Stapppel

Продолжение. Неоднозначность. Неоднозначность во все поля...

***

Казнь вершилась одна за другой. Мятежники, потомки тех, космических пиратов, исподлобья смотрели на палачей.

Пуна умела шутить. В основном, скверно, но ей всегда казалось иначе. А ещ она никогда не испытывала недостатка в фантазии.

На столе чёрным блестел всё тот же револьвер, его тёзка спал в кобуре. Ультраплей снова высекал из себя треклятущий, по-новому звучащий кавер. Как будто ничего и не было.

Начальник охраны мялся, что мальчик перед шлюхой. Это его провинность, что мятежники прорвались во дворец и дошли до самой Управляющей. Теперь он ждал санкций.

- Вы всё сделали, как я велела? - Пуна смотрела в окно. Семьи мятежников вскоре будут выстроены в ряд. Отсюда и до самого корабля. Может, гребцы из них будут и не лучшие, но приходится работать с чем есть.

- Я, право, не понимаю вас, мэм...

- И не требуется. Я понимаю - ты исполняешь. Итак?

Глава выдохнул, лишь затем отчитался:

- Мы поместили его в отдельную камеру. Он видел все казни. Доктор накачал его какой-то дрянью - парень не мог вырубиться или отвернуться, даже закрыть глаза.

- Великолепно, - подытожила женщина, кивнув собственным соображениям. - А насчт...

- Он сейчас там, куда вы и велели его отвести. Там... там ведь были мыло, верёвка. Стул, в конце концов! Мэм, вы же знаете, что он сделает!

- Знаю. И потому жду. Жду и надеюсь, что доложат с минуты на минуту.

Зумер сигнала вспыхнул зелёным, заставил главу вздрогнуть от неожиданности. Слишком нервный, подумала Пуна, медленно выходя из кабинета. Следует подумать о замене.

***

Его никто не держал и не пытался уберечь. Где-то внутри, даже сквозь гнетущее отчаяние, он ждал, что будут пытаться спасти.

Не пытались.

Потому что она приказала.

Табурет казался хрупким и скрипел под весом взрослого мужика. Верёвка, будто проклятущий свитер из детства, норовил стянуть горло мртвой хваткой.

Пуна зашла, захлопнув за собой дверь. Она на него не смотрела, но нутром чуяла, что его взгляд прикован к ней. Тяжело, словно после полного дня работы, она плюхнулась на диван, закинула ногу на ногу. Он надеялся, что она будет молчать.

Хотя бы сейчас, хотя бы здесь.

Надежды были тщетны.

- Раз уж ты уже на табуреточке, то расскажи, что-ли, стишок?

Яд сочился из Пуны, будто кровь из раны. На е лице разрасталась большая, хищная, самодовольная улыбка.

- Помнишь, как я тебя учила, сынок?

Он ответил не сразу. Желание жить отважно билось с отчаянием и спешило победить.

- Это что, ещё какая-то одна из мерзких традиций твоей родной планеты? - в голосе Йуля она не сразу, но разобрала горечь. Улыбнулась - это была словно музыка для е ушей. Парень продолжил.

- Наверняка да, иначе и быть не может. Пришла самолично выбить у меня табурет из под ног?

- Пришла посмотреть ему в глаза, - лицо Пуны исказил прищур. Йуль рассмеялся ей в ответ.

- Мой отец мёртв вот уже как двадцать лет...

- И всего десяти ему хватило, чтобы вырастить такую собаку, как ты.

- Что ж, мне не редко говорили, что я - сукин сын.

Пуна медленно встала. Йуль не обманывался. Вздумай он бежать или напасть на собственную мать, она скрутит его быстрее, чем он успеет это осознать. И переломит шею как куропатке.

Рядом с ним стояла сама опасность.

- Остришь. Язык тебе достался мой.

- Благо, что без скверных шуточек.

Ему жутко хотелось плюнуть ей в лицо и лишь страх не давал этого сделать. Признаться в этом было почти невозможно.

- Ты убила их всех. Казнила каждого, кроме меня...

- О, я сэкономила кучу денег их родственникам. Знаешь, во сколько сейчас обходятся похороны?

Йуль ответил ей лишь заполненным ненавистью взглядом, покачал головой.

- Ты могла нас просто... расстрелять. Но вместо этого устроила шоу. Жанк - ты велела разрезать его пилой.

- Поверь, при нм осталась лучшая половина.

- Касья - ты затравила е голодными хрустальвами!

- Мне говорили, что она хорошо ладит с дикими животными. Кажется, они шустро раскусили её обман. Знаешь, сынок, ты можешь спрашивать про всякую мерзу, которую я сегодня швырнула под ботинок. Чья ещё судьба тебя беспокоит?

Йуль сглотнул. Мать кружилась вокруг него, словно коршун в ожидании пира. Совсем не так он представлял свою встречу с ней. Не так, не тут, не при таких условиях...

- Мы всего лишь хотели свободы...

- Да-да, сынок. Это интересная песенка для дошколят. Её исполняют в каждом слащавом мультфильме, где кто-то кому-то наступил на хвост.

- Наступил на хвост? - Йуль, вдруг разом скинувший сидевший на его плечах страх, готов был взорваться. В нём пылала не ненависть - ущемлённая справедливость. - Отец притащил тебя сюда сопливой девчонкой. Это ТЫ хочешь вернуться домой, на свой поганый мир, на маленькую, никчёмную планетку. Это ТЕБЕ нужны гребцы, чтобы убраться отсюда. Это на твой хвост...

Он не договорил. Запал начал медленно спадать, пока совсем не сошел на нет.

- Ну что же ты, продолжай! - Пуна была готова к новым пассажам. - Это и вправда мне нужны гребцы. Сколько бы я не хотела, мы не сможем вырастить новое поколение гребцов. Не успеем. Я не успею.

- Ты говоришь о том же рабстве, в котором была сама...

- Может быть, - женщина согласилась, кивнула. Она старалась не смотреть на сына, вместо этого изучая содержимое стен или любуясь собственными ногтями. Взгляд приковывал разве что револьвер - с ним бы у Йуля появился хоть какой-нибудь шанс.

- Космические корабли так устроены, Йуль, что кто-то должен править, а кто-то - грести. Последних должно быть много.

- Ты понимаешь, что многие не переживут? Что... они не те же пираты, что утащили тебя, уже их потомки. А ты только за это обратила их в чернорабочих, относясь как... к скоту.

- Кто-то должен заплатить за грехи отцов. Взымаю с тех, кто под рукой. - Она вдруг выдохнула и впервые за время их разговора посмотрела сыну в глаза. - Я всего лишь хочу домой, Йуль.

- Ты хочешь убить сотни, если не тысячу человек только ради того, чтобы вернуться домой. Чем ты лучше отца?

Пуна отвернулась, ей на мгновение стало зябко от прозвучавшего вопроса. Вопрос был мерзок и скользкий, что грязь, копошился меж лопаток, мешал сосредоточиться.

- Разве мы играем в игру лучше-хуже? Какая разница, на какой из ступеней я стою - выше или ниже, чем грязный пират?

- Мы хотим остаться здесь. Потому что наш дом - здесь. Там, куда ты хочешь нас утащить нет ничего, что наше - там только твоё.

Парень защищался отчаянно и бойко. Молодец, ему было из кого быть таким. Если бы ещё только не наивность...

- Мир вокруг и здесь - жесток. Он не наш. Он не родной. Он чужой.

- Он только лишь не твой, мама. Ночами, пока меня не забрал отец, ты любила читать мне байки из того, утраченного тобой мира. Ты была полна людоедских обычаев до самой макушки. И знаешь, судя по твоим рассказам твой дом - тоже не мягкость облаков, а вполне себе твердь земная.

Пуна впервые прикусила собственный язык. Трудно признать, но мальцу удалось задеть е за живое. Словно чуя это, он продолжил развивать малый, но успех.

- Кто мы для тебя, мама? Может, люди? Ты смотришь на нас, но видишь инструменты. Винтики в твом механизме, ступени под твоими ногами.

- Скажи, сынок, пытаясь меня отговорить - на что ты в самом деле надеялся? Что вам не удалось выбить из меня задумку силой, но поговорив по душам, бросив мне на плечи с десяток обвинений я вдруг передумаю?

Йуль не нашлся, что ответить. Так и стоял с чуть приоткрытым ртом. Пуна наслаждалась его растерянностью. Всё её нутро кричало что перед ней - собственный сын. Здравый смысл умолял быть к нему снисходительней. Опыт и всё остальное требовали об обратном. Это отродье того самого пирата, что насиловал её едва ли не каждую ночь. Он стонет и скулит, когда его хорошенько встряхнули за шкирку. Но будь его воля, он не проявил бы милосердия. Ещё вчера, во дворце, её не пытались взять живой - её шли убивать. И вряд ли Йуль вспоминал при этом, что она его мать.

- Мы копали из этой планеты столько, сколько могли. Десятки людей полегли в шахтах, добывая звёздную руду. Ты смотрел на улицу, Йуль? Дети играют в "Возвращение на Землю", даже почти ничего о ней не зная. Скажи, мальчик, если бы ваш маленький мятеж удался - что бы ты сделал?

Парень замялся перед ответом, будто сама мысль о успехе казалось ему чуждой.

- Дай угадаю. Вы бы отменили полёт на Землю. Потому что нет ничего проще, как что-то отменить - разве не ради этого вы всё и затевали?

Парень слушал, не сводя с матери глаз.

- Да, ты прав. Для меня нет людей. Есть те, кто поможет мне осуществить мечту. Мою мечту. Но пока они работали на меня, мечта пришлась им по душе.

- Из каждого утюга, даже у нас, твоим голосом говорили, что это наша мечта, что именно к этому мы все и стремимся. Всех тебе убедить не удалось, - Йуль усмехнулся. Пуна лишь согласно кивнула ему в ответ.

- Я и не планировала обмануть каждого. Только большинство. Моя мечта стала их собственной - наверно, у них были причины прийти к такому выбору.

- Но на роль гребцов ты выбрала тех, кого ненавидела.

- Ненависть - тоже инструмент, Йуль. Её используют все. Ты, твой отец, я. Я ненавижу эту планетку, ты – саму идею быть гребцом на корабле, твой отец всех и сразу. Почему ваша ненависть хорошая, а моя плохая?

Пуна прошлась по камере. Парню казалось, что мать будет нервно нарезать вокруг него круги. Вместо этого она вышагивала походкой императрицы.

- Что бы вы сказали людям, чьи дети, отцы, мужья остались в шахтах? Что мечта вернуться на истинную родину теперь пыль, прах, пустая фантазия? Они наверняка бы оценили ваш жест.

- Что ты хочешь этим сказать? - парень прищурился.

- То, что если у тебя есть горстка сподвижников, то у меня их в разы больше. Неужели ты думаешь, что чужие труд и стремления исчезнут с моей смертью? Будут последователи, которые начнут ставить палки в колса. Станут новой оппозицией. Сильной, могучей. И наверняка захотят крови тех, кто убил их лидера. Ты мал, сынок. Ты мал и глуп несмотря на свой возраст. Умри я в вашей бесхитростной задумке - и рухнул бы мир. Вы бы попереубивали друг дружку.

- Так что же, ты хочешь сказать? Что спасла сотни жизней? А что насчёт сотен тех, кто не долетят? Не выдержат, сломаются на пути к твоим старческим фантазиям?

- Иуль, тебе ли не знать? Чтобы иногда остаться человеком - приходится делать совсем бесчеловечное. Но ты не бойся - я прослежу, чтобы ты не умер. Потому что смерть - это слишком просто, не находишь?

***

Лифт спустил его в гребной отсек. Йуль боялся и сам толком не знал, чего именно. То ли что на него будут смотреть, как на героя, пытавшегося и не сумевшего, то ли просыпят горькую соль неоправданных надежд.

Не ожидал только равнодушия.

Гребцы - те, кто ещё неделю назад были родственниками знакомых ему людей, теперь отрешнно, что куклы, пялились в стену. Что-то подсказывало парню, что он сам ещё успеет поднатореть в этом мастерстве, если не преуспеть.

При мысли о последнем по телу пробежали мурашки, бросили Йуля в дрожь.

Мать сдержала слово. Её улыбка навсегда отпечаталась в его памяти - совершенно лишённая женственности и материнской любви, но полная самодовольства.

В спину Йуля подтолкнули штыком - холодный метал иглой кольнул меж лопаток, заставил идти вперд.

Вокруг пахло только усталостью и потом, и больше нечем. Те гребцы, коим даровали несколько часов отдыха спали; некоторые с открытыми глазами и не разобрать было, живы они или мертвы.

Его кольнули вновь, заставили идти. Следом тащилась длинная, похожая на змею, цепь. Правое плечо горело огнём - пиротатуаж теперь любому и каждому указывал его место на скамье и должность.

Главный гребчий.

Он сел на скамью посреди остальных. Руки легли на тяжёлый, непривычный для хвата гребной механизм. Корабль взвыл, словно тысяча фурий, беспощадно пожирая людские силы.

Люди устремились к мечте...

Рассказ о неоднозначности и двух правдах. У каждого своя. Кто-то хочет домой, кто-то - остаться дома...

***

Дом полнился разговорами. Если порыться в его закромах, обязательно можно было откопать что-то вроде пошлых ссор, наивного счастья, бестолковых споров - так, ни о чëм.

Пуна поправила волосы и офицерскую перевязь, проверила как ходит клинок в ножнах. Блестящий от смазки и забитый под завязку револьвер ждал своего часа, покоясь в кобуре. Его брат-близнец грозой лежал на столе.

Или, всë-таки, предупреждением?

Женщина не знала.

Еë шаги, казалось, можно было услышать за версту - так звонко цокали каблуки парадных ботфорт по мраморной плитке еë личных покоев. Мягкий ворс ковра маняще звал разуться, но Пуна отрицательно покачала головой. В другой раз, не сегодня. Если, вдруг улыбнулась офицер, из неë самой не сделают ковра.

Сегодня.

Как всякой старухе ей была присуща медлительность. Каждый, кто имел неосторожность встать на пути Пуны почти сразу же и посмертно узнавали эту еë змеиную обманчивость.

Дома бы, сказала себе женщина, ничего этого не случилось. Дома она полола бы грядки с картошкой и вязала очередной наряд для Клары - любимой куклы.

Клара сидела на столе, уставившись вникуда. За годы, что она тут, игрушка достигла в этом непревзойдëнного мастерства.

Пуна взяла еë в руки, осторожно погладила. Кожимит, из которого было сделано тело куклы мягко грел.

Размахнувшись, обратившись чуть ли не в злую колдунью, Пуна швырнула игрушку о стену. Вопреки ожиданиям, та не хрустнула на тысячу осколков, осталась целой.

Как и тысячу раз до этого.

На языке застряли грязные обвинения в дешевизне, поддельности и самозванстве. Как эта поделка вообще смеет быть похожей на Клару?

Вокруг и отовсюду Пуну окружал обман. Вещи хотели быть домашними, родными, от туда, с еë родного мира. Сделанные по заказу, они словно кричали, что они - те же самые, с родной планеты, и за ними такая же борода знакомых историй и воспоминаний.

Борода памяти у них и правда была, но только другая, со своим, абсолютно незнакомым следом. Даже ультраплей, стоящий на столе лениво жующий очередной файл старого романса - всего лишь копия. А романс - каверзный кавер...

Стрельбу она слышала уже давно. Страх - единственное, что осталось у неë от прежнего мира, говорил, что ей стоит забиться под стол и зажмуриться.

Пуна отвечала, что время прятаться было сорок лет назад. А теперь уже слишком поздно.

Автоматные очереди становились ближе. Штурмовые винтовки в руках охраны звучали всë глуше и глуше. Запас свинцовых аргументов в них таял с каждой секундой и норовил закончиться в любой момент.

Револьвер на столе теперь выглядел уже не так внушительно. Пуне казалось, что умей он говорить - обязательно бы высказал сомнение.

Или колкость.

Или шутку.

От волнения, конечно. Кто сказал, что пушки не волнуются?

Вонь вперемешку с ружейной гарью спешила проникнуть в стерильность еë покоев.

Не в первый раз, ухмыльнулась Пуна. Интересно, а сколько раз будет ещë?

Дорогое вурдалитское дерево протестующе затрещало, когда в него заколотили прикладами. Мятежница хрустнула от напора, когда захватчики угостили еë автоматной очередью. Словно пуговица с двери слетел замок, в покои Пуны тут же ворвались клубы поднятой пыли и дыма. Конус дымовой гранаты запрыгал по обломком, норовя исторгнуть из себя шипучую смесь химикатов.

Пуна перепрыгнула через стол, рукоять револьвера легко легла в ладонь. Палец будто сам и привычно оказался на спусковом крюке. На глаза, пряча их от едкого дыма, опустился тепловизор.

Первым ворвался мордоворот - поперëк себя шире и с винтовкой наготове. Следом за ним вышагивали ещë трое.

Не первые, выдохнула Пуна. Не последние...

Револьвер клацнул, разразился выстрелом - крупнокалиберная пуля прошила насквозь защитный шлем, миную щитовые барьеры. Мозги мордоворота забрызгали стоящий неподалëку книжный шкаф.

Нападавшие в тот же миг сгруппировались, ответили огнëм. Очередь прошла над головой женщины, осколками посыпался Чаттеранский фарфор.

Голопроектор шариком-обманкой покатился из-за стола. Фальшивая Пуна, с револьвером наготове, широко раскинула руки, тут же заголосила.

- Как же тут ущербны наши сосунки, смотрел пират в два глаза - теперь их стало три!

Орудие в руках бойцов оскорбилось за хозяев, в тщетной надежде разорвать нахалку в клочья. Пуна выкатилась из-за укрытия с обратной от голлограмы стороны. Еë револьвер в который раз спешил доказать своë превосходство над этими примитивными пукалками. И если у последних была только огневая мощь, то на его стороне стеной высилась бронебойность.

Она дикой кошкой выскользнула из своего кабинета. Опустевший револьвер тяжело рухнул рядом с одним из трупов: на ходу женщина подхватила винтовку. Судя по весу, с десяток выстрелов у неë точно есть...

Снаружи еë не ждали. Прямо перед Пуной выскочил молодой парнишка. Кожа да кости, из под каски нелепо торчали рыжие кудри. Этого жалко не было - какой из него гребец? Только переводить провизию...

Не медля, женщина сдавила курок - мальца срезало очередью, обратило лицо в месиво.

- Такой молодой, а уже потерял лицо, - хмыкнула она. Взбудораженные еë появлением мятежники спешно, перебарывая растерянность, заспешили к укрытиям.

Ещë двоих она сняла до того, как они успели уйти - глаза точно так же, как и она сама жаловались на старость, но изменять не спешили. На третьем винтовка кашлянула осечкой. Не раздумывая ни секунды, женщина ударила противнику в зубы - тот охнул от боли, зашëлся стоном. Ребром ладони переломив шею несчастного, Пуна закончила его страдания.

- Тебе бы к дантисту. Кажется, что-то в зубах застряло...

Когда еë похитили, ей было всего пятнадцать. Чернобородый капитан наслаждался еë обществом и телом годами. Утащил из дома, словно добычу, превратил в игрушку для собственных утех...

Винтовку она бросила почти сразу же, непредвзято и не без брани оценив еë качество. Глаз зацепился за дробовик - ручной, уникальной, а от того говëной сборки. Как бы эта дура, сказала самой себе Пуна, не взорвалась у неë в руках...

С оружием она научилась управляться уже на пиратском корабле. Забавы ради или просто так – кто знает? – старый корсар учил её обращаться с оружием. Искать укрытия, стрелять в ответ… Это пригодилось много позже – тем, кто нападал на пиратский корабль оказывалось всё равно, кто ты есть – рабыня или разбойница? Им попросту хотелось крови…

Дробовик в её руках гулко плямкнул, разворотив нутро мятежника. Словно куль, тот повалился на пол, заливая собой пол. Пластиковая гильза красным покатилась куда-то в угол.

Дробовик басисто говорил с нападавшими на языке огня. Дробью высекал на их броне посмертные эпитафии. От оружия в руках Пуны пахло смертью и горелой кожей.

Когда они прибыли сюда – планета была с ними добра. Но Пуна сразу поняла. Что та никогда не сможет стать ей домо. Здесь можно выстроить хижину, можно возвести дворец, сотворить что угодно – но он будет чужой. Потому что Клара. Картошка. Мама – они все там. Здесь лишь пугающая неизвестность. Неизвестность сейчас, неизвестность потом, неизвестность – навсегда. Рабов в трюмах пиратского корабля было много, а космический шторм изрядно потрепал пиратов на борту. Те, кто вчера слыл завзятым головорезом, отощал и как будто бы даже выродился.

Рабы точили ножи…

Когда пуля клюнула её в руку, она заметила не сразу. Лишь когда по рукояти потекло влажное и тёплое, она поняла, что ранена. Плечо заспешило заныть яркой, почти сбивающей с ног болью. Пуна терпела – в первый ли раз ей приходится терпеть. Те, кто попал в неё, ликовали – им казалось, что они уже пристрелили старую каргу и нужно лишь чуть-чуть.

Неотвратимостью они надвигались на неё – залпы из их ружей нещадно кусали бетон стены, круша его в пыль.

Пуна стиснула зубы, зажмурилась, вытащила из подсумку боевой наркотик. Зашелестела серая бумага упаковки, срываемая зубами – обезболивающее шустро потекло по венам, заполняя собой всё тело. Это ненадолго, говорила упаковка – всего на десять-пятнадцать минут. Пуна кивнула сама не зная кому – этого времени ей должно было хватить.

Вчерашний пират обратился старым и слабым. Когда Пуна вместе с остальными ворвалась в его личные покои, он не мог даже встать с кровати. Яростью она смотрела в его умирающие глаза, умоляя всех богов только об одном – чтобы эта погань сумела прожить ещё час-другой. Чтобы она могла убить его лично.

На смертном одре он смеялся. Не она – он сам припомнил ей каждый удар, которым одарил вместо ласки. Припомнил двух задушенных собственными руками дочерей от него – потому что хотел сына.

У него был сын. От неё.

Чёрной поганью он сейчас стоял напротив неё, укрывшись за резной колонной, веля бойцам подходить ближе. Взять её – мертвой и ни в коем случае не живой.

Сукин сын.

Пуна швырнула собственный ботинок – приняв его за гранату, наступавшие залегли – ей хватило того времени. Дробовик съел их жизни, словно их никогда и не было и. наконец, опустошённый отправился прочь. Теперь пришёл черед того револьвера. Что покоился в кобуре.

Иуль. Кто дал ему имя? Он? Она? Через три года после его рождения корсар забрал его у неё, решив воспитать по-своему. И воспитал – вдали от женщины стоял не её сын, а дикое, необузданное животное, желающее лишь одно – уничтожить то, что дорого её самой.

Первая пуля досталась его соратнику – тот поспешил закрыть парня собой. Пуля прожгла его насквозь, из раны на пару с кровь повалил сизый, тонкий дымок.

Иуль, словно озверевшая псина, бросался на неё раз от раза. Ударом выбил револьвер из рук, головой ударил в челюсть. Пуна тут же ощутила солёный вкус крови и осколки зубов в своём рту. Следующий удар она перехватила – молодость решила брать её лишь напором и силой. На её же стороне царствовал старина опыт. Поймав руку мальчишки в захват, она швырнула его наземь – тот не успел закрыться рукой, когда её кулак врезался в его нос. Потом ещё раз и ещё, пока не перестал дёргаться.

Всё закончилось. Пуна облизнула высохшие губы, глядя, как ей на помощь подоспела дворцовая гвардия. Глава Охраны был пунцовый, словно свекла – это было заметно даже под скрывающим его шлемом.

- Вы как всегда вовремя, капитан. У вас не будет закурить? И новых зубов в кармане?

Итак, небольшой дисклэймер. Этот рассказ писался в 2018 году, он не касается никакой войны, спецоперации, и прочего конкретно. Просто рассказ о том, почему война - это не есть хорошо. Не ищите тут скрытых смыслов. Рассказ выкладываю по просьбе человека, что на меня подписался. Давайте хотя бы в литературе удержимся от срачей.

Рассказ из цикла произведений "Игрушечные истории"

***

У тебя, как тогда, холодные руки. Я хочу посмотреть тебе в лицо, но ты бережно несешь меня, прижав к своей груди. В ноздри бьёт запах не опостылевших духов, а ромашкового мыла. Нашего любимого, как раньше.

Мне на глаза попадается грязная мусорка, а я думаю, что вижу своё будущее. В конце концов, это участь всех игрушек после взросления… но я ошиблась и ты прошла мимо.

Нам приветственно машет цветочник. Когда ты была много младше, он дарил нам пару-другую красивых васильков, а ты вплетала мне их в волосы. Все чаще, пылясь на полке в виде украшения, мне хочется вернуть те славные деньки.

Дорога мне знакома. Наверно, будь у меня возможность ходить, я бы ходила сюда сама каждый день. Мне хотелось спросить у тебя, а помнишь? Помнишь, как после школы, побросав учебники с тетрадями в ранец, ты бежала со мной по этой дороге. Галька, круглая и блестящая на солнце, потускнела от старости, а маленькие кустики нынче обратились древесными великанами. Вместо цветов пустели выжженные поля.

Ты остановилась у сгоревшей печки. В памяти всплыло, как земля стонала под кулаками снарядов, а ты жалась в углу, прижимая меня всё крепче и крепче, пока не захрустел мягкий, податливый пластик. Чернел стальной великан, стоявший неподалеку, устремив свой нос в землю и ощерившись клыками траков.

Ты вздохнула, покачала головой и мы пошли дальше.

За нами увязалась бродячая собака. Я улыбнулась ей нарисованной улыбкой, ведь я помнила её ещё щенком. Рыжий Одноухий провожал нас, высунув язык, в ожидании подачки, но тебе было лень лезть в сумку. Пёс обиженно фыркнул и скрылся за ближайшими руинами.

Когда мы вышли на главную дорожку, ты вдруг задержалась всего на секунду, чтобы скинуть обувь. Свежая, чуть примятая трава приятно зашелестела под босыми ногами. Я никогда не ходила сама, но помнила, как на траве появляются блестящие алмазы-капельки утренней росы.

Честно признаться, я боялась. Хотелось бы закрыть глаза – страшные шрамы былых боёв покрывали поселок повсюду, словно намекая, что прежней жизни уже не будет. В кошмарных снах мне снилось, что озеро обмелело, обратилось маленькой зловонной лужей, а дороги взъерошены гусеницами танков. Что вместо круга из цветов, нас ждёт голый пустырь, что под ногами захлюпает грязь, а в воздухе запахнет зловонными миазмами болота.

Когда мы пришли, я поняла, что боялась зря. Наше место не тронули ни бомбардировки, ни стрельба, ни артудары. Оно было точно таким же, как раньше.

Ты опустила обувку, что несла в свободной руке, сбросила сумку с плеча, расстелила большой, белый платок. Не боясь испачкать его, села сама и положила меня рядом.

Озеро плескалось водой. Надоедливая мошкара жужжала под самым ухом, где-то неподалеку лягушки пели жизнерадостным кваканьем. Никого не замечая, заголосили над головой стаи перелетных зимнестаек.

А помнишь, хотелось спросить мне у неё, как ты указывала мне на этих пестрых птиц и рассказывала, что это необычные птицы. Летом они стремятся в северные страны, где холодней. Твой пальчик ловко бегал по строкам раскрытой книги, ты читала мне вслух учебник.

А помнишь ЕЁ? Наверно, помнишь, люди хорошо запоминают тех, кто был рядом. Рыжеволосая, неказистая, с веснушками – вы играли с ней в меня и смеялись на пару. А потом поссорились из-за какой-то глупости: кто-то кому-то не дал списать на уроке.

Потом вы клялись друг дружке в вечной дружбе, возложив свои маленькие ладошки на меня, как на свидетеля вашей клятвы. Через месяц твою подругу увезли, а ты прибегала сюда плакать. Мне хотелось погладить тебя по голове – как жаль, что я не умею двигаться.

Я посмотрела в твоё лицо и увидела на нём улыбку. Ты меня не слышала, не отвечала, но всё прекрасно помнила и понимала.

Шуршали одноразовые пакеты, маня запахом бутербродов и пирожков. Змеей зашипела бутыль минеральной воды. Ты вдруг посмотрела на меня, на бутылку, а потом снова на меня – и отложила её в сторону. По твоему лицу заскользила хитрая, озорная улыбка – первый раз ты попробовала пить из озера от глупости. Сейчас – от прихоти. Впрочем, ничего не изменилось, ты закашлялась как и тогда. И засмеялась.

Ты любила смеяться. Сквозь звонкий, будто колокольчики смех, казалось, я слышала песню любви – к этому миру, ко мне, к мальчишке, что ещё вчера краснея от смущения предлагал запустить змея…

Теперь ты смеялась меньше, а из тебя не вытянуть и слова. Пускай, думала я. То, что было просто так не проходит – шрамы на выжженной земле, в душе: сгоревшие улыбки и рассыпавшиеся в прах надежды…

Озеро, казалось, помнило всё, что было. Как смущенно оглядевшись по сторонам, ты скидывала с себя одежку и, скрестив руки на груди, по самую шею заходила в холодную воду. Несколько раз ты брала меня с собой. На уроке литературы вам дали читать книгу про русалок и ты, вдохновившись, ныряла, в надежде увидеть хоть одну. А по вечерам, улизнув из теплой кровати, пряча за любопытством обыкновенное озорство, хотела выловить среди светлячков самую настоящую фею. Даже пришивала целлофановые крылышки к моим платьям – это было смешно.

А помнишь тот день, когда ты взяла у брата удочку? Ты не умела рыбачить, но тебе хотелось попробовать – самой. И, чтобы мне не было обидно, соорудила мне из палки, проволоки и нити импровизированную удочку. И как потом смешно и притворно обижалась, когда рыба, почему-то, клюнула на мою наживку…

На запах колбасы из ближайших зарослей, крадучись прибежал кот. Будучи котёнком, он однажды набросился на меня и порвал моё любимое платье – тогда он казался мне злом во плоти. Он понюхал меня, потёрся о твою ногу, получил заслуженную ласку. Иногда мне тоже хотелось запустить руку в его пушистую, мягкую шерсть – несмотря на бандитский нрав, он был милым.

Беды, что произошли за последние годы, грязной бородой липли к моим воспоминаниям. Мне вдруг захотелось нырнуть в воды этого озёра на пару с тобой. Казалось, так я смогу смыть горечь потерь и давних обид, позабыть о том, что было и проснуться – тогда, где ты по прежнему маленькая девчонка и мы снова убежим со скучного урока на встречу приключениям.

Час наших приключений давно вышел, а в воздухе пахло прошлым. Мне казалось, что ещё чуть-чуть, и я смогу коснуться былого. Ухвачусь за яркую нить прошлого, и вытяну из озера, будто тину, наше крошечное, маленькое счастье.

Когда мы вместе с тобой бежали от пожарищ боёв, колеса поезда стучали на стыках, а мы грустно-грустно смотрели, как задорно и жизнерадостно солнце лучами серебрит поверхность озера, и мечтали вернуться.

Как же мы мечтали вернуться сюда – только сейчас я понимала, что всё это время ты хотела только вернуться, чтобы убедиться. Чтобы убедиться, что юность и детство, беззаботные и веселые, не выгорели свечей в пожарище войны, а всё это время прятались здесь, среди родных глазу камышей. Ты зажмурилась, часто заморгала, а на моё лицо упала капля, другая, прочертив по моей щеке солёный след. Мы шли, чтобы посмотреться в воды озера, в надежде, что оттуда на нас посмотрят не погрустневшая девушка с седыми прядями в волосах, а улыбчивая, круглощекая девчонка и её любимая кукла.

Но озеро нашей юности, в своей детской наивности, не умело врать…

Итак, собсна, вопрос уже в заголовке, а предыстория проста как два пальца: начался в нашем доме великий и могучий капитальный ремонт.

С самого начала был против замены стояков - что канализации, что отопления. Причин тому несколько - всё, что поломалось до кап. ремонта я уже поменял за свои средства, остальное находится в удовлетворительном состоянии. Если же выйдет из строя - то так же готов менять за свои средства как и раньше.

Вестник беды явился без черного коня. Злодейским усам и плащу он предпочел старую футболку и шорты. Улыбчиво и спокойно сказал, что он ко мне не просто так, а по поводу замены общедомового стояка. Позвольте, возмутился я, но у меня уже всё что нужно поменяно, да и нафиг оно мне не сдалось.

На что мне был дан ответ, что квартира твоя, стояк не твой, будем менять через суд. На стальные(ну да, я ж на пластик менял, чтоб мне стальные поставили). Ибо ремонт, уже проведённый мной, не регламентирован(воибо коммунальщики пластиковые не ставили - нет инструмента, обращался к частнику), а коли я буду букой вредной, то нашлёт он на меня кары анальные в виде комиссии, а те как возьмут, как меня оштрафуют - ну вот тут-то мне и конец.

Я таки пожал плечами, согласия пока никакого не давал, решил прошерстить в интернете. И таки да, на юр. сайтах пишут, что я могу хоть на говно изойти, а сделать заставят. Ибо без меня не могут сделать стояк соседу снизу(так как он в частых разъездах ещё не знаю, как он к этому относится и согласен ли). Ну ок, фигня вопрос - нет смысла бороться с тем, чего не в силах изменить.

И тут выясняется, что в доме напротив таки народ как-то исхитрился(по слухам аж половина дома) дать от ворот поворот. Пока еще не знаю, какой ценой - ибо только пойду выпытывать. Соседка сверху сказала, что вертела она всех, кто к ней придёт вместе с слесарями, комиссией, а суд так и вовсе в обе стороны.

Вопрос таки прост -  как-то можно отказаться, или никак не можно? Но как тогда сумели отказаться в другом доме? (Ещё не проверено) Я так полагаю, что меня заставят подписать отказной лист и клянусь бородой хипстера - там будет подводных камней, что тараканов у алкаша на кухне. Какими они могут быть? Ну, кроме того, что с УК снимается ответственность за неисправность, а ущерб я буду оплачивать сам? Может, кто сталкивался? Есть ли смысл рыпаться или оно что топор учить плавать - бесмысленно и беспощадно?

Прошу совета