радуйся, радуйся, Оля, своей публикации в стенгазете «Звездного»! А мне еще с Михалковым беседа предстоит. Тет-а-тет.
Директор Бураков объявляет встречу закрытой. Пионеры начинают расходиться: поэзия-поэзией, а обед по расписанию. Несколько девчонок, в том числе, Катя Бакадзе, собираются вокруг Синявиной.
— Какая ты молодец, Олечка!
— Как ты здорово выступила!
Оля слушает, ее симпатичные ушки пылают. Краем глаза замечаю, что Синявина все посматривает на меня, но мне не до ликующих юнкорок — я внимательно наблюдаю за Михалковым.
Сергей Владимирович в компании своей красавицы секретарши о чем-то спокойно беседует с Бураковым.
— Матвеев!
Оглядываюсь. Анна Андреевна подходит ко мне: на ее красивом лице ясно отражается желание быть строгой с нашкодившим пионером. При этом, пухлые губы готовы расплыться в улыбке.
— Денис, ну ты и начудил. Зайчишка-Воришка! Как вообще тебе такое в голову пришло? Но, надо признать, это было смело. Хотя в следующий раз, может, стоит посоветоваться с вожатым?
— Да, Анна Андреевна, — покорно отвечаю я, опустив глаза и косясь на бедра вожатой. Юбочка такая короткая, что невозможно не думать о том, что под ней.
За разглядыванием Анны Андреевны я едва не упускаю Михалкова! В последний момент замечаю, как поэт спускается с эстрады в компании директора лагеря и своей неизменной спутницы.
— Извиняюсь, Анна Андреевна, — бормочу я и бросаюсь за троицей.
Догоняю их в липовой аллее, ведущей к главному корпусу «Звездного».
— Сергей Владимирович!
Михалков оборачивается.
— Вы сказали подойти к вам после встречи, — запыхавшись, заявляю я.
Директор смотрит неприязненно, как на надоедливую муху, но, откровенно сказать, Бураков для меня — ноль без палочки. Смена в «Орленке» закончится, и я скажу ему «пока!».
— Да-да, — усмехается Михалков. — Юрий Васильевич, вы с Зиночкой идите вперед, мы с молодым человеком немного пройдемся. Я вас догоню.
Поэт замедляет шаг. Директор устремляется вперед по аллее вместе с красивой Зиной, и я не думаю, что Бураков имеет что-то против такого коленкора.
Подумать только, я иду рядом с самим Сергеем Михалковым, легендой советской детской литературы! Душная порностудия Splashes of love в Текстильщиках; режиссер Икс-Зибит, он же Олег Гопко, кричащий: «Ритмичнее двигайтесь, ритмичнее!»; раскинувшаяся на постели, притворно стонущая Алиса Зятько — со мною ли все это было? И, интересно, что сказал бы Сергей Владимирович, если бы я сейчас обо всем этом ему поведал? О нашем счастливом будущем?
Михалков идет молча, глядя прямо перед собой. Высокий, прямой, строгий. Его взгляд словно пронзает будущее. Мне неловко, я не решаюсь первым заговорить с классиком. Сергей Владимирович, тонкий детский психолог, это, похоже, понимает.
— Ну-с, юный баснописец, — говорит он задумчиво. — Из какого города будешь?
— Из Москвы, Сергей Владимирович.
— Москва большая…
— Новые Черемушки.
«Спасибо, память Дениски», — мысленно вздыхаю я. Информация поступает вовремя, хоть и скупо.
— Окраина, — вздыхает поэт. — Но район хороший, с историей.
«Да уж это не ваша с Никитой Тверская улица», — думаю я.
— Так ты… Прости, запамятовал, как тебя зовут?
— Денис Матвеев.
— Вот, кстати, у друга моего, Витьки Драгунского, ныне покойного, тоже сынок Дениска — паскудник редкостный, — некстати вспоминает Сергей Владимирович. — Так ты давно пишешь, Денис?
Читать продолжение моей книги можно здесь: https://author.today/reader/570941/5507286
Показать полностью
2
"Порноактёр: назад в СССР". Намазывание зубной пастой
В комнате 217 царит оживление. Парни чистят зубы над раковиной в углу, о чем-то болтают. Анастас Швабрин с длинным носатым парнишкой, похожим на армянина, затеяли помериться силами в борьбе на руках, называемой иностранным словом армрестлинг. Швабрин выигрывает раз за разом.
Пионервожатые.
Через толпу мальчишек я проталкиваюсь к своей кровати, скидываю шорты и рубаху и забираюсь на второй ярус. Залезаю под одеяло, ощущая приятную прохладу простыни.
Мое тело, хоть и помолодевшее сразу почти на тридцать лет, притомилось за день и настоятельно требует отдыха: оно и неудивительно, столько новых впечатлений сразу. Я, по сути дела, стал другим человеком. Не каждый день переживаешь такой экзистенциальный опыт.
Я уже знаю: в комнате 217 живут всего двое ребят из десятого, «юнкоровского» отряда — я и Колька Ларионов. Остальные мои соседи — сборная солянка из разных отрядов лагеря «Звездный». Почему так сделало руководство лагеря — мне неведомо. Может, хотели, чтобы «книжные» мальчики повлияли на таких, как Швабрин. Кстати, Анастас попал в «Орленок» за отличные успехи в толкании ярда. Спортсмен, мать его за ногу. Длинный армянин по фамилии Погосян представляет 12-й отряд, в который входят только его земляки и землячки. Армянские пионеры прибыли отдохнуть на море за большие заслуги в изучении марксизма-ленинизма.
Другие ребята также в чем-то отличились – тут и юные спортсмены, и юные техники, и юные натуралисты, и участники творческой самодеятельности. Судя по всему, хорошие ребятки, только очень шумные.
Я прикрываю глаза, ожидая, когда же, наконец, мои соседи успокоятся.
К моему счастью, где-то на этаже раздается зычное: «Отбой!» и свет гаснет. Запоздавшие пионеры спешат забраться в свои постели, потому что в коридоре уже слышны тяжелые шаги.
Входит Владилен Львович. Осматривает помещение усталым взглядом.
— Все улеглись?
— Все! — нестройно отзываются ребята.
— Тогда спокойной ночи! И смотрите у меня!
Вожатый выходит и, судя по шагам в коридоре, продолжает свой обход.
Я лежу на спине, закинув руки за голову. Только сейчас, в относительной тишине и темноте до меня, наконец, в полной мере доходит что со мной случилось. Я УМЕР и ПЕРЕРОДИЛСЯ! Переродился в чужом теле, - теле пацана-пионера пятнадцати лет от роду. На дворе – 1974-й год, самый разгар так называемой эпохи застоя, начавшейся с момента прихода к власти Леонида Ильича Брежнева и завершившегося Перестройкой Михаила Сергеевича Горбачева по кличке «Меченый».
Радость на грани детского восторга, когда хочется скакать на одной ноге и кричать, как оглашенный, переполняет меня. Я не просто воскрес из мертвых, я получил второй шанс. Я здоров, молод, нахожусь в безопасном, сытом месте, в эпохе, которую многие в моем старом мире вспоминали с ностальгией.
С другой стороны, в душе моей есть место и для тревоги. В самом деле, здесь я всего лишь мальчик, пацан, хоть и с полным набором знаний и умений 42-летнего обитателя 20-х годов двадцать первого века. Как ни крути, но мне придется жить дальше, изображая мальчика Дениса Матвеева, о котором я, несмотря на некоторую помощь со стороны памяти утонувшего пионера, особо ничего не знаю.
Тревога перерастает в подобие паники — типично мальчишеской.
«Успокойся, — мысленно говорю я себе новому строгим голосом Сергея Савина. — Ты же не в какой-нибудь военной хронике очутился, не в блокадном Ленинграде. Ты в пионерлагере у моря, ты в знаменитом «Орленке»! Расслабься и получай удовольствие. Разберешься по ходу дела».
Это помогло. Я улыбаюсь, дышу ровно и глубоко. Сквозь открытое окно доносится шум прибоя и стрекот цикад. Пахнет морем, хвоей и … несвежими носками, но тут уж ничего не поделать — мальчишки.
Я жив, мое старое тело осталось в прошлом, скорее всего, его уже закопали на кладбище в дальнем Подмосковье. Теперь я — подросток, и меня ждет новая жизнь, которую я намерен прожить совсем иначе.
Закрываю глаза и почти проваливаюсь в сон.
«Дрыхнет дефективный? Тише, а то разбудишь!».
С усилием выныриваю из царства Морфея и вижу картину, которая мне совсем не нравится. Анастас Швабрин и его дружок армянин Погосян крадутся между рядами кроватей и одного за другим щедро намазывают спящих пионеров зубной пастой. Лица ребят в свете луны становятся похожи на маски Пьеро или же на лики мертвецов. Зрелище довольно жуткое, но Швабрин и Погосян, посмеиваясь, знать себе красят «дефективных».
Я смотрю, как эти двое покрывают зубной пастой физиономию Кольки Ларионова. Так и тянет вмешаться, но я сдерживаю этот благородный порыв: в конце концов, от пасты еще никто не умер.
Но вот когда глумливая рожа Анастаса Швабрина показывается над моей кроватью, я резко сажусь.
— Э, да юнкор-утопленник не спит, — разочаровано тянет Швабрин и исчезает со своей пастой.
Я выдыхаю, и отпускаю судорожно сжатую рукоятку фонарика у меня под подушкой. Клянусь, если бы этот малолетний ушлепок попытался бы меня покрасить, я бы врезал ему фонарем в нос, и наплевал бы на последствия.
Я дожидаюсь, пока эти двое закончат со своими идиотскими играми. Лишь после того, как Швабрин и Погосян улеглись в свои постели и засопели, я переворачиваюсь на бок и …
И тут внезапная мысль приходит мне в голову.
Снова сажусь на постели. Тихо. В открытое окно доносится ласковый шепот моря. Занавеска легонько покачивается. Пионеры спят, разметавшись в свете луны. Многие — покрашены зубной пастой, но далеко не все. Самых крепких и высоких парней Анастас и его армянский дружок благополучно обошли стороной. Оно и понятно.
То, что я затеял иначе чем глупостью не назвать. Но пересилить себя, вернее сказать, мальчишку в себе, я уже не в силах.
Тихо слезаю с кровати, иду к рукомойнику. Замираю, с изумлением глядя на себя в зеркало. Да ведь я настоящий красавец! Идеально симметричное лицо, глаза навыкате, красивый ровный нос, густая копна светлых, мягких волос. Ни дать ни взять — Брэд Питт в детстве.
Приятная волна разливается по моему телу — вот уж не думал, что симпатичная внешность будет играть для меня такую большую роль. Но, как говорится, лучше выглядеть как Брэд Питт, чем как Дэнни Де Вито.
Прекратив рассматривать себя, беру из стакана тюбик зубной пасты «Антошка». Ого, прохладный какой! Нет, так не пойдет. Кладу тюбик обратно в стакан и крадусь мимо рядов спящих ребят.
Вот Погосян. Судя по всему, дрыхнет без задних ног. Открываю тумбочку армянина. Ага, вот и то, что мне нужно - початый тюбик зубной пасты "Лесная". Недалеко спрятал, уверенный, что ничего ему за ночную вылазку не будет.
Паста Погосяна еще тепленькая - где он ее грел, паразит? В трусах что ли?
Советские зубные пасты. В 1974 году выглядели они несколько по-другому в плане дизайна, но, как сейчас говорят, бренды были те же.
Погосян даже не шевелится, лишь шлепает губами во сне, вспоминая, должно быть, что-то приятное.
Закончив с первым хулиганом, на цыпочках двигаюсь к кровати Анастаса Швабрина. Здесь та же картина: спортсмен спит и видит сны.
Сердце мое готово выскочить из груди, когда я начинаю намазывать Швабрина. Легким движением руки делаю Анастасу клоунскую улыбку, нос, намазываю круги вокруг глаз. В какой-то момент моя жертва издает всхрап, и я застываю ни жив ни мертв: просыпается Швабрин!
Но мне лишь кажется: самый разгар ночи, молодые тела требуют отдыха. Этих ребят сейчас и из пушки не разбудишь.
Закончив свое дело, возвращаю истерзанный тюбик обратно в шкафчик Погосяна. Еще на пару раз почистить зубки армянину хватит.
На цыпочках иду к рукомойнику, мою и тщательно вытираю руки полотенцем.
Забравшись в свою постель, я понимаю: шалость удалась. Подумать только, Серега Савин, до чего ты дожил! Сорокадвухлетний мужик, а мажешь пастой пацанов в пионерлагере!
Мысленно упрекая себя, я улыбаюсь во все тридцать два молодых и крепких зуба. Моя голова касается подушки, и я тут же засыпаю крепким и здоровым сном заново обретенной юности.
В мой сладкий сон врывается некий громкий, но мелодичный звук. Просыпаюсь, хлопаю несколько секунд глазами, и, наконец, понимаю — это всего лишь сигнал пионерского горна.
— Подъем! — раздается за дверью голос Владилена Львовича. — Десять минут на умывание и заправку коек!
В комнате моментально вспыхивает движение. Кто-то стонет, зарываясь головой в подушку. Кто-то, напротив, спрыгивает с кровати, потирая глаза. Колька Ларионов, с белыми разводами засохшей пасты на щеке, сидит на своей кровати, тупо уставившись в стену.
И тут-то и начинается самое интересное.
Просыпается Погосян. Садится, зевает во весь рот. Со своим длинным носом, щедро покрытым «Лесной», он похож на позеленевшего сюрреалистического Буратино.
Погосян смотрит на просыпающихся пионеров и начинает ржать, скаля крупные белые зубы.
— Вы похожи на японских гейш! — дразнит он покрашенных бедолаг.
Но вот взгляд армянина падает на Анастаса Швабрина, и у Погосяна отпадает челюсть.
Я приподнимаюсь на локте, стараясь выглядеть как можно более сонным и невинным.
Анастас Швабрин, местный полубог и гроза «дефективных» слабаков, сидит на кровати, улыбаясь от уха до уха — нелепый клоун с улыбкой Глазго. Зеленоватые полосы пасты украшают его щеки, нос и даже брови. В лучах утреннего солнца, Анастас выглядит еще более жалким, чем его дружок Погосян. Хорошо, с душой, я над ним поработал! Леонардо, блин, да Винчи.
Ребята замечают боевую раскраску Швабрина. Все как один замолкают. В глазах большинства — страх.
Анастас осоловело вертит головой, замечает своего дружка-зеленого Буратино, и искра понимания тут же озаряет далеко не самую умную физиономию Швабрина. Он хватается за лицо. Сухие чешуйки зубной пасты сыплются на постель.
— Это… это кто? — шипит он, и его голос, обычно такой уверенный, срывается, Анастас дает петуха. — Кто это сделал?
В комнате — тишина. Даже те, кто еще минуту назад копошились у раковины, смывая пасту, замирают. Все смотрят на двух главных «клоунов».
Швабрин вскакивает с кровати. Высокий, крепкий, с размазанными полосами на лице, он напоминает разъяренного и при этом нелепого зверя. Тигр, нарисованный малышом в детсаду по заданию воспитательницы.
Отпихивая всех, Анастас прорывается к раковине и начинает яростно умываться — брызги холодной воды так и летят во все стороны. Смыв пасту и насухо вытерев лицо, Швабрин поворачивается к ребятам и грозно бросает:
— Так кто это сделал? Ларионов? Это ты, рыжий?
По голосу Анастаса понятно — он сам не верит, что его покрасил кто-то из дефективных. На здоровых же ребят Швабрину наезжать ох как не хочется.
— Нет, Анастас, ты что! Честное пионерское!
Колька бледен и дрожит от страха. Я понимаю, что, если сейчас Швабрин вздумает напасть на Ларионова, мне все-таки придется вмешаться.
— Да не дефективные это, — бурчит Погосян, умываясь.
Анастас злобно смотрит на Леню Рыльцова и Сергея Зябликова, — избежавших, как и я, окраски зубной пастой. Леня — высокий, мускулистый прыгун с шестом из Орла. Сергей — коренастый парнишка, эдакий мужичок из подмосковного колхоза «Путь Ленина». В «Орленок» Серега попал за действительно тяжелый и ценный труд — он намолотил за лето рекордное для своего возраста количество зерна.
Связываться с прыгуном и комбайнером Швабрин не желает, поэтому очевидно решает самоутвердиться на слабаке. И этим слабаком он намечает меня.
— Так это ты, Матвеев, — Анастас поворачивает свою гнусную рожу ко мне. — Это твоих рук дело, утопленник?
Я притворно зеваю, тру глаза.
— Да ты что, Анастас! Я спал как убитый.
Я нарочно делаю голос слабым как у смертельно больного. При этом, моя ладонь ныряет под подушку и смыкается на рукоятке фонарика.
Швабрин сверлит меня своими маленькими круглыми глазками. Он явно что-то подозревает, чувствует. Инстинкт гопника, учуявшего сопротивление там, где его раньше не было.
— Давно напрашиваешься, — злобно цедит Анастас и все-таки шагает к моей кровати. Что ж, значит, фонарик.
В этот момент дверь распахивается, и на пороге появляется Владилен Львович. Он свеж, бодр и готов к новому трудовому дню. Его взгляд скользит по комнате, останавливается на покрашенных «дефективных».
— И что это у вас тут такое? — спрашивает он. — Новый вид пионерского грима? Смывайте поскорее и – на зарядку.
И на этом — вс ё. Я с разочарованием понимаю, что вожатый десятого отряда не особо-то хочет связываться со Швабриным и Погосяном из комнаты 217. Не его вотчина.
Владилен дожидается, пока пионеры смоют пасту с лиц. Анастас теряет ко мне всякий интерес и отходит от моей кровати к Погосяну.
Я спокойно спускаюсь со своего яруса, быстрыми движениями заправляю постель (армейские навыки никуда не делись. Беру полотенце, зубную щетку и становлюсь в очередь к раковине.
Добравшись до умывальника, я снова поражаюсь своему отражению в зеркале. Повезло тебе, Дениска Матвеев с мордахой! Вернее, мне повезло.
Быстро чищу зубы, умываюсь, слегка смачиваю мягкие светлые волосы.
— Матвеев, кончай возиться, — торопят меня.
Сдаю вахту у рукомойника Лене Рыльцову.
Зарядка на берегу моря под крики чаек — такой кайф! Сотни пионеров в белых футболках и синих шортах, выстроившихся в ровные ряды, повторяют упражнения за бодрым физруком с мегафоном.
— Руки в боки три-четыре! А теперь приседаем!
Воздух свеж, солнце уже пригревает, я приседаю, с удовольствием отмечая, что мое тело вовсе не такое слабое, как казалось. Дениска Матвеев, мир его душе, был жилистым парнишкой с хорошим каркасом, потенциально годным для любого вида спорта, включая бокс. Да, мышц пока нет, но мышцы — дело наживное. Уж я об этом позабочусь.
Приседаю, улыбаясь морю, солнцу и своему молодому телу. Краем глаза замечаю в строю Олю Синявину. Она в первом ряду, приседает, держа спину ровнехонько как балерина. Каждое движение отточенное. Приседает глубоко, старательно, по науке — сразу понятно, девочка привыкла быть лучшей во всем. Катя Бакадзе, напротив, хитрит, приседает не до конца и весело перемигивается с соседкой.
— Зарядка окончена! — кричит в мегафон физрук. — Всем салют!
После зарядки идем завтракать. Манная каша с вареньем. Бутерброд с маслом и сыром. Какао. Просто, сытно, вкусно. Я ем, поглядывая то на сидящую напротив Олю Синявину, то на Анну Андреевну, попивающую чай за вожатским столом. Анна сегодня в другой юбочке, но ее загорелые стройные ножки по—прежнему прекрасны. Владилен Львович что-то объясняет группе вожатых помладше, активно жестикулируя. Лучше бы рассказал, как он «нейтрализовал» хулиганов, покрасивших зубной пастой целую комнату мальчишек.
Я ем бутерброд, когда Анна Андреевна подходит к нашему столу.
— Десятый отряд, как настроение?
— Фофошее, — отзываются пионеры.
— Не забыли, какой важный у нас сегодня гость?
— На забыли, Анна Андреевна, — отзывается мелкий, нахального вида мальчишка. — Дядя Степа!
Все смеются. Анна Андреевна улыбается своей красивой, белозубой улыбкой.
— Тебе бы, Ивушкин, все шутить, посмотрим, какой вопрос Сергею Владимировичу ты приготовил. Хорошо, ребята, заканчивайте с завтраком и жду вас всех в холле. Собрание отряда.
Сверкая загорелыми ножками, Анна следует к выходу из столовой. Вскоре за ней направляюсь и я, предварительно оттащив посуду в окошко.
Десятый отряд собирается в холле. Ребята после зарядки и завтрака свежие, бодрые. Шутят, смеются. Лишь Колька Ларионов не весел — и я его понимаю. Плохая нам с ним досталась комната, хулиганская. Что еще придумают Швабрин и Погосян, кто знает. Хорошо, фонарик у меня наготове.
— Матвеев, мне сегодня нужен мой фонарик.
Здрасьте—пожалуйста! Катя Бакадзе подсаживается ко мне. Хмурится, теребит черную косичку.
— Ты уже месяц держишь его у себя. Дочитал Крапивина?
— Дочитал, — отзываюсь я, и, вздыхая, добавляю. — Сегодня отдам твой фонарь.
— Прелестно, — улыбается она. — А то я хочу Лидию Чарскую почитать. Не читал?
Я не успеваю ответить. Анна Андреевна, до этого мило общавшаяся с девчонками, встает и заявляет:
— Дорогие ребята, как вы помните, сегодня у нас большой гость — Сергей Владимирович Михалков. Встреча пройдет в летнем театре. Мы, как отряд юнкоров, не должны ударить в грязь лицом. Помните, ребята, ваши вопросы должны быть интересными, умными, показывать вашу эрудицию и знание творчества писателя. Лучший вопрос, как вы знаете, будет премирован.
Продолжение можно читать здесь: https://author.today/reader/570941/5507286
Показать полностью
2
Порноактёр: назад в СССР. "Плохой" попаданец
Передо мной глубокая миска с борщом. Настоящий, густой борщ с куском мяса. Тут же замечаю у локтя полной девицы голубую сметанницу. Эх, Дениска, как жаль, что ты перестал делать мне подсказки!
— Девочка, подай, пожалуйста, сметану.
Толстуха удивленно смотрит на меня, пожимает плечами. Локтем подвигает ко мне сметанницу, ехидно цедя сквозь зубы:
— Держи, «мальчик».
Нинка Евграфова! Точно, так ее зовут, толстуху эту. Молодец, Дениска!
— Спасибо, Нина, — вежливо киваю я, накладывая в борщ сметану. Она, кажется, хочет мне еще что-то сказать, но я поворачиваюсь к борщу. Довольно светских бесед.
Я беру ложку (алюминиевую, прохладную), в другую руку — кусок серого хлеба, и пробую. Тут же, как в тех интернет-мемах, о которых сидящие за столом пионеры узнают лет через пятьдесят, если вообще узнают, в голове моей вспыхивает флэшбек.
Впрочем, не думаю, что видение это корректно назвать флэшбеком, с учетом обстоятельств. «Воспоминание о прошлом и будущем, которых никогда не случится» — так точнее.
Я вижу маленького Сережу Савина в деревне у бабушки, за столом перед тарелкой борща. «Кушай, внучок, я тебе еще подолью», — слышу ласковый голос.
Борщ горячий, но я ем жадно, почти не чувствуя жжения. Кажется, я никогда в жизни не был так голоден. Даже когда был, как сейчас, подростком.
— Матвеев, ты как будто в первый раз борщ ешь.
Поднимаю глаза на сидящую напротив меня девочку с двумя темными косичками и крупными озорными глазами на миловидном лице.
Катя Бакадзе. Та самая, что дала фонарик. «Зыко» девчонка.
— Просто … очень вкусно, — выдавливаю я, чувствуя, как краснею. Надо быть осторожнее, не выделяться.
Катя что-то шепчет на ухо сидящей рядом с ней блондинке, немного похожей на актрису Скарлетт Йоханссон.
«Оля Синявина», - подсказывает Дениска. И тут же мой мозг обливается чем-то горячим, руки деревенеют, а на лице появляется дурацкая улыбка.
Я сразу понимаю, в чем дело. Эта Скарлетт Йоханссон, очевидно, была героиней ночных отроческих грез покойного мальца. В ее присутствии он, очевидно, густо краснел, начинал заикаться и «мыкать», как дурачок.
В свое время каждый проходил через подобное. И Серега Савин, то есть, я, не исключение.
Девчонку звали Оксаной Ивановской. Училась она в параллельном классе. Я влюбился по уши, но так до самого конца и не посмел признаться. Когда Оксана, по всей видимости, ждавшая от меня каких-то шагов, заговорила со мной в коридоре школы в стиле «у меня компьютер сломался, не мог бы ты прийти вечером починить», я покраснел как рак, забормотал какую-то чушь и убежал сломя голову. Потом до конца жизни жалел. И после жизни, получается, тоже.
Я до боли сжимаю зубы и подавляю в себе Дениску Матвеева. Включаю Серегу Савина. С легкой усмешкой смотрю на Олю Синявину. Та вдруг перестает смеяться, в ее глазах появляется удивление. Она гордо встряхивает головой и отворачивается от меня. А мне того и надо. Спокойно доедаю борщ и принимаюсь за второе.
Тушеная курица с гречкой и овощами — морковью, капустой, луком. Не шедевр кулинарного искусства, но приготовлено с душой и из качественных продуктов.
Доев последний кусочек курицы, беру в руки граненый стакан с темным до черноты компотом из сухофруктов. Отпиваю. Ого! Это прям не компот, а фруктовый концентрат какой-то! Думаю, если этот стакан компота развести тремя литрами воды, то получится сок, что продают в магазинах моего времени.
Беру кусок запеканки. Ем, запиваю компотом, поглядываю по сторонам. Вокруг — довольные, загорелые лица ребят.
Слышу обрывки разговоров о готовящемся походе, о подготовке к «Зарнице», о новых марках в чьей-то коллекции. Давно забытый, а, по сути дела, незнакомый подростковый мир, частью которого я внезапно и самым счастливым для себя образом, стал.
— Десятый отряд, все закончили с обедом?
К столу подходит вожатая Анна Андреевна, та самая курносая девушка. Она успела переодеться, сменила короткие голубые шортики на не менее короткую юбочку примерно такого же оттенка, а также на белую блузку. Невольно начинаю любоваться стройными загорелыми ножками Анны Андреевны.
С обедом закончили все, кроме Нинки Евграфовой, доедающей третью тарелку борща. Ребята поднимаются из-за столов, несут тарелки и стаканы к окошку, за которым виднеется широкое лицо поварихи.
— Жду вас всех в вестибюле, — говорит Анна Андреевна и направляется к выходу в компании нескольких девочек из нашего отряда.
Я отношу тарелку и догоняю Кольку Ларионова. Вместе мы входим в вестибюль, где уже собрался почти весь десятый отряд.
Вестибюль находится на первом этаже. Это просторное помещение, залитое солнечным светом из окон-витражей. Вдоль стен установлены мягкие диванчики, рядом с каждым — кадушка с фикусом.
Девчонки рассаживаются на диванчики, мальчишки, которым не хватило места садятся прямо на пол. Обстановка веселая, непринужденная.
Колька плюхается на пол рядом с фикусом, садится по-турецки. Я опускаюсь рядом.
Анна Андреевна стоит посреди вестибюля, сложив руки на груди. Кого-то ждет. А вот и он, Владилен Львович, второй вожатый десятого отряда. Пляжную одежду сменил на белую рубашку, синие брючки. Волосы тщательно причесаны мокрой расческой.
— Все собрались? — спрашивает Владилен.
— Все, — отзывается Катя Бакадзе.
— Прекрасно, — кивает вожатый. — Тогда начнем. Дорогие пионеры! Вы все приехали в «Орленок» из разных городов, но все вы сейчас объединены в наш славный десятый отряд.
— Ура десятому отряду! — весело орут ребята.
Владилен улыбается и продолжает:
— Вы все — юные корреспонденты, юнкоры районных и областных газет, а некоторые даже публиковались в «Пионерской правде»! — вожатый с гордостью смотрит на Скарлетт Йоханссон, то есть на Олю Синявину: та заливается краской, скромно опускает глаза. — И завтра у вас будет прекрасная возможность проявить себя, ведь к нам в «Орленок» приезжает …
Здесь Владилен Львович берет театральную паузу:
— Замечательный поэт и писатель Сергей Владимирович Михалков!
Конец фразы тонет в аплодисментах, но не сказал бы, что очень громких.
— Лучше бы Крапивин приехал, - шепчет мне на ухо Колька Ларионов. – Или Кир Булычев.
Я не слушаю Кольку, пытаюсь переварить полученную информацию. Выходит, мой десятый отряд — это не просто сборище школоло, отправленных в пионерлагерь у моря на деньги или за заслуги родителей. Все эти ребята, и я, получается, тоже, юные корреспонденты, юнкоры, талантливые детишки со способностями к журналистской, а некоторые, наверняка, и к писательской деятельности. Интересное кино!
— Пионеры, тише! — Владилен с трудом добивается тишины и продолжает. — Ваша задача, думаю, ясна: необходимо задавать товарищу Михалкову вопросы, лучший из которых будет отмечен призом и напечатан вместе с ответом Сергея Владимировича в нашей стенгазете «Птенцы «Орлёнка».
Я краем глаза смотрю на Олю Синявину – судя по ее улыбке и горделивой осанке, уже подбирает мысленно полочку под приз и читает очередную публикацию в стенгазете. Какая амбициозная девочка.
Владилен и Анна завершают собрание. Ребята разбредаются кто куда, а я, отлепившись, наконец, от Кольки Ларионова, направляюсь в библиотеку. Судьба подарила мне второй шанс, и убивать время на всякие глупости я не намерен.
Библиотека лагеря «Звездный» располагается на третьем этаже. Три лестничных пролета – пустяки для моего нового тела. Взлетаю наверх, как на ракете. Открываю дверь, вхожу.
— Фантастики новой нет, — взглянув поверх очков, сразу предупреждает пожилая полная библиотекарша, похожая на домомучительницу Фрекен Бок из «Карлсона».
Короткая фраза содержит важную для меня информацию: Дениска, получается, был таким же фанатом фантастики, как и я.
— Фантастика не нужна, — говорю я, с вежливой улыбкой глядя на библиотекаршу. — Мне бы собрание сочинений Сергея Михалкова.
«Фрекен Бок», которую, как я уже вспомнил, зовут Лариса Викторовна, с удивлением смотрит на меня и, отойдя к полкам, выносит шесть красных томов с золотистыми буквами на обложках и корешках.
Я беру книги и направляюсь к столу.
Первым делом берусь за биографию Сергея Владимировича. Меня почему-то удивляет, что он родился в 1913 году, еще при царе: почему-то думал, он моложе. Михалков запомнился мне, прежде всего, как седовласый старец, вечно появлявшийся на людях в сопровождении своего младшего сына Никиты. Иногда рядом с Сергеем Владимировичем появлялся и его старший сын Андрон Кончаловский. Оба — режиссеры, причем, Андрон, как мне прекрасно известно, попылил в Голливуде.
Прошерстив биографию завтрашнего гостя пионеров, берусь за его произведения, причем, обращаю внимание, прежде всего, на даты написания.
— А ты уже здесь, Матвеев? — раздается за моей спиной недовольный девичий голос.
Оборачиваюсь. Эге, да это наша супержурналисточка Скарлетт Йоханссон. Долго же она шла до библиотеки!
Я поднимаю на нее глаза, стараясь сохранить безмятежное выражение лица. Оля Синявина стоит, уперев руки в боки. Ее темно-синяя юбка чуть выше колен, белая блузка с накладными кармашками, волосы собраны в аккуратный хвост. Она явно раздражена — еще бы, кто-то собирается задать Сергею Владимировичу лучший вопрос, не дать ей поставить на полочку очередной трофей.
Внутри меня происходит борьба опытного циника Сергея Савина и ранимого подростка Дениса Матвеева, который, к тому же, явно был неравнодушен к этой блондиночке. Побеждает, к моему удовольствию, Сергей.
— А что, для посещения библиотеки надо у тебя талон покупать? — едко спрашиваю я.
Оля вспыхивает, фыркает и отходит к дальнему столу у окна. Я слышу, как она шумно раскладывает блокнот и книги, всем видом показывая, насколько серьезно ее намерение победить в этом журналистском соревновании.
Я погружаюсь в чтение. Знакомые с детства строчки "Дядя Степа", "А что у вас?", "Одна рифма" («Шел трамвай десятый номер»). Все это Михалков написал в тридцатые, тогда и прославился на весь Союз.
Закрываю книгу и смотрю в окно. Солнце уже клонится к морю, окрашивая "Звездный" в теплые, медовые тона. Оля Синявина что-то сосредоточенно пишет, прикусив кончик карандаша.
Тихо встаю, отношу книги библиотекарше.
— Уже все, товарищ журналист? — язвительно бросает Оля, не глядя на меня.
— Удачи с подготовкой, — отвечаю я, и выхожу из библиотеки.
В коридоре пахнет свежевымытыми полами, теплым деревом и беззаботным летом. Из-за дверей комнат доносится смех, спор, звуки гитары. Я иду к своей 217-й, и по дороге ко мне подходит, вернее, подкатывает Колька Ларионов.
— Где пропадал? Пошли, в холле Семен Жигунов фокусы показывает!
Я смотрю на его веснушчатое, оживленное лицо. Это его реальность. Простая, ясная, наполненная фокусами, ожиданием ужина, книжками Крапивина и Булычева, походами, зарницами и переглядками с девчонками. А моя реальность теперь двойная. И в этой двойственности — и проблемы, и возможности.
— Пошли, — говорю я.
И мы бежим по лестнице вниз, в гулкий, наполненный жизнью холл, где уже собралась кучка ребят, а долговязый парень в очках пытается заставить стакан с водой повиснуть в воздухе. Я смеюсь вместе со всеми, хлопаю в ладоши, когда фокус, наконец, удается. Но часть меня, холодная и наблюдательная, как будто стоит в стороне. Стоит и смотрит на эти счастливые лица, на это сияющее, не знающее катастрофы 90-х, время, и думает о завтрашней встрече с писателем Михалковым, о длинновязом засранце Анастасе Швабрине, с которым, чувствую, разговор у меня еще впереди.
Семен Жигунов заканчивает со своими фокусами, когда за окнами-витражами сгущаются сумерки, а на посеревшем небе уже кое-где можно разглядеть звезды. Где-то раздается удар гонга и слышится звонкий голос:
— Все на ужин!
Итак, что у нас там? Отварная картошка, посыпанная мелко порубленным пахучим укропом. Куриные котлетки, приготовленные так, что хочется немедленно попросить у повара рецепт. Салат из свежих огурцов, помидоров и редиса, заправленный подсолнечным маслом с небольшим добавлением горчицы.
Ощущая зверский аппетит, я набрасываюсь на еду. Пионеры не отстают. В просторной, освещенной светом электрических ламп, столовой «Звездного» напрочь стихают все смешки и разговоры — раздается только стук ложек и звуки жующих челюстей.
Набив живот до отказа, я с наслаждением запиваю еду стаканом нежного, густого кефира. Собираю со стола свою посуду, отношу в окошко поварихе.
Ни на кого не глядя, направляюсь к выходу из столовой. Я очень устал за сегодняшний день, мне хочется одного — поскорее оказаться в комнате 217 и лечь в свою постель. Утро вечера мудренее.
— Матвеев, не спеши!
Ну, вот здрасьте-пожалуйста. Анна Андреевна окликает меня от стола вожатых, за которым сидят около десяти парней и девушек на вид не старше тридцати лет. Я отмечаю, что вожатые здесь едят то же, что и простые смертные – картошку, котлеты, салат.
— Ты не забыл про «вечерний огонек»?
— Не забыл, Анна Андреевна, — откликаюсь я, хотя понятия не имею, что это за огонек такой.
Через какие-то двадцать минут, после того, как все ребята поужинали, я узнаю: «вечерний огонек» - это своего рода лагерный ритуал, в ходе которого члены каждого отряда собираются в холле в кружок со своими вожатыми. Делятся впечатлениями от прошедшего дня, обсуждают планы на завтра и поют под гитару гимн «Орлёнка».
Я сажусь рядом с Колькой. Ребята начинают друг за другом рассказывать, как у них прошел день. Центральное событие каждого рассказа – это, конечно, как тонул Денис Матвеев.
— Я так испугалась, — чуть не плачет черноволосая низенькая девочка с косичками, глядя на меня круглыми как пятаки глазами. — Дениска был над водой, а потом бульк — исчез, — только круги пошли. Я считаю, Матвеев должен стыдиться из-за своего поведения! Пионеры так не поступают! Лавры Юры Семецкого ему покоя не дают…
Пионеры кивают. Вожатые Владилен и Анна смотрят на меня с осуждением. Я тихо спрашиваю Кольку:
— Кто этот Юра Семецкий?
— Ну ты даешь, — шепчет он. — Юра Семецкий – легенда «Орленка». За одну смену пять раз тонул, и на шестой раз все же отправился кормить рыб.
Владилен пристально смотрит на меня и едко говорит:
— Вижу, герой дня хочет взять слово. Попросим!
Нехотя поднимаюсь. Два десятка глаз — молодых, любопытных, веселых — пронзают меня, словно лазеры. Как же неуютно—то! И, спрашивается, что им рассказать? Как я трахал на камеру Алису Зятько в душном помещении порностудии Russian Hot Сhicks Movies, и умер «королевской смертью»? Пацанам, подозреваю, этот рассказ лихо зайдет. Да и Владилену Львовичу, без всяких сомнений. Вот только как бы потом в лагерь не наведались представители соответствующих органов.
— Ну, — я собираюсь с мыслями. Голосок Дениски звучит тонко и визгливо, что лишь усиливает внутреннее неудобство Сергея Савина. — Я, конечно, виноват. Не рассчитал сил, полез с дуру в море. Больше так не буду. Тонуть — это не очень приятное занятие.
Ребята смеются. Кто-то кричит: «Дайте слово, Анна Андреевна!».
— Слово даю, — отзывается вожатая, с осуждением глядя на меня.
Анна в вечернем свете особенно хороша, ее стройные ножки переливаются бронзой.
«А она бы в порно шикарную карьеру сделала, не хуже Саши Грей», — невольно думаю я, и густо краснею. Анна мое смущение замечает и, похоже, списывает его на искреннее раскаяние.
Белобрысый мальчишка, получивший от Анны Андреевны слово, поднимается, и будто чиновник на собрании, начинает чихвостить меня и в хвост и в гриву за «нетоварищеское поведение», «эгоизм» и «предпочтение личных желаний коллективным планам». Пионерам явно становится скучно. Анна Андреевна прерывает белобрысого «товарища», тот садится, недовольно отдуваясь.
Владилен Львович, белозубо улыбаясь, достает гитару, и через минуту в холле звучит в исполнении десятков подростковых голосов:
— Орлята учатся летать,
А где-то в гнёздах шепчут птицы,
Что так недолго и разбиться,
Что вряд ли стоит рисковать…
Орлята учатся летать.
Орлята учатся летать.
Вдали почти неразличимы
Года, как горные вершины,
А их не так-то просто взять.
Орлята учатся летать.
«Вечерний огонек» заканчивается. Вожатые желают всем спокойной ночи и уходят. Ребята направляются к лестнице. Всех ждут комнаты, постельки и баиньки.
Орлятам пора спать.
Продолжение можно прочитать здесь, тем самым поддержав автора. Если есть возможность, прошу поставить лайки и занести в библиотеку.
Показать полностью
1