Silviia

— Какой доктор? Я – доктор. Мы же только вчера разговаривали в моём кабинете. Вы утверждали мои протоколы.

Зиглер посмотрел на меня с лёгкой, почти незаметной иронией.

— Четыре года здесь лежите, — сказал он. — Каждый раз одно и то же. То нейрохирург, то психиатр, то ещё кто-то.

— Лежу? Четыре года? Профессор, извините, но что за чушь вы несёте?

— Несёт чушь тот, у кого ремни на руках, — философски заметил Зиглер. — А я просто сижу.

За дверью — шаги. Два голоса. Женские.

Я замер. Один голос я узнал сразу. Катрин... Но..?

На секунду в моей голове всплыло старое воспоминание... Нет. Такого не может быть. Она точно не дышала.. Но мои мысли прервал второй, не менее знакомый голос..

— ...и давно он здесь?

Люси..?

— Четыре года. В четвёртом эпизоде задержался, но в целом стабилен.

— А тот случай, с кладбищем?.. Это правда?

— Правда. Его же из-за этого и положили четыре года назад. Нашли в раскопанной могиле. Обнимал труп женщины, разговаривал с ней. Трое суток провёл там, пока не обнаружили. Думали - сектанты, а оказался шизик.

— Боже... И кто она?

— Медсестра. Погибла при обстреле госпиталя, спасая солдата. Коваль Агния. Он-то и знаком с ней никогда не был. Просто собирал фотографии, вырезки, даже целое досье на бедную девушку имел. Правда ее родители половину фактов признали ложными. А потом, как узнал, что он умерла – поехал на кладбище. Видимо, смириться не смог.

— А тот солдат, с которым она погибла...

— Рядовой Вильям Рихтор. Похоронены рядом.

Тишина.

— Рихтор? Это же почти...

— Да, — перебила Катрин. — Почти однофамилец. Для него, думаю, это стало ключом. Он встроил себя вместо этого парня в свою историю. Сначала сделал себя им. Потом захотел большего. В его фантазиях она стала его собственностью.

— А в реальности?

— А в реальности она те же четыре года лежит в земле рядом с тем, кого по-настоящему любила.

Шаги. Голоса стали удаляться.

— Я пойду, — сказал второй голос. — А вы к нему?

— Да. Зиглер там.

Дверь открылась. Щелчок замка, скрип петель, шаги.

Белый халат, тёмные волосы собраны в тугой пучок. Лицо спокойное, безэмоциональное. Она посмотрела на монитор, на капельницу, на ремни. Потом на меня.

Подошла к тумбочке. Взяла планшет. Что-то отметила. Проверила капельницу. Поправила простыню.

Снова перевела взгляд на меня.

— Как вы себя чувствуете, Отто?

Я нехотя посмотрел на неё. Внутри всё кипело, но наружу выходил только холод.

— Вильям Рихтор, — сказал я. — Почти однофамилец. Остроумно.

Катрин молчала.

— Я ценю проработку деталей, — продолжил я. — Кладбище, могила, газетные вырезки. Даже Зиглера переодели. Узнаваемо.

Она смотрела на меня. Пусто.

— Но есть одна проблема, — я слегка наклонил голову. — Я слишком хорошо помню запах её кожи. Слишком хорошо помню, как она смотрела на меня после пробуждения. Этого не придумать.

— Отто...

— Я понимаю, — перебил я. — Тесты на адекватность. Проверка привязанности к реальности. Я сам такие тесты составлял. Но, прошу вас без этого театра. Она молчала.

Я дёрнул ремни:

— Будьте любезны, развяжите меня. Мне необходимо вернуться в клинику. Агния ещё не отошла от операции. Возможны осложнения, я должен быть рядом.

Катрин сделала пометку в планшете.

— Вы слышали, что я говорила за дверью? — спросила она.

— Я слышал тестовый материал, — поправил я. — Ваша ассистентка весьма убедительна. Передайте ей мои комплименты.

Катрин посмотрела на Зиглера.

— Препараты давали?

— Ждал вас.

— Пока не нужно.

Она снова перевела взгляд на меня.

— Отто, вы в психиатрической больнице. Вы это осознаёте?

— Естественно, и этот цирк мне знатно поднадоел. Я здесь работаю, чему тут удивляться?

Катрин смотрела на меня. Долго. Не дождавшись ответа, я продолжил:

— Окей, хорошо. Как скажете. Вы здесь главная. Но когда закончите эксперимент — распорядитесь, чтобы меня доставили обратно. Агния действительно ждёт. Я обещал.

Катрин едва заметно вздохнула.

— Зиглер. Проверьте ремни. В журнале запишите: контакт продуктивный, бредовая система стабильна, критика отсутствует.

— Запишу, — ответил Зиглер.

Катрин развернулась и пошла к двери.

— Фрау Катрин, — окликнул я.

Она остановилась. Не обернулась.

— Если увидите Агнию... передайте ей, что я скоро буду. Ей сейчас нельзя волноваться.

Она помолчала секунду. Потом вышла.

Дверь закрылась. Щелчок замка.

Зиглер сидел на своём стуле, смотрел в стену. Молчал.

Я откинул голову на подушку и уставился в потолок.

Серый. С пятном в углу.

— Ничего, профессор, — сказал я тихо. — Она умеет ждать.

ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЯМ:

Дорогие и любимые! К счастью или к сожалению, каркас книги закончен. Скоро я полностью перепишу и сделаю ее более читабельной 🫶🏻 (допступно будет в тгк)

Надеюсь, я смогла вас заинтересовать! Буду рада, если вы останетесь со мной.

Я не поверил. Не мог. Это глюк. Ошибка системы. Надо перезагрузить. Починить. Я обязан всё исправить.

Мои руки задрожали, будто у меня тремор. Скальпель выпал из них и с громким звоном ударился о кафель, а этот звук отразился в моей голове эхом.

Я ткнул пинцетом в нейрочип, в надежде исправить положение, или хотя бы понять, что «там», но он утонул в вязкой, податливой массе. Она не сопротивлялась. Она просто была. Мёртвая.

— Нет-нет-нет-нет…

Я сжал пинцет и начал выковыривать. Выдирать клочья этой серой дряни. Она отрывалась с тихим хлюпающим звуком, оставляя под собой такую же серую, мокрую пустоту. Чем больше я выгребал, тем больше её становилось. Она была везде. Она и была ей. Гнойная жидкость заполняла опустошённую черепную коробку. «Эос». Надо вытащить «Эос». Он виноват. Он испортил. Я вцепился в серебряную сеть и рванул изо всех сил. Что-то хрустнуло, порвалось. Имплант вышел, облепленный кусками того, что раньше было Агнией. Я швырнул его на пол. Он отскочил, звякнул и покатился, оставляя за собой влажный след.

В глазах начало темнеть. Она должна жить. Она будет жить! Я столько пахал ради этого. Сердце не билось и ровный писк приборов проедал мне мозг. Я не мог думать.

Первое,что я успел додуматься сделать..

– разряд!

Второй.. третий..

Я пытался заставить ее сердце биться. Делать хоть что-то, чтобы она начала дышать. Но, видимо, я начал думать об этом слишком поздно.

По моим бледным от ужаса щекам потекли холодные струи пота. Или это были слезы. Что-то в моей голове щелкнуло и я схватил «феникс» за плечи.

Я бился лбом и кулаками о её грудину. Раз, другой, третий. — Ну дыши. Прошу тебя. Я же всё исправил. Я же... — Капли пота и слёз капали на хирургичку расплываясь тёмными пятнами. — Не оставляй меня. Ты не имеешь права.

Вместе с этим криком вырвалась и злость, и отчаяние, и боль. Я тряс ее и упал с ней на пол, снова и снова пытаясь её разбудить. Капельницы,что торчали из её рук, были резко оторваны и оставили за собой открытые, кровоточащие дыры, прямо из вен. Моё творение лежало на холодном кафеле, черепная коробка была вскрыта.

Из локтевой ямки, там, где торчала канюля, тонкой струйкой текла кровь. Смешивалась с пролитым физраствором, розовела и впитывалась в манжету моей рубашки. Я смотрел, как она впитывается, и не мог отвести взгляд

Я стоял на коленях перед гниющим трупом, молясь ей, как единственному Богу, который мог меня спасти.

Меня прервал тихий скрип двери. Кто-то вошёл в кабинет.

.

– Отто Рихтер?

Я… сохранил Агнию в состоянии комы.. Нет..

НЕТ. НЕТ. НЕТ.

Я бы хотел молиться всем Богам, но, кажется, они давно игнорируют меня и хотели бы уничтожить, но всё равно бьют меня кнутами, чтобы оставить в сознании.

Тишина после этого внутреннего вопля была оглушительнее любого грохота. Даже гулящая в ушах симфония страха стихла, уступив место ледяной, кристальной пустоте. Я замер, уставившись в мигающую красным цветом карту её мозга. Она висела передо мной как приговор, выжженный на стене моей личной Геенны. «СОХРАНЯЕТ ПЕРВОНАЧАЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ». Эти слова мерцали, насмехаясь над каждой моей теорией, каждой амбицией, каждой потраченной бессонной ночью.

Первоначальное состояние. Момент подключения. Я подвёл электроды к её обнажённому мозгу, когда она была пустым сосудом, лишённым воли, погружённым в медикаментозную тьму. И «Эос», верный своей извращённой логике, принял эту тьму за образец. За эталон. Он не стал будить её. Он законсервировал это небытие, облек его в наноструктуры и химические насосы, сделал его вечным и незыблемым. Я не создал новую личность. Я построил саркофаг. Самый совершенный в мире саркофаг, который имитирует жизнь — двигает конечностями, реагирует на команды, но внутри которого навеки заточена пустота.

По телу прошла новая волна дрожи, но на сей раз не истерическая, а странно-ровная, словно меня трясло изнутри каким-то гигантским, холодным мотором. Я откинулся в кресле, и оно жалобно скрипнуло. Взгляд скользнул с экрана на мои руки. Они лежали на столе, пальцы непроизвольно подрагивали, с исчерченными царапинами от ногтей фалангами. Кутикула, что уже представляла из себя обнаженный кусок плоти, слабо истекала кровью.

Мысль . Она была ужасна в своей простоте. Чудовищна. Единственна.

Если система сохраняет первоначальное состояние… то что будет, если её удалить?

Воздух вырвался из моих лёгких коротким, хриплым звуком, будто меня ударили под дых. Я уставился в экран, но видел уже не красные предупреждения, а схемы, чертежи, трёхмерные модели. «Эос» был не monolithic block. Он был сложным организмом, паутиной нановолокон, интегрированных в ткань гиппокампа, миндалевидного тела, префронтальной коры. Он оплетал её сознание, как плющ оплетает руины. Но плющ можно срезать. Руины… руины иногда можно отстроить заново.

«Удалить», — прошептал я в тишину кабинета. Слово повисло, тяжёлое и металлическое.

Безумие. Клиническое, опасное, смертельное безумие. Риск повреждения при удалении был на порядки выше, чем при установке. «Эос» врастал. Он создавал вокруг себя новые, аномальные нейронные связи, подменяя собой естественные пути. Вырвать его — всё равно что вырвать часть самого мозга. Кровоизлияние. Отёк. Необратимые повреждения речевых, моторных, когнитивных центров. Смерть. Быстрая, клиническая смерть на операционном столе.

Но… что есть то, что я имею сейчас? Жизнь ли это? Она дышит. Её сердце бьётся. Её конечности двигаются по моей команде. Но она не здесь. Её нет. Я запер «Агнию» в самой надёжной тюрьме, какую мог придумать, — внутри её собственного черепа, и ключ… ключ сломал в замке.

Может ли мозг, переживший имплантацию, переписывание, обнуление, консервацию и, наконец, насильственное удаление импланта… может ли он хоть что-то вспомнить? Хоть что-то чувствовать? Или я просто убью её окончательно, но на этот раз по-настоящему, освободив от собственного творения?

Я закрыл глаза. Под веками плясали кровавые пятна и контуры её лица. Сжатые губы, прямой взгляд, воля в каждом уголке. Я украл это. Я стёр это. А потом, в припадке ярости, стёр даже память о том, что стёр.

Может, в этом и есть моё искупление?. Даже если это будет овощное состояние, даже если это будет смерть — это будет её состояние.

Я резко наклонился вперёд, снова к экрану. Пальцы, ещё дрожа, забили запрос. «Протокол деинтеграции Эос. Теоретические выкладки». Система выдала несколько файлов. Сухие, технические отчёты, полные формул и графиков. Риск необратимого повреждения критических зон — 89%. Риск фатального кровоизлияния — 67%. Риск полной потери высших когнитивных функций в случае «успеха» — 99,8%.

Но внизу, в сноске одного из документов, я увидел строчку, которую, должно быть, пропустил в самом начале, ослеплённый величием замысла. «В гипотетическом случае полной деинтеграции импланта без фатальных осложнений, нейропластичность мозга может, в течение неопределённо длительного срока, способствовать частичному восстановлению аутохтонных (исходных) нейронных паттернов. Скорость и степень восстановления непредсказуемы и близки к нулю»

«Близки к нулю». Не «равны нулю».

Сердце в груди сделало один тяжёлый, болезненный удар, словно пытаясь выбить себе путь наружу. Слабая, дрожащая искра затеплилась в ледяной пустоте внутри. Надежда? Нет. Это не надежда. Надежда светла и тёпла. Это было что-то другое. Одоление. Может быть, хоть так, но я смогу её спасти. Прошу, пожалуйста..

Я откинулся и уставился в потолок. До встречи с комиссией оставалось… 16 часов 43 минуты. У них были вопросы. Они ждали отчёта о прогрессе. Они хотели видеть чудо.

А я покажу им нечто иное.

Но для этого нужно было сделать невозможное. Нужно было провести операцию, которая по сложности и риску превосходила всё, что я делал когда-либо. В одиночку. За одну ночь. Без одобрения, без протокола, без ассистента, который не задаст лишних вопросов. Мне нужны были инструменты, препараты, доступ к стерильной операционной. И нужно было как-то нейтрализовать Люси, Зигера, дежурный персонал.

План начал складываться в голове с той же безжалостной чёткостью, с какой когда-то складывался план «Эос». Но теперь его целью было не создание, а уничтожение и падение. Моё — в первую очередь.

Я поднялся с кресла. Ноги были ватными, но держали. Я подошёл к сейфу, где ещё недавно хранилась алая книга-досье. Теперь она лежала в мусоре, порванная. В сейфе было кое-что иное. Экстренный набор: мощные седативы, миорелаксанты, ключи-дубликаты от служебных помещений. Вещи, которые я припрятал на случай… на случай чего?

Я взял шприц и ампулы. Страх никуда не делся. Он превратился в холодный, тяжёлый шар в желудке, в фон, на котором работал разум. Я вышел из кабинета. Коридор был пуст и погружён в ночной полумрак. Где-то в конце, на посту, должна была быть медсестра. Не Люси, к счастью. Дежурная.

Я шёл, и шаги мои отдавались в тишине гулко, как удары по гробам. Я спасать её. Я шёл, убить своё детище и, возможно, дать ей шанс. Шанс, близкий к нулю. Шанс, который был единственной альтернативой вечной, бесчувственной жизни в "идоле".

Дверь в её палату была передо мной. Тяжёлая, обитая изнутри тканью цвета её собственной крови. За ней лежало моё отражение, моя вина, мой провал. И моё последнее решение.

Я глубоко вдохнул. Запах антисептика ударил в ноздри, резкий и знакомый.

Прости, — подумал я, не зная, к кому обращаюсь — к ней, к Богу, к той части, что я безжалостно убил. — Но это единственный путь назад. Даже если он ведёт в никуда.

И я толкнул дверь.

Отложив документы, как-либо связанные с операцией, Отто стал перебирать измученным взглядом показатели состояния девушки. Дыхание, сердцебиение, реакция зрачков на свет – всё было в норме. Лишь отсутствие сознания, в привычном его понимании, указывало на какие-то проблемы.

В этом аду, наполненном светом люминисцентных ламп и запахом хлорки, мысли сгорали в тот же момент, что и появлялись. Но одна не уходила, она сжирала воздух вокруг: «Зигер… Именно он во всём виноват, он заставил меня. Мы могли подождать ещё немного.». Но, у него всё ещё был один прямой ключ к её голове – «Эос». С помощью него он мог и решил воздействовать на пациентку.

Агония, подними левую руку

Шварц уже ни на что не надеялся. Не дождавшись реакции в течении нескольких секунд, Отто всё же послал сигнал действия на Эос и, к своему удивлению и счастью, увидел, как болезненно-слабая рука девушки, хоть и невысоко, но поднялась. Для него это был прорыв, гигантский успех. Но позволить себе расслабиться он не мог. Взглянув на показатели, и не заметив негативных изменений, решил продолжить.

- Агония, подними правую руку.

И вновь подал сигнал на нейростим. И вновь никаких ухудшений, лишь молчаливое исполнение отданной «Эос» команды. Следующий приказ Отто не стал произносить вслух, лишь подал команду: повернуть голову. Голова Агнии повернулась и в сторону сидящего напротив мужчину в белом халате, уставились пустые неосмысленные глаза. По спине Шварца пробежала дрожь, но останавливаться было нельзя, ему был необходим результат, чтобы на следующий день с комиссией всё прошло гладко. Но тут доктора ждал провал: следующая его команда была проигнорирована. В первый, во второй, в третий раз – сколько бы он не пытался, сколько бы не бил пальцами по цветным кнопкам, Агния никак не выполняла самое простое, что мог сделать даже годовалый ребёнок. Из её рта так и не донеслось заветное «мама». Просто слово, сопровождающее человека на протяжении всей жизни, но даже его не могла произнести пациентка. Остальные попытки выудить из неё хоть слово также остались безрезультатными.

Отто медленно встал, качувшись в воздухе. Ноги падали на пол, создавая иллюзию размеренного шага. Глухой скрип резины кроксов сопровождал его бездонные мысли. Нужно было что-нибудь придумать: Агния не способна говорить, лишь передвигаться, а уже завтра комиссия. В силах Отто было немногое: узнать предел моторики девушки и попытаться оправдать её безмолвие перед Зигером. Может, сказать, что она просто не хочет говорить? Как есть.

Дальше были тесты. Простые движения руками, положения сидя, первая попытка опереться на ноги… Шварц чувствовал себя так, будто перед ним маленький, но быстро прогрессирующий ребёнок… или безымянная кукла-болванчик из компьютерной игры. Все движения феникса были столь машинными, что почти напоминали робота. Каждое сгибание и выпрямление какой-либо конечности словно вело за собой несколько скрипов шарниров, будто их забыли полить машинным маслом. Спустя час подобного разрабатывания мышц и суставов Агония уже спокойно стояла на ногах, ходила и брала вещи, когда как, говорить так и не смогла даже через два часа. В голове Отто пронеслась страшная для него мысль. «Вдруг повреждён центр Вернике.?» Возможно ли вообще восстановить то, что он тогда мог сломать. Мысли путались между собой создавая клубок, похожий на кучу нитей, которые перемешались, а в попытке их разобрать – сплелись в узел. Как понять поведение «003»? Почему она не выражает эмоций, не говорит. Ничего! Что с ней не так?! По показателям же всё в норме.

Девушка лежала на кушетке, к ней снова была подключена капельница, ведь она всё ещё не пила и не ела. Остатки тёмных волос закрывали холодный лоб. Отто подошёл к ней и убрал локон с лица, снова попытавшись вглядеться в то «я», что уже не было и мысленно позвать её, но на него лишь смотрели пустые, наполненные безразличием глаза. Он никогда не задумывался о том, насколько же они красивые. Настолько чёрные, что напоминали бездну, которая тянет в ней сгинуть. И он не знал ни одного безумца, что не согласился бы на это. Взгляд сместился на немного приоткрытый рот девушки. Сухие губы, немного розоватого оттенка, так и тянули прикоснуться к ним. Но имел ли он право на это? Имел ли хоть кто-то право на это?

«Как я могу позволить забрать тебя, Агония? Без тебя я – ничто. Без тебя весь мир – ничто. Ты – моё творение, мой феникс, моя Агония.. Если они заберут тебя – я буду один. Всё это существует только благодаря тебе.. Прошу, Агония, вернись ко мне. Все мученики когда-нибудь будут вознаграждены вечным покоем, может, и мы когда-нибудь будем вознаграждены… Я должен проверить настройки «Эос» " -- пронеслось в голове нейрохирурга. И действительно, вдруг на речь и на остальные эмоциональные и когнитивные навыки просто стоит блок? Тогда бы это всё решило. До проверки осталось 19 часов. Этого времени достаточно, чтобы привести пациентку в чувства.

Врач подвинул стоящий рядом стул ближе к кушетке и сев, достал планшет и подключил его к порту у кровати. Данные «Эос» выстроились в столбцы: нейронная активность — 34% от базовой. Лимбическая система — стабильна. Выброс окситоцина — 0.02 нг/мл. Дофамин — ниже порога чувствительности.

Ноль. Почти ноль.

— Ты отдыхаешь, это нормально. Системе нужно время на интеграцию.

Он знал, что это ложь. Система должна была сработать мгновенно. «Эос» был спроектирован для немедленного эффекта — как выключатель, который переводит сознание из одного состояния в другое. Но Шварц не мог его включить полностью именно сейчас, ведь он запоминает первичное состояние пациента. Он должен был ждать ее пробуждения..

Отто потянулся к стоявшему на тумбочке термосу. Из термоса струйкой потекла черная вода, наполнившая помещение запахом кофе. Он пил, не отрывая взгляда от её лица. Искал признаки: подёргивание век, движение зрачков под закрытыми веками, спазм пальцев. Ничего. Абсолютная неподвижность, нарушаемая только механическим подъёмом грудной клетки — вдох, выдох, вдох, выдох.

Прошло около дцвух.. или трех мучительных часов ожидания.

Пришла медсестра Люси, в реанимационную на вошла без стука, что возмутило его, но он сдержался.

— Доктор, вам помочь? Проверить дренаж?

— Дренаж в порядке, — отрезал врач, уже мысленно направляя назойливую девчушку к выходу — Я сам.

— Но вам нужно отдохнуть. Вы же не спали...

— Выйдите.

Люси замялась, но кивнула и послушалась вышестоящего коллегу.

Он действительно не спал. С момента окончания операции прошло сорок два часа. Он провёл их здесь, прерываясь только на пятиминутные прогулки до туалета и обратно. Ел бутерброды, которые приносили санитары. Пил кофе. И наблюдал. Что-то его позвало, Отто подошёл к аппарату ИВЛ. Проверил настройки: объём вдоха — 500 мл, частота — 12, pO2 — 40%. Всё правильно. Он уменьшил pO2 до 35%. Пусть её лёгкие немного поработают сами. Надо же когда-то отключать аппарат.

Потом – взял стерильную салфетку, смочил её в физрастворе и начал протирать её лицо. Лоб, щёки, подбородок, шею. Движения были медленными, ритуальными. Как омывают тело перед погребением. Он отогнал эту мысль.

— Ты должна проснуться, — продолжая протирать. — Я всё рассчитал. Всё проверил. «Эос» идеален. Ты просто... боишься. Понять тебя могу. Но я здесь. Я с тобой. — монотонно, как заведённая пластинка. Голос его звучал глухо в тишине палаты.

После ухода Люси он запер дверь. Выключил верхний свет, оставив только тусклую лампу над кроватью. Так было уютнее. Так она казалась не пациентом, а... спящей. Просто спящей.

Он вернулся на стул, снова включил планшет. Запустил диагностику «Эос» на глубоком уровне. Система начала сканирование: поиск повреждений наноструктуры, проверка нейроинтерфейса, тест химических насосов.

Прогресс-бар пополз медленно. 1%... 2%..

Он задремал. Не спал — именно задремал, уронив голову на грудь. И увидел сон. Вернее, вспышку: мерзкий, доводящий до дрожи голос Катрин. Она повторяет снова и снова.. снова и снова... «Ты проиграл, Отто. Она никогда не будет твоей».

Он дёрнулся, проснулся. Сердце билось часто. Взгляд сразу на мониторы — всё в норме. На Агнию — неподвижна.

— Чёрт. Кофе закончился. Во рту стоял противный привкус.

Он встал, подошёл к окну. За шторой был день, обычный осенний день. Серое небо, голые деревья. Он не открывал штору два дня. Не хотел, чтобы внешний мир вторгался сюда. Здесь было его царство. Его и её.

Диагностика завершилась. Результат: ОШИБОК НЕ ОБНАРУЖЕНО. СИСТЕМА ФУНКЦИОНИРУЕТ НА 100%.

Он уставился на эти слова. На 100%. Значит, проблема не в «Эос». Значит... в материале. В ней.

Он резко развернулся, подошёл к кровати.

— Что ты делаешь? Что ты делаешь, Агния?! Сопротивляешься? Даже сейчас? Даже когда у тебя нет выбора?

Тишина снова воцарилась в палате, но теперь она была иной — тяжёлой, заряженной угрозой.

Отто медленно поднялся. Подошёл к аппарату «Эос», который стоял на отдельном столике. Это был блок управления, соединённый с имплантом в её голове тонким оптоволоконным кабелем. На экране — всё те же зелёные индикаторы. Всё в норме.

Ближе к ночи.. Отто почувствовал его приближение ещё до того, как раздался стук в дверь — тяжёлые, уверенные шаги по коридору.

— Войдите.

Дверь протяжно проскрипела и шаги стали приближаться.

— Два дня, Отто, — сказал Зигер без предисловий. — Она не приходит в себя.

— Она восстанавливается. «Эос» интегрируется. Это требует времени.

— Нет, — Зигер подошёл к мониторам, изучил данные. — Нет, Отто. По всем протоколам, она должна была проснуться в первые двенадцать часов. Максимум — сутки. Что пошло не так?

Отто почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Гнев. Чистый, беспримесный гнев.

— Ничего не пошло не так, — сказал он, и его голос прозвучал опасным, ровным тоном. — Операция прошла идеально. Система работает. Она просто... отдыхает.

Зигер повернулся к нему. Его лицо было усталым, но жёстким.

— Завтра утром, в девять, приедет комиссия из этического комитета. Они хотят увидеть прогресс. Или его отсутствие.

— Они увидят прогресс.

— Нет, Отто. Они увидят женщину в коме, которую ты загнал в это состояние своим самодельным имплантом. И они закроют проект. И тебя отстранят. Понимаешь?

Отто молчал. Смотрел на Агнию. На её неподвижное лицо.

— Я дал тебе шанс, — тише сказал Зигер. — Ты сам говорил — это последняя корректировка. Дальше я не могу тебя прикрывать. Не хочу. Он повернулся и пошёл к выходу. У двери остановился.

— Приведи её в сознание до утра, Отто. Или готовься к последствиям.

Дверь закрылась.

Он открыл меню. РУЧНОЙ РЕЖИМ. СТИМУЛЯЦИЯ.

Система запросила пароль.

На экране появилась карта её мозга в реальном времени. Миллионы светящихся точек — нейроны. «Эос» был виден как яркое скопление в лимбической системе — маленькое солнце, которое должно было согревать её изнутри.

Он увеличил масштаб. Нажал на иконку «Пробуждение».

Система предупредила: ПРЯМАЯ СТИМУЛЯЦИЯ РЕТИКУЛЯРНОЙ ФОРМАЦИИ. РИСК НЕОБРАТИМЫХ ПОВРЕЖДЕНИЙ — 15%. ПОДТВЕРДИТЕ.

Он подтвердил.

Ничего не произошло.

Он увеличил мощность. С 10% до 25%.

На мониторе ЭКГ прыгнула частота — 85, 90, 100. Дыхание участилось — 15, 18 вдохов в минуту.

Но она не проснулась. Её веки даже не дрогнули.

Он увеличил до 40%.

ЧСС — 120 ударов в минуту. Давление резко повысилось. На мониторе замигал красный предупредительный индикатор. Должно быть, у нее мигрень от резко сузившихся сосудов в мозге.

— Проснись, — прошипел он.

50%.

У неё начались мелкие судороги. Пальцы дёрнулись, левая нога согнулась в колене. Но сознание не возвращалось. Она была как кукла, которую дёргают за верёвочки.

Он выключил стимуляцию. Судороги прекратились. Показатели стали медленно возвращаться к норме.

Глаза девушки широко распахнулись.

- Здравствуй, «Агония». Меня зовут Люси, обращайся ко мне, если что. А сейчас - пойдём со мной, операционная уже готова для тебя.

Пациентка ничего не ответила. Лишь встала и молча поковыляла за медсестрой. Ноги её практически не слушались, будто набитые мокрой ватой, как старая, промокшая до нити игрушка, что выбросили под дождь.

- Доктор Отто уже заходил к тебе? Вы должны были поговорить об операции. – вновь обратилась медсестра к Агнии. И вновь без ответа. Лишь участившееся дыхание после произнесения имени врача говорило о том, что пациентка понимает, о ком идёт речь и куда её ведут. Раньше на месте Люси была сама Агния, и это чувство дежавю билось о её череп, как деревянный молоток, вызывая странную, давящую боль. Каждый звук в окружавших её помещениях звучал в сотню раз громче, а голоса меркли в шуме удара шага о кафель, гула аппаратуры и шуршании подобия одежды на ней самой.

Дорога не заняла много времени и уже через пару минут девушку запустили в просторное, хорошо освещённое, свежее помещение. Оно было наполнено холодным, стерильным воздухом, который при входе неприветливо ударил её в лицо. В центре комнаты располагался операционный стол, операционный светильник, какой-то большой экран и столик медсестры с уже выложенными инструментами. Названий Агния не помнила и смогла вытащить из своей головы только банальные, общеизвестные скальпели и ножницы. Справа от входа для пациентов располагался ещё один вход и какие-то столики, слева – место для помощника анестезиолога. «003» снова осмотрела помещение в попытках найти хоть что-то. Взгляд упал на людей около операционного стола. Немолодая медсестра в халате и с недовольным выражением лица, уже сидела и что-то записывала. До чёртиков знакомая атмосфера забивала голову пустыми мыслями. Одна из них - о шапочке на её голове, но тут же раздался голос медсестры, что привела пациентку сюда, и отрезвил её: «Проходи и ложись на живот. Голову ложи на лоб на специальную подставку рядом.» Агния уже успела заметить возможное место её нового расположения, но не придала особого значения. Не тормозя, но медленно, девушка выполнила указание Люси.

Отто заканчивал переодеваться, когда услышал голос подручной, что ушла за его пациенткой. Он не мог уже долго терпеть, но показывать спешку и волнение коллегам было нельзя. На лице мелькала нервная ухмылка, больше напоминавшая судорогу. Подождав 10 минут, он быстро натянул на лицо маску и шапочку, после чего вышел в операционную. Его встретила та же Люси и, улыбнувшись, помогла надеть хирургический халат с перчатками. Эта девушка никогда не нравилась Шварцу, всегда такая назойливая и настырная, хоть и хорошо знала свою работу. Анестезиолог уже занял своё место, ассистент обработал место операции, а Агния, его «Агония», лежала на хирургическом столе, готовая к операции. На столике для инструментов Отто заметил чёрную коробочку, на которой красным маркером от руки было выведено «ЭОС».

Время 18:20. Операция началась.

Шварц не стал медлить и, подойдя к Агнии с её левой стороны, попросил скальпель и аккуратным движением дугообразно рассёк толстую малоподвижную кожу и подкожную клетчатку. Кожа под «ножом» разошлась и стала наполняться кровью. Дальше располагался сухожильный шлем. Для его рассечения хирург использовал дополнительно желобоватый зонд. После него была разрезана подапоневротическая клетчатка, сформирован первый лоскут и Отто добрался до надкостницы. Отложив скальпель и зонд, врач взял распатор и аккуратно отделил надкостницу от кости в нескольких местах, оставляя питательную ножку. Оставалось самое сложное на данном этапе – рассечение кости. Хирург изначально предполагал выполнять трепанацию по Оливекрону, потому, попросив трепан, просверлил несколько отверстий, после чего пилой Джигли соединил их и убрал мешающий ему ласкут кости.

Агнию пробрало дрожью. Она всё ещё был в сознании, не чувствовала боли, но чувство дребезжания маленькой тонкой пилы по кости в её голове заставлял в красках представлять происходящее. До этого она не верила в Бога.

Перед Отто открылась твёрдая мозговая оболочка. Шварц очень аккуратно сделал дугообразный разрез и перед ним открылся вид на нейростим Агнии. Вторая часть операции, самая сложная из всех, заключалась в быстрой замене старого нейростима на новый, ведь после начала удаления старого счёт пойдёт на секунды. Всё время первой части операции ассистент успешно тампонировал разрез и останавливал кровотечения, а анестезиолог, нервно наблюдавший за скачками «стабильности», ни разу так и не сказав ничего о пагубных изменениях в состоянии больной.

Агния лежала, глядя на пол, и лишь косвенно предполагала, что сейчас происходит там, на её затылке. Никто не стал говорить с ней. Выражение лица не передавало никаких беспокойств. Второй день её накачивали седативными, чтобы потом копаться в её мозгах. Её сознание занимало три вещи: запах крови и, одновременно, стерильности, спокойная классическая музыка, доносящаяся откуда-то со стороны противоположной от входа стены, и чувство шевеления в затылке. Вдруг, неожиданно для Агнии, всё померкло. Не осталось ни музыки, ни запаха крови. Не было ничего, даже ощущения себя в пространстве… Но появилось оно: тёплое, липкое, тяжелое… Что-то лежало на ногах девушки. Она испытала страх, животный и неконтролируемый, смешанный с грузным спокойствием, и что-то из этого душило её. Казалось, она пробыла в таком состоянии вечность, не зная, что делать и куда себя деть.

«Ещё секунда и… запуск.» - пронеслось в голове Шварца, когда он подшивал нерв к «Эосу». Всё время, как его Агния была отключена от «Феникса» анестезиолог фиксировал критические изменения в показателях девушки, однако сделать ничего не мог. В этом и заключалась особенность и риск данной операции. Неизвестно что могло произойти за те минуты, что пациента переподключали на новый нейростим, и как это скажется в дальнейшем. Тем не менее, второй этап был окончен, а состояние Агнии начало стабилизироваться. Оставалось лишь ушить края раны, но этим будет заниматься уже ассистент. Отто не хотел отдавать свою пациентку кому-то ещё, но долгая усталость и нервное напряжение дали знать о себе, и руки начали дрожать. Он отошёл от стола, оставив ассистенту всю работу, но не покинул операционную. Ему хотелось увидеть всё до конца, проследить за каждым движением второго хирурга, будто это делает сам Отто. В глазах темнело от усталости, мёдсестры успели один раз смениться.

Струя воды, обжигающей сухую кожу, секундно покрыла руки врача. Спина ныла от боли. Но уже этим устром он сможет полюбоваться своим долгожданным результатом. Его «Феникс» будет жить.

Время 21:57. Операция завершена.