Silviia

Он сел в кресло. Кожаный стон, принявший форму его тела за годы, тихо вздохнул. Перед ним, на рабочем столе компьютера, был открыт единственный файл. Не медицинский отчёт, не графики активности. Видеозапись. Очень ранняя. Из архива первичных наблюдений. На экране - Агния. Не та, что сейчас за стенкой, не его Феникс, а та, что была до всего. «Пациентка 003 при поступлении». Она сидела на краю койки в приёмном покое, спиной к камере. Она выглядела такой здоровой. Тело все еще имело приятный тёплый оттенок, а волосы аккуратно заплетены в хвост. Какое-то внутреннее напряжение струны, которая ещё не лопнула, но держалась на последней леске. Он тогда видел в этом только симптом. Теперь, сквозь призму провала, он смотрел иначе. Это была целостность. Да, травмированная, искалеченная, но — своя. Несгибаемый стержень, который он так жаждал согнуть и переплавить.

Он нажал пробел. Запись ожила. На экране вошёл он сам — перспективный, уверенный, в безупречном халате. Его голос с динамиков звучал чужим, наигранно-спокойным: «Агния? Меня зовут Отто Шварц. Я буду вашим лечащим врачом». На экране женщина не обернулась. Только пальцы, лежавшие на коленях, сжались так, что побелели костяшки. Он выключил запись. Тишина, наступившая после щелчка, была громче любого звука.

— Всё, что я построил…— прошептал он в пустоту. Голос сорвался, стал хриплым от бессонницы и невыплаканных слёз. — Я думал, что я создаю шедевр из обломков. А я… я был просто идиотом, который лепил свой идол из грязи, и дождь смыл всё, оставив лишь бесформенную лужу».

Он откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок. Формула была проста: он отдал проекту всё — карьеру, репутацию, рассудок, душу. Он убил за него. И всё ради чего? Чтобы в финале увидеть в глазах своего творения не благодарность, не покорность, а чистый, животный, физиологический ужас перед его прикосновением?! Его рука, та самая, что по легенде вытащила её из ада, на деле вызывала у неё рвотный спазм.

— Я хотел её любви, — признался он тьме, и слова прозвучали настолько жалко и абсурдно, что он сам фыркнул. Не любви. Он хотел тотального признания. Хотел быть для неё солнцем, вокруг которого вращается планета. Богом в её пустом небе. А стал тюремщиком, чей ключ скрипит в замке её клетки.

Он потянулся к мышке, машинально начал листать папки на сервере. Клинические данные. Отчёты по «Фениксу». Исходные исследования. Его взгляд, остекленевший от усталости, скользил по названиям, не цепляясь

И вдруг остановился.

Папка с названием: «Теоретические модели. НЕ АТТЕСТОВАНО. НЕ ТЕСТИРОВАНО НА БИООБЪЕКТАХ.»

Он щёлкнул по ней. Внутри — десяток файлов с сухими, техническими названиями. Но один выделялся: «Модель 7-«Эос». Гипотеза прямой нейроэмоциональной синхронизации. Автор: Шварц О., черновик.»

Сердце пропустило удар. Он забыл. Совершенно забыл об этой идее. Это было ещё на заре проекта, полтора года назад. Чистая теория, полёт безумной мысли, который даже он тогда счёл слишком рискованным, почти фантастическим, и отложил в сторону, сосредоточившись на более практичных методах стирания и перезаписи.

Он открыл файл. Перед ним всплыли схемы, формулы, графики. Суть была проста и чудовищна. Нынешний «Феникс» работал с памятью, изменяя прошлое. «Эос» предлагал работать с настоящим. С самим процессом генерации эмоций. Имплант нового поколения, с многослойной наноструктурой, способный не просто подавлять или искажать сигналы, а создавать их. Формировать в лимбической системе пациента устойчивый, фоновый эмоциональный «тон». Не воспоминание о безопасности, а постоянное, химически подкрепляемое чувство безопасности. Не образ привязанности, а саму привязанность как базовый нейрохимический паттерн

И ключевой, самый безумный пункт: «Теоретическая возможность настройки импланта на конкретный внешний триггер — голос, визуальный образ, тактильный контакт определённого лица (оператора). Синхронизация выброса нейромедиаторов (окситоцин) с присутствием триггера. Формирование условного рефлекса не на уровне памяти, а на уровне системы вознаграждения мозга.»

Проще говоря, имплант можно было настроить так, чтобы мозг Агнии воспринимал его, Отто, не как доктора, не как спасителя из прошлого, а как источник глубочайшего, врождённого удовольствия и покоя. Как наркотик, вшитый в подкорку. Любовь как инженерная задача. Привязанность как результат правильной калибровки чипа.

Он читал, и его дыхание стало неровным. Руки вспотели. Это было гениально. Это было окончательное, абсолютное решение. Никаких хрупких конструкций памяти, которые можно проверить логикой. Никаких историй, в которых можно найти дыры. Только чистая биология. Химия. Физиология зависимости.

«Риски (предполагаемые):»

· Полное подавление волевых функций.

· Необратимое изменение личности.

· Риск «перегрева» лимбической системы, эмоциональное выгорание, кататония.

· Высокая вероятность отторжения импланта 60%

· Этически неприемлемо.

Он прочёл последнюю строчку, и губы его растянулись в беззвучной, кривой улыбке. Этически неприемлемо. Какая трогательная забота. Он перевёл взгляд на экран, где замерла запись с её напряжённой спиной. На разгромленный кабинет. На пустоту внутри себя, которую не мог заполнить ни триумф, ни власть, ни даже эта безумная одержимость. Оставалась только жажда. Жажда того, чтобы она посмотрела на него не со страхом. Чтобы её рука не дёргалась прочь, а тянулась к нему. Чтобы в её глазах, пусть искусственных, пусть созданных его же рукой, горел тот самый огонь, который он когда-то увидел и решил присвоить.

— Я сделал бы всё, — тихо, но очень чётко проговорил он, глядя на схему нового импланта. — Всё, что угодно. Чтобы ты… чтобы ты жаждала меня. Чтобы я был для тебя не спасением, не тюрьмой… а кислородом.

Риск в 60%? Это не риск. Это ставка. Ставка всего, что у него осталось, против вечности обладания. Он больше не верил в свою легенду. Он больше не верил в терапию. Он верил только в силу. В силу, способную переписать саму природу чувства.

Он открыл доступ к цеховым чертежам, к складу компонентов. «Эос» так и остался в цифре, прототип не собирали. Но все детали были. Всё можно было напечатать на биопринтере здесь же, в лаборатории. Нужна была лишь его воля. И время.

Он нашёл файл с моделью импланта — изящную, паутинообразную структуру, гораздо более сложную, чем нынешний «Феникс». И начал работу. Заказал материалы. Запустил принтер. Всё делал на автомате, с холодной, хирургической точностью, заглушив в себе последние остатки сомнений. Сомнения были для тех, у кого есть выбор. У него выбора не было. Он зашёл слишком далеко, чтобы отступать. Он разрушил её прошлое и не получил взамен ничего. Теперь он возьмёт её настоящее. И будущее.

Через несколько часов, когда в соседней лаборатории жужжал принтер, создавая новый, опасный ключ к её душе, Отто подошёл к окну. За чёрным стеклом отражалось его лицо — измождённое, с горящими лихорадочным блеском глазами. Он смотрел на своё отражение и на тёмный силуэт корпуса, где она спала, не зная, что её ждёт.

— Я не прошу тебя вспомнить, Агния, — прошептал он. — Я не прошу тебя поверить. Я заставлю тебя чувствовать. Заставлю тебя меня полюбить.. Ведь должен быть в мире человек, которому я не буду безразличен таким, какой я есть.. А если нет – я создам его сам. И это будет единственной правдой в твоём мире. Единственной правдой, которой ты будешь жить, дышать.

Он повернулся от окна и взглянул на экран с чертежом «Эос». Это уже не был инструмент лечения. Это был инструмент окончательного завоевания. Донный камень, на котором он построит не дворец из песка, а крепость из плоти, нейронов и химии. И ключ от этой крепости будет не в её памяти, а в её крови, самой сути её перепрограммированного естества.

Он улыбнулся. Впервые за многие месяцы. Завтра он начнёт подготовку к новой операции. Последней операции..

Тишина повисла тяжёлым, невероятно звонким гудением. Отто почувствовал её всем нутром. Его Феникс не просто молчала — она отрицала его существование. Внутри зашевелилось что-то холодное и острое. Не страх. Ярость творца, чей шедевр был беспощадно раскритикован.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он медленно отложил планшет, снял очки, тщательно протёр линзы. Это привычное ему действие давало две секунды на то, чтобы вернуть контроль. Когда он надел очки обратно, его взгляд был чистым, почти нежным.

— Я понимаю, — произнёс он, и его голос стал тёплым, бархатным и глубоким — именно таким, каким он звучал в тех «воспоминаниях», что он для неё построил. — Слова сейчас недоступны. Это нормально. Но память… память живёт и в теле. В прикосновениях. Давай попробуем через него.

Он неторопливо встал и сделал шаг к ней. Плавно, будто он даже не наступал на пол. Агния не отпрянула. Она словно окаменела, её широко раскрытые глаза следили за каждым его движением с гипнотическим, животным ужасом.

Отто остановился в полушаге от её кушетке. Он медленно протянул руку — не к лицу, не к плечу. К её запястью, лежавшему на мятой простыне. Именно туда, согласно его легенде, легла его «рука спасителя» в тот ключевой миг в разрушенном госпитале.

— Помнишь, Агния? — его шёпот был полон сопереживания, идеально сымитированной боли за неё. — Хватку? Тянущую тебя? Из огня, из-под обломков. Это была не просто рука. Это была связь. Единственное, что не дало тебе исчезнуть.

Его пальцы, холодные и сухие, коснулись её кожи чуть выше того места, где прощупывался слабый пульс.

Холодно и горячо. Страшно. Кто-то тащит Агнию от её умирающего друга, когда она умоляет помочь ему.

Её рука дёрнулась как от удара током. Глаза, до этого пустые, налились таким чистым, немым ужасом, что на миг стало физически тяжело находиться рядом. Из её горла вырвался не крик, а хриплый, надорванный звук, похожий на ломающееся дерево.

— Нет! — это было не слово. Это был выдох, выбитый ударом в диафрагму.

Она рванулась назад, с такой силой, что кушетка скрипнула и отъехала с места на пару сантиметров. Но его хватка была железной. Он удержал её. Больно и неумолимо. Совсем не соответствуя её спасителю.

— Это я, Агния. Отто. Я здесь, я рядом, всё ведь хорошо. Я помогу тебе, — он говорил спокойно, глядя ей прямо в глаза, пытаясь впечатать в неё этот образ, этот миг. Его лицо было закрыто маской серьёзного, обеспокоенного врача, но в глубине зрачков уже плясали холодные огоньки ярости и изумления. Она не узнавала его.

Её свободная рука взметнулась в воздух. Не для того, чтобы оттолкнуть. Пальцы сжались в кулак, и она с дикой, неконтролируемой силой ударила его по предплечью, вцепившемуся в неё. Потом ещё раз. Слепо, отчаянно, загнанно. Параллельно захлёбываясь в слезах и тихо, нервозно шепча себе под нос что-то похожее на «отпусти».

Отто даже не моргнул. Удары были слабыми, беспомощными. Но их значение было чудовищным.

Его хватка на её запястье сжалась — уже не стараясь сохранить образ спасителя, а как железная тиски реставратора, ломающего вышедший из повиновения механизм. На его лице, наконец, проступило что-то иное. Не гнев. Холодное отсутствие жалости.

— Так, — выдохнул он тихо, и в этом слове не было ни капли прежней теплоты. — Рефлекс отрицания тотальный. Агрессия как первичная защита. Базовая привязка не сработала. — Он говорил, глядя сквозь неё, бьющуюся в «агонии» слабую птичку, со сломанными крыльями, анализируя сбой своей системы.

Он резко разжал пальцы. Она отпрянула, прижав покрасневшее запястье к груди, вся сжавшись в комок, её тело била крупная, прерывистая дрожь. Она смотрела на него не с ненавистью — с животным, паническим страхом, граничащим с безумием.

Остатки прежней Агнии всё ещё бились в истерике, изображение перед глазами затуманивалось, иногда мешаясь с темнотой. Рука гудела и была словно наполнена белым шумом, уже не принадлежала ей. Всё тело вдруг начало невозможно чесаться, пациентка начала раздирать кожу в месте раздражений ногтями, практически до крови.

Отто медленно отступил на шаг, поправил безупречно чистый халат. В его движениях не было ни суеты, ни злобы. Он снисходительно посмотрел на девушку, охваченную паникой и нажав на красную кнопку под столом вызвал санитаров.

— Сеанс окончен, — произнёс он ровным, безличным тоном, уже поворачиваясь к выходу. Он не смотрел на неё. Он смотрел на проблему, которая требовала немедленного, радикального решения. — Материал демонстрирует глубокие структурные повреждения. Первичный импринт отвергнут. Потребуется… полная рекалибровка.

Он вышел, не оглянувшись, оставив её в тишине, которая теперь гудела не пустотой, а эхом её собственного, невыносимого предательства телом. Она нуждалась в том прикосновении как в воздухе — и её же руки, её же инстинкты яростно это отрицали. Он был её единственным спасителем. И её единственным монстром. И эта неразрешимая война теперь бушевала не в её памяти, а в каждой клетке, в каждом нервном окончании, только что отказавшемся узнавать руку своего творца.

«Проволока..», — мгновенно пришло в голову. «Конечно.. безопасность - превыше всего.». Он твёрдо направился по дорожке к воротам. Его шаги отдавались гулко — плитка будто лежала на пустоте.

Ворота были железными, массивными. И закрыты. Рядом стояла будка, в которой сидел охранник - пожилой мужчина в синей, поношенной куртке, читающий газету.

Отто подошёл. Охранник медленно, нехотя, опустил газету.

— Выход, — сказал Отто, стараясь, чтобы в голосе звучал привычный тон приказа.

Охранник посмотрел на него не как на начальство, но как на знакомую помеху. Взгляд его был пустым, усталым, лишённым даже простого человеческого любопытства.

— Пропуск — сказал охранник хриплым голосом курильщика.

Пропуск. У Отто не было пропуска. У него был бейдж «Д-р Отто Шварц. Ведущий исследователь», но он оставил его в кабинете. На мгновение в голове испарилась последняя нервная клетка. Абсурд! Его не выпускают из клиники без пропуска? не выпускают без пропуска?? Он бы ещё понял, если бы не впустили, но..

— Я доктор Шварц. Вы меня знаете, — попробовал он, и в его тоне прозвучала не привычная уверенность, а что-то вроде мольбы.

Охранник вздохнул, как человек, который это уже слышал. Много раз. Он потянулся к журналу на столике — толстой, засаленной тетради в клетку.

«Фамилия?»

«Шварц. Отто Шварц».

Охранник медленно провёл пальцем по списку. Остановился. Кивнул.

«Запись есть. Пройдите».

Он нажал кнопку. Ворота с тихим жужжанием поползли в сторону. Звук был точно таким же, как звук раздвижных дверей в процедурном корпусе.

Отто переступил порог и обернулся. Охранник уже снова уткнулся в газету. А за ним, за каменным забором, возвышалось не здание в стиле хай-тек с панорамными окнами, которое он хотел бы видеть. Это было длинное трёхэтажное жёлтое здание из силикатного кирпича советской постройки с решётками на окнах первого этажа и с отслоившейся кое-где штукатуркой. На фронтоне, под самой крышей, тускло поблёскивала вывеска из синих пластиковых букв, некоторые четко отобразили.

« ФЕНИКС »

Он замер. Внутри что-то громко щёлкнуло. Картинка не накладывалась. Его «Neues Leben» — стекло, сталь, тишина — и это унылое, обветшалое здание с решётками. Мозг лихорадочно заработал, сшивая разорванную ткань реальности.

«Корпус стационарного лечения», — прошептал он сам себе. «Да. Я же работаю в исследовательском корпусе. Новом. А это — старый стационар для хронических. Я просто никогда не выходил с этой стороны».

Объяснение легло, как кривая заплата, но легло. Он глубоко вдохнул и повернулся к улице.

Улица была пустынной: ни машин, ни людей. Только длинный, серый забор, тянущийся вдоль всей дороги, да редкие, чахлые деревья. Воздух пах не городом, а полем, сдобренным лёгкой химической ноткой — то ли от близлежащих очистных, то ли от дезинфектанта, которым мыли двор.

Он пошёл. Шаг его сначала был уверенным, потом замедлился. В ушах стояла тишина, но не природная — глухая, давящая тишина изоляции. Тишина места, отрезанного от мира. Он прошёл метров триста, прежде чем увидел остановку. Одинокий, ржавый знак «Автобус» и скамейка без спинки.

На скамейке сидел человек. Пожилой, в стёганой телогрейке, с пустым взглядом, уставившимся в асфальт. Рядом с ним — пластиковый пакет из-под продуктов.

Отто сел на другом конце скамейки. Мужчина не шелохнулся. Минуту-другую они сидели молча.

«Вы тоже… к доктору?» — не выдержал Отто. Вопрос выскочил сам, глупый и неуместный.

Мужчина медленно повернул к нему голову. Глаза были мутными, не фокусировались.

«Я уже у доктора», — сказал он просто и снова уставился в асфальт.

Мурашки побежали по спине Отто. Он встал и отошёл подальше. Вдали, наконец, показался автобус. Не городской, а какой-то старый, междугородний, с потускневшей краской.

Автобус подъехал, заскрипев тормозами. Дверь открылась с пневматическим вздохом. Отто поднялся по ступенькам.

Водитель — мужчина с обветренным лицом — посмотрел на него и, не спрашивая, пробил в талоне что-то костяшками пальцев.

«Сколько до города?» — спросил Отто, доставая деньги.

«Город?» — водитель фыркнул, будто услышал шутку. «Следующий — пригород. Через сорок минут. А до города — час сорок.» Он сказал это не со злостью, а с привычной, уставшей констатацией факта. Как говорят: «дождь пойдёт».

Отто замер, сжимая в руке купюру. «Маршрут изменили.. теперь так долго ехать».Он молча опустился на ближайшее сиденье. Автобус был почти пуст. Кроме него и того самого мужчины с остановки, который устроился сзади, никого не было. За окном мелькали всё те же поля, редкие перелески и бесконечный серый забор, тянущийся параллельно дороге.

Он смотрел в окно и видел в отражении своё лицо: бледное, с тёмными кругами под глазами. А в глазах — не простая усталость, а пустота долгой, монотонной изоляции.

«Просто переработал», — подумал он, отводя взгляд. «Проект, бессонные ночи… Нервы. Нужно развеяться».

Когда автобус вырулил на трассу и забор наконец кончился, Отто почувствовал не облегчение, а странную, щемящую потерю. Как будто оставил что-то важное за той сеткой рабицы. Что-то, что хоть и было тюрьмой, но было его тюрьмой, его царством.

В пригороде он вышел на пустынной площади. Напротив остановки был бар. Вывеска кричала: «ОХОТНИК». Он толкнул дверь.

И здесь началось самое странное.

Бармен — грузный, лысеющий мужчина с татуировкой на предплечье — посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло нечто большее, чем узнавание.

А, — сказал бармен, и его голос звучал непривычно громко в полупустом зале. — Добрый день, Отто. Вам как обычно?

"Как обычно? Что ж.. как обычно .."

— Да, как обычно. — Отто застыл у стойки. Слова висели в воздухе, тяжёлые и необъяснимые.

Бармен кивнул, развернулся к стеллажу. Его движения были широкими, демонстративными. Он взял красивую, дорогую бутылку и налил, похоже, виски в бокал врача.

— Как здоровье? — спросил бармен, протирая стойку. — Голова не болит? В последний раз вы говорили, что голова раскалывается от мыслей.

Отто не помнил, чтобы он здесь бывал. Не помнил разговоров о головной боли. Он молча поднёс бокал ко рту.

Первый глоток был горьким. Это была не благородной горечь танина, а горечььпорошка, растворённого в воде. Как те таблетки, что ему дают по утрам и вечерам. Он поперхнулся.

— Крепко? — бармен наблюдал за ним без улыбки.

—Что вы мне налили? — хрипло спросил Отто. — крайне странный вкус.. будто какие-то таблетки..

— То, что всегда, — пожал плечами бармен. — Ваш любимый виски. Память стала подводить, доктор? Заработались совсем..

Отто допил, чувствуя, как горечь обволакивает язык, смешиваясь со вкусом страха. Он бросил деньги на стойку и выбежал на улицу. За его спиной бармен сказал что-то другому посетителю, и прозвучал короткий, невесёлый смешок.

На обратном пути, в том же автобусе, он смотрел в окно и думал не о проекте, не об Агнии. Он думал о том, как охранник без колебаний нашёл его фамилию в списке.

Когда он снова стоял перед воротами «Феникса», а охранник, даже не глядя, нажимал кнопку, Отто вдруг понял. Он понял ритуал. Ты подходишь к воротам. Тебя спрашивают фамилию. Ты называешь. Тебя впускают. Это был не пропускной режим клиники. Это был режим дня. Расписание. Как утренний подъём, завтрак и прогулка.

Он шёл по тротуарной плитке к жёлтому зданию с решётками, и каждый шаг отдавался в его черепе тяжёлым, мерным стуком. Тук. Тук. Тук. Как отсчёт времени. Как шаги санитара в коридоре.

Дверь снова скрипнула, принимая его внутрь. Воздух пах хлоркой, кашей и тихой, беспросветной покорностью.

Медсестра на посту подняла на него глаза и проигнорировала, на что не обратил внимание Отто.

Он прошёл в свой кабинет, закрыл дверь, прислонился к ней спиной. В ушах всё ещё гудело от той странной горечи.

«Просто устал, — прошептал он в тишину. — Просто... очень устал».

Он подошёл к сейфу, достал холодный алый переплет книги и прижал его ко лбу. Отто упал вместе с ним на такой же холодный, кожаный диван, где вскоре уснул. Будто груда камней упала на грудь и голову закрыв доступ к возможности встать.

－ Прошу прощения, Доктор..－ хриплый и дрожащий от прошедшей истерики голос позвал Отто,－ могу я.. взглянуть на то досье,что Вы мне давали? Мы ведь должны строить всё на фундаменте.. а я почти ничего не могу вспомнить, так я всё обновлю..

Шварц на секунду замер, незаметную, будто это была секунда на дыхание в прятках, когда искавший стоит за тобой и дышит тебе в спину, но всё ещё тебя не нашёл.. Но резко обернулся и с еле заметной улыбкой ответил своей пациентке.

－ Похвальное и разумное стремление, вы меня радуете. －он уверенными шагами направился к железному сейфу, откуда спустя пару секунд был изъят обшитый кроваво-красной кожей том. Ещё пара тяжёлых шагов и тяжёлая книга упала на колени девушки. Гордость сияла в его движениях, гордость за проделанную работу.

Переворот.. биография

Родилась во Франкфурте 12 июня 1995 года, училась в государственной гимназии с медицинским уклоном, где изучала немецкий, французский, латынь, итальянский..

Итальяский?

— Здесь... ошибка, — сказала она тихо.

Отто стоял рядом, наблюдая. Его лицо было спокойным.

— Какая ошибка? - проступили первые суровые морщинки на лбу.

Изучение языков.. Я никогда не учила итальянский, в моей гимназии был уклон на латынь, а французский я учила лишь мельком.. для интереса. － она подняла на него глаза. В них было не смятение. Рациональное непонимание.

— Я не знаю итальянский. Ни буквы. Никогда не учила. Зачем мне итальянский в военном госпитале на северо-западном направлении?

Он помнил. Он сам внес эту запись. Нашел в каком-то списке «перспективных специалистов для международных миссий». Ее фамилия была там. Рядом стояла пометка «базовый итальянский (потенциал)». Это была красивая деталь. Признак сложной и интересной личности. Он взял эту деталь и превратил ее в факт.

— Это официальные данные, — сказал он ровно, заставляя верить себе.

— Но это неправда, — она нажимала, и в ее голосе звучала та самая, сводившая его с ума, аналитическая твердость. — Я бы помнила. Хотя бы алфавит. Я ничего не помню.

Он молчал. Она листала дальше.

— И здесь. «Навык: игра на скрипке. Любимые произведения — «концерт ми-минор Ф.Мендельсона ». — Она фыркнула. Сухо, почти презрительно. — Я в жизни не прикасалась к скрипке. У меня медленные пальцы. Я не могу даже нормально завязать хирургический узел левой рукой. Какая игра на скрипке?

Он и это помнил. Нашел старую школьную характеристику: «проявила интерес к музыке». Он додумал. Достроил образ. Утонченную героиню, которая после кровавых операций играет Мендельсона. Это было поэтично. Это было глубоко.

— Ваша память повреждена, Агния. Травма...

— Нет, — она перебила его. Резко. Впервые за все время. — Это не пробелы в памяти. Это... это как будто читаешь про другого человека. Умного, талантливого. Не про себя.

Она закрыла книгу. Положила руки на алый переплет. Смотрела на него.

— Кто составлял это досье, доктор?

Тишина повисла в палате. Гул аппаратуры стал вдруг очень громким. Почти проедали мозг сжирая всё, что осталось от спокойствия.

Он смотрел на нее. На ее глаза, которые видели нестыковки. Вот же сука.

Он сам составлял это досье. Каждую строчку. Каждую деталь. Он собирал осколки и склеивал их в идеальную, по его мнению, мозаику. И вот теперь эта мозаика рассыпалась при первом же прикосновении реальности.

Тиканье. Тик-так. Время, Доктор Шварц.

Он медленно протянул руку. Взял книгу. Его пальцы сжали кожаную обложку так, будто хотел проткнуть её насквозь.

— Спасибо, Агния, — сказал он голосом, в котором не было ничего, кроме ледяной пустоты. — Вы отлично справляетесь. Не смотря на то, что вы не всё помните правильно.. -- попытка спасти свою Агонию -- ничего.. вы вспомните всё правильно, обещаю..

Он вышел. Не оглядываясь. В коридоре его шаги были мертвенно-ровными. Он вошел в свой кабинет. Закрыл дверь.

И остановился.

В руках он держал алую книгу. Пустой взгляд был направлен на неё.

Он посмотрел на тисненого феникса в клетке. На цифру «03».

И начал смеяться.

Тихий, сдавленный смешок вырвался из его горла. Потом громче. Потом он заходился в настоящем, истерическом хохоте, держась за стол, чтобы не упасть.

— Итальянский.. Скрипка.. — громкий, истерический смех.

Слезы катились по его лицу. Но это были не слезы горя. Это были слезы абсолютного, унизительного прозрения.

Он, гениальный Отто Шварц, заслуженный нейрохирург,психиатр, военный медик , не знал женщину, которую так мучительно любил. Он придумал ее. С нуля. Из обрывков слухов, случайных записей и своей больной фантазии.

Он подошел к стене, где висели его дипломы. К нобелевскому калибру. Сорвал один. Швырнул на пол. Стекло разбилось с ярким звоном. Осколки врезались в пол.

— Сам составлял... — бормотал он, срывая следующий. — Сам придумывал... Бог.. Любимый.. Творец..

Он подошел к главному шкафу. Открыл его. Там лежали исходники. Папки с распечатками, фотографиями, заметками. Все, из чего он собирал этот прекрасный, блестящий фальшивка.

Он вытащил первую папку. «Источники: социальные сети». И начал рвать.

Не яростно. Методично. Холодно.

— Итальянский... — он рвал листы. — Глупость...

—Скрипка... — рвал. — Бред...

— Любимый цвет... который я придумал...

— Страх темноты... который я ей подарил...

Он рвал. Страницу за страницей. Папку за папкой. Он уничтожал не архив. Он уничтожал свидетельства своего собственного безумия. Своей глупости. Своей слепоты.

Потом он взял алый том. Открыл его. На первую страницу.

И начал вырывать страницы. Медленно. С чувством.

Каждая страница — его ложь. Его фантазия. Его глупая, жалкая попытка создать идеал.

Итальянский — вырвал. Швырнул.

Скрипка — вырвал. Швырнул.

Все ее«любимые» книги, фильмы, музыку — вырывал и швырнул в растущую на полу кучу мусора.

Всегда спокойный, сосредоточенный и профессиональный врач хватал все вещи подряд и разбивал их, разбрасывая по всему кабинету,в стены.. шкафы.. пол..

Он смеялся. Сквозь слезы. Сквозь ярость.

— Чёрт.. чёрт.. ЧЁРТ.

Когда в его руках остался только пустой, изуродованный переплет, он упал на колени в центре этого апокалипсиса. Дышал тяжело. Перед глазами плыло.

Он поднял голову. Его взгляд упал на монитор, где все еще светился интерфейс «Феникса». Где была она. Настоящая. Та, что за стенкой. Та, о которой он ничего не знал.

И понял.

Остается только одно.

Он поднялся. Подошел к монитору. Его пальцы, все еще дрожащие, набрали команду. Глубокий протокол. Тот, что он разрабатывал для самых тяжелых случаев. Для памяти, которую нельзя исправить — только уничтожить.

«ПРОТОКОЛ: ПОЛНОЕ ОЧИЩЕНИЕ. УДАЛЕНИЕ ВСЕХ ЭПИЗОДИЧЕСКИХ ВОСПОМИНАНИЙ ДО ТРАВМЫ»

Система запросила подтверждение: «ЭТО НЕОБРАТИМО. ВСЯ ЛИЧНАЯ ИСТОРИЯ БУДЕТ УДАЛЕНА».

Он посмотрел на груду обрывков на полу. На свою собственную, разорванную ложь.

— Да, — прошептал он. — Именно так.

И нажал «ПОДТВЕРДИТЬ».

Потом добавил, глядя на экран, на графики ее мозговой активности:

— Если я не могу создать правду... я уничтожу всю память. Весь фундамент. И построю новую личность. С нуля. Без прошлого. Без ошибок. Без...

Он сел в кресло. Смотрел, как на экране пошел обратный отсчет. Протокол активирован.

[ ДО ПОЛНОГО ОБНУЛЕНИЯ ИМЕЮЩЕЙСЯ ПАМЯТИ 15 СЕКУНД]

сомнения не покидают его.

[ДО ПОЛНОГО ОБНУЛЕНИЯ ИМЕЮЩЕЙСЯ ПАМЯТИ 14 СЕКУНД]

Резкий крик за стеной пробил сознание врача насквозь. Перед глазами пациентки пролетаю, как видео, воспоминания из детства. Первое выступление на сцене со скрипкой. "Журавли".

[ДО ПОЛНОГО ОБНУЛЕНИЯ ИМЕЮЩЕЙСЯ ПАМЯТИ 13 СЕКУНД]

Агния хватается за волосы, пытаясь вырвать эту боль из головы.

Она стоит перед школой и держит маму за руку.

[ДО ПОЛНОГО ОБНУЛЕНИЯ ИМЕЮЩЕЙСЯ ПАМЯТИ 13 СЕКУНД]

рвущийся, надорванный, животный визг бесконечно пробирал до дрожи санитаров и врачей в соседних палатах.

Милый парень поцеловал ее в щеку и передал цветы.

[ДО ПОЛНОГО ОБНУЛЕНИЯ ИМЕЮЩЕЙСЯ ПАМЯТИ 12 СЕКУНД]

надменный смех Отто сопровождался симфонией страданий.

[ДО ПОЛНОГО ОБНУЛЕНИЯ ИМЕЮЩЕЙСЯ ПАМЯТИ 11 СЕКУНД]

Агония царапает короткими ногтями лицо и шею, умоляя освободить её.

Ей напевают колыбельную и успокаивают после не сданных экзаменов.

[ДО ПОЛНОГО ОБНУЛЕНИЯ ИМЕЮЩЕЙСЯ ПАМЯТИ 10 СЕКУНД]

— УМОЛЯЮ, ДОКТОР, ПОМОГИТЕ МНЕ —

крик на выдохе в сопровождении стона.

Папы и мамы больше нет.

[ДО ПОЛНОГО ОБНУЛЕНИЯ ИМЕЮЩЕЙСЯ ПАМЯТИ 9 СЕКУНД]

Тело девушки изодранное и самоизбитое валяется на полу в судорогах, хватая себя за голову в попытках заглушить боль.

Сестра держит Агонию за руку.

[ДО ПОЛНОГО ОБНУЛЕНИЯ ИМЕЮЩЕЙСЯ ПАМЯТИ 4 СЕКУНДЫ]

Доктор Шварц смотрит в односторонне стекло на своего питомца.

[ДО ПОЛНОГО ОБНУЛЕНИЯ ИМЕЮЩЕЙСЯ ПАМЯТИ 2 СЕКУНД]

Боль резко стихла.

Вильям, истекающий кровью, лежит на коленях девушки, умоляюще смотрит на медсестру.

[ДО ПОЛНОГО ОБНУЛЕНИЯ ИМЕЮЩЕЙСЯ ПАМЯТИ 1 СЕКУНДА]

— Прощай, Агния.

Агния? Она там, за стеной, перестала быть той, кем была. Перестала быть той, кем он ее не знал.

Он выиграет. Уничтожив саму возможность иной правды.. Он закурил. Впервые за долгие годы. И улыбнулся сквозь дым.

— Ничего страшного, — сказал он пустому кабинету. — С чистого листа всегда лучше.

— Да, ваш «Феникс» действительно восстал из пепла, — Зигер откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Его взгляд, острый под нависшими бровями, стал пристальным и оценивающим. — Жаль, Катрин не дожила до этих результатов. Она всегда скептически относилась к вашим методам. Считала их… чрезмерными. Но, должен признать, её консерватизм иногда был оправдан. Он удерживал нас от безрассудства.

Мышцы на спине Отто напряглись тонкой, стальной струной. На мгновение реальность кабинета поплыла, сменившись другим пространством, другим временем. Гул люминесцентных ламп в заброшенной подсобке патологоанатомического корпуса. Запах пыли и старого формалина. И её голос, негромкий,но раздражающий, как удар лезвия по стеклу: «Ты лепишь куклу, Отто. Я видела твои протоколы. Твои „якоря спасения“. Это уже не терапия. Это фабрикация. И я не позволю тебе использовать Агнией и «Феникс» для своей больной игры». Он сделал незаметный вдох, заставил диафрагму расслабиться. Образ растворился, оставив после себя лишь холодный осадок в желудке. Его лицо сохранило спокойное, слегка печальное выражение.

— Да… трагическая потеря. Она была блестящим специалистом. Мы часто спорили о подходах, но я всегда уважал её преданность делу. Её приверженность… классическим, проверенным методам.

— Спорили? — повторил Зигер, и в его голосе прозвучал лёгкий, почти неосязаемый интерес, тень чего-то большего, чем просто формальный интерес начальника. — В день её исчезновения вы тоже спорили, если верить записям системы безопасности. Она заходила в ваш блок поздно вечером. После официального окончания приёмов.

Стол. Стол в той подсобке. Её планшет, всё ещё открытый на странице с его же отчётами, которые она изучала со скептической гримасой. И её слова, брошенные уже на пороге, прежде чем его рука нащупала холодный металл статуэтки феникса на полке: «Она ещё человек, Отто. Где-то там, под всеми твоими слоями кода. И я найду способ это доказать. Твоя кукла никогда не будет готова».

— Мы обсуждали текущие протоколы, — тут же, без малейшей паузы на раздумье, ответил Отто. Голос его был ровным, как поверхность озера в безветренный день. — Она интересовалась ходом работы с пациенткой 003. Вы знаете, как она была дотошна. Настаивала на том, чтобы каждый шаг был выверен до миллиметра, соответствовал не только букве, но и духу этических норм. Я показал ей последние данные, объяснил логику каждого вмешательства. Она… высказала опасения. Считала, что я слишком увлекаюсь технической стороной, теряю из виду пациента как личность. Мы разошлись, оставшись каждый при своём мнении. Ушла она… расстроенной, наверное. Но определённо живой.

— И это была ваша последняя встреча? — спросил Зигер. Его глаза, казалось, изучали не графики на стене, а микродвижения лица Отто, игру света в его зрачках, напряжение в уголках губ.

Тишина после удара. Оглушительная, абсолютная. Только назойливый гул ламп. Её тело, странно скрюченное на холодном бетонном полу. Кристальная ясность мысли: она поняла суть проекта. Поняла конечную цель. И это делало её смерть не преступлением, а необходимостью. Санитарной мерой.

— Да. Она ушла. А я продолжил работу над калибровкой импланта. Когда наутро забили тревогу… это был шок для всех. До сих пор не верится.

Отто опустил взгляд на планшет, делая вид, что ищет следующий слайд, давая себе и Зигеру паузу. Она была выдержана идеально — достаточно для выражения сдержанной, профессиональной скорби, недостаточно для того, чтобы её сочли наигранной или чрезмерной.

— Ужасное дело, — покачал головой Зигер, и в его тоне снова зазвучала знакомая административная усталость, смешанная с досадой. — Полиция до сих пор ничего не обнаружила. Ни тела, ни убедительных мотивов, ни свидетелей. Просто… испарилась. Создаёт крайне нервную обстановку в коллективе. Шёпоты. Подозрения. Не лучший фон для прорывных исследований.

— Понимаю, профессор, — кивнул Отто, поднимая взгляд. В его глазах читалась искренняя, насколько это возможно, озабоченность. — Но работа, особенно такая, должна продолжаться. Особенно когда мы так близки к качественному скачку. Полная стабилизация личности Агонии, возвращение ей способности жить — это станет не просто медицинским успехом. Это будет живым доказательством эффективности «Феникса». Лучшей памятью о… всех наших коллегах, кто сомневался в необходимости идти вперёд, рискуя.

Зигер внимательно посмотрел на него. Взгляд был тяжёлым, непрозрачным, как старое, мутное стекло. Он откинулся ещё сильнее, и кресло тихо скрипнуло под его весом.
—Вы невероятно преданы этому конкретному случаю, Отто. Почти… лично. Катрина в своём последнем служебном письме, черновик которого нашли в её облаке, выражала обеспокоенность именно этим. Она писала не просто о «профессиональной фиксации». Она использовала более резкие формулировки. «Симптомы формирования искусственной, нарциссической зависимости, а не терапевтического альянса». Что пациентка, по её наблюдениям во время редких обходов, демонстрирует признаки неконтролируемого страха именно перед лечащим врачом, что является клинически ненормальным для этапа установления доверия.

Отто поднял голову, и его глаза встретились с глазами начальника. В них не было ни вызова, ни раздражения. Лишь чистая, холодная, почти фанатичная убеждённость учёного, столкнувшегося с непониманием со стороны дилетантов. «Она ещё человек… где-то там». Нет. Скоро от того человека не останется и следа. Останется чистая, восприимчивая форма, готовая принять любой замысел. И страх — необходимый катализатор этого процесса.
— Страх, профессор, — произнёс он медленно, подбирая слова, — является естественным и даже ожидаемым компонентом при работе с травмой такой глубины. Она боится не меня. Она боится той бездны, той пустоты в себе, которую мы вместе вынуждены исследовать. Она боится потери того последнего, что она считала собой. Моя задача — быть её единственным проводником через этот страх. Её якорем в шторме. Катрина, со всем моим уважением к её памяти, путала причину и следствие. Я не создаю зависимость. Я вынужденно становлюсь единственной константой в её разрушенной вселенной. И когда новая вселенная будет построена, когда личность стабилизируется, эта вынужденная зависимость трансформируется в здоровую привязанность, а затем и вовсе сойдёт на нет. Но для построения нужен абсолютный фундамент. Абсолютное доверие. Безусловное. Этого Виола, со всей её приверженностью дистанции, понять не могла. Она видела «куклу» там, где я вижу «Феникса» — существо, готовое родиться из собственного пепла, но нуждающееся в помощи, чтобы свершить это превращение.

Кабинет погрузился в тишину. Зигер не моргал, изучая его. —Надеюсь, вы правы, Отто. Искренне надеюсь. Для всех нас. — Он перевёл дух и повернулся обратно, его лицо снова стало маской управленца. — Продолжайте в том же духе. Держите меня в курсе всех значимых изменений. Но будьте… предельно осторожен. Проект «Феникс» — наша общая ставка. Самая крупная за последнее десятилетие. И его успех, — он сделал ударение на слове, — должен быть безупречным. Безукоризненным. Во всех смыслах. Клиническом, этическом, публичном. Я не хочу, чтобы чьи-то… необъяснимые исчезновения… бросали на него даже самую лёгкую тень. И чтобы в отчётах какого-нибудь этического комитета, не дай бог, появились термины вроде «ятрогенное расстройство личности» или «синдром искусственно вызванной зависимости». Мы создаём будущее, Отто. И оно должно быть белым, как этот халат. Понимаете?

— Вполне, профессор, — Отто сделал лёгкий, почтительный кивок головой. — Я позабочусь о том, чтобы каждый отчёт, каждая публикация отражали только чистоту метода и неоспоримость прогресса. Как вы и любите. Безупречность — наша общая цель.

Он выключил планшет, взял его подмышку и, отдав ещё один короткий кивок, развернулся к выходу. Дверь закрылась за ним с мягким, но неумолимым щелчком высококачественного замка.

В пустом, прохладном коридоре он остановился, прислонившись спиной к гладкой стене. Только теперь он позволил себе глубоко, медленно вдохнуть. Воздух показался ему внезапно очень холодным. Слова Катрин, её точные, как скальпель, формулировки, звенели в его ушах яснее, чем осторожные намёки Зигера. «Ты лепишь куклу». «Искусственная зависимость». «Страх перед врачом». Она, со своей проклятой проницательностью, уловила суть ещё до того, как процесс был завершён. Она не видела Агнию после последних, самых глубоких сеансов. Не видела, как в тех глазах, где раньше плескался дикий, животный ужас, теперь поселялось что-то иное — туманная, растущая зависимость, потребность в его голосе, в его присутствии, как в кислороде. Но она догадалась. Увидела направление вектора. И этого оказалось достаточно. Достаточно, чтобы стать угрозой.

Он оттолкнулся от стены и направился, с растущим интересом , к палате пациентки Агонии. Тяжелая, обитая со стороны палаты мягкой тканью, дверь скрипнула.

- Отто..? Где вы были?! - напуганный, тихий голос, который почти походил на панику проскользил к самой двери.

- Всё в порядке, Агния. Я рядом.