Глава 8. "В клетке"⁠⁠

Глава 8. "В клетке."

Опухшие от слёз глаза медленно распахнулись. Сознание вернулось не вспышкой — чем-то медленным, вязким, будто со дна глубокой, застоявшейся скважины. Веки разлепились с тяжелым усилием. Первое, что увидела девушка — нежно-голубой потолок, безнадёжно имитирующий небо, и безжалостные квадраты ламп, не позволяющие теням появиться. В голове не было мыслей. Висел один-единственный вопрос, тяжёлый и бесформенный, как комок мерзко-влажной глины: «Кто?» Не «кто я?». Просто — «Кто?». Местоимение растворилось, исчезло, не оставив за собой даже грамматического призрака.

Она попыталась пошевелиться. Мышцы откликнулись мучительной ломотой, похоже, тело собрали заново из чужих, плохо подогнанных частей и забыли смазать суставы. Со скрипом, опираясь на одеревеневшие руки, она села, потом встала, пошатнувшись. Ноги не помнили шага. В глазах потемнело. Один. Два. Левое колено вдруг подкосилось, вывернулось внутрь с коротким, сухим щелчком сухожилия, и она грузно рухнула вперёд, ударившись коленной чашечкой о холодный, идеально гладкий линолеум. Острая, резкая боль пронзила общее онемение, вонзилась прямо в кость. Из сжатого горла вырвался хриплый, короткий звук, больше похожий на стон раненого зверя, чем на человеческий голос. «Гх…» Он замер в абсолютной, мёртвой тишине комнаты, не встретив ни отзвука, ни сочувствия.

Инстинктивно, ещё дрожа от боли, пациентка стала искать по комнате хоть что-то

, что могло бы ей помочь. Помочь встать, помочь вспомнить, помочь.. Взгляд наткнулся на зеркало. Огромное, от пола до потолка, пластиковое, занимавшее всю стену напротив кровати. В нём застыло существо. Существо стоящее на коленях, облачённое в мешковатую синюю медицинскую рубашку. Волосы цвета мокрой земли прилипли ко лбу и височным впадинам. Лицо — бледное, почти прозрачное, с синеватыми тенями под скулами и огромными, пустыми глазами, в которых плавал невысказанный вопрос. На лице, тонкой шее, на выступающих ключицах, на предплечьях — жёлто-зелёные и лиловые разводы старых синяков, сеточка заживающих ссадин. Следы. Следы чего-то, что она не помнила, но что, судя по этим отметинам, было насильственным и системным.

Она смотрела на отражение, ждала, когда в мозгу щёлкнет спасительное узнавание, когда сердце ёкнет от родного образа. Не щёлкнуло. Никаких возможных чувств. В глазах незнакомки не было ничего близкого. Только всепроникающая, костная усталость и та самая боль, что теперь поселилась в самом нутре и стала её единственным, верным спутником. Она видела не себя, а какой-то условный объект «003».

Издав новый стон, она вцепилась пальцами в край кровати, в скрипящий винил матраса, и поднялась, волоча непослушную ногу. Взгляд упал на единственное, что нарушало пустоту унылого помещения — на стол. На его краю стоял пластиковый поднос, белая тарелка, стакан. Знак цикличности. Знак того, что здесь «живут», что здесь она, возможно, долго. Она подошла, машинально, прихрамывая, иногда шипя под нос от боли в теле. На столе, вокруг подноса, лежали в хаотичном беспорядке листы бумаги. Рисунки.

Одни листы были заполнены пейзажами. Но это не были живые картины — это были безжизненные схемы холмов под мёртвым, заштрихованным карандашом небом, деревья, похожие на застывшие взрывы. Другие — наброски лиц. Лица были искажены в гримасах, которые она не могла назвать: не то ужас, не то пустота, не то беззвучный крик. И один мотив, повторяющийся с навязчивой, гипнотической частотой. Лицо. Мужское. С чёткими, резкими чертами. Светлые, аккуратно зачёсанные волосы. Очки в тонкой металлической оправе. И глаза — холодные, светлые, невероятно внимательные, смотрящие прямо бумаги, будто просверливая её насквозь. Внизу одного из самых детальных набросков — чёткая, уверенная, почти выцарапанная подпись: «Отто».

В груди что-то дрогнуло. Память? Лёгкое, но отчётливое сжатие в солнечном сплетении, короткий спазм диафрагмы, перехвативший дыхание. По телу пробежала волна — не тепла и не холода, а чего-то промежуточного, металлического, как привкус страха на языке. Рука сама потянулась, кончик указательного пальца коснулся выпуклых букв, вдавленных в бумагу.

И в тот же миг дёрнулась прочь, будто обожглась о раскалённый штырь. Лист, словно живому существу сделавшему ему больно, взметнулся в воздухе и бесшумно упал на серый линолеум.

«Важный… — беззвучно прошептали её сухие губы. — Кто-то важный… был». Прошедшее время встало само собой, инстинктивно, как приговор, как констатация факта, не требующего доказательств. То, что было, — ушло. Осталось только эхо.

Она отшатнулась от стола, как от края пропасти, и начала медленно вращаться на месте, впитывая камеру уже не беглым, а пристальным, аналитическим взглядом. Стены цвета увядшей, больной оливы. Узкая кровать с бесформенным одеялом. Кресло у изголовья — массивное, кожаное, явно чьё-то, для долгого сидения, для наблюдения. Тумбочка. Хлипкая ширма в углу. И полное, абсолютное, душащее отсутствие окон. Ни щели, ни форточки, ни намёка на внешний мир. Лишь одна-единственная дверь — тяжелая, очевидно металлическая, без ручки, без замочной скважины, обитая изнутри мягкой, поношенной тканью цвета запёкшейся крови. Чтобы не разбить голову? Итог был понятен с первой мысли: побег невозможен. Не наружу. Даже внутрь себя — потому что внутри была ровно такая же, выжженная пустота.

Сдав короткий, нервный вдох, она подошла к тумбочке, потянула ручку ящика. Внутри, аккуратно свёрнутые, лежали несколько свёртков из грубой немнущейся ткани. Она достала первый, развернула. Внутри — точно такая же синяя медицинская рубашка, пара бесформенных штанов. И на груди рубашки, над левой грудью — машинная вышивка. «Агния». Она провела подушечкой большого пальца по рельефным, колючим буквам. Имя не вызвало ни искры, ни отзвука. Оно было таким же чужим, как номер на больничном браслете. «Значит, это я. Агния. Странное имя.».

Паника пришла нарастающим щемлением в висках и сжатием гортани. Она засуетилась, начала метаться по палате, лихорадочно перебирая рисунки, смахивая их на пол, швыряя обратно в ящик тумбочки его скудное содержимое — карандаши, свёртки, скомканные бумажки. Она заглянула под кровать, в пыльный полумрак, в поисках ключа, спрятанной записки, любого намёка на то, что было «ДО». На обратной стороне пружинного блока она увидела только толстый слой пыли и паутину.

В этот момент, когда она была на четвереньках, её спина, затылок были обращены к двери, сзади раздался глухой, бархатный щелчок отходящих магнитов. Дверь бесшумно, на хорошо смазанных петлях, поползла в сторону.

В проёме, заливаемые светом из коридора, стояли двое, превращаясь в чёрные, безликие силуэты. Пока глаза не адаптировались, она различила только фигуры: одна — пониже, в свободном зелёном хирургическом костюме («Док»), другая — массивная, широкая, в бесформенной медицинской рубашке без каких-либо опознавательных знаков («Санитар», как позже мелькнуло в голове). Их лица, когда зрение наладилось, были масками профессионального, отстранённого безразличия. Ни удивления, ни интереса, ни даже привычной досады. В руках у Санитара — новый поднос, дымящийся лёгким паром.

— Доброе утро, Агния. Твой завтрак, — голос был ровным, без интонации, как голос автоответчика, зачитывающего инструкцию. Санитар вошёл, не глядя на неё, поставил поднос на стол, аккуратно сместив разбросанные бумаги, и взял старый, с пустой, словно вылизанной до блеска посудой.

Агния застыла на полу, прижавшись спиной и ладонями к холодной стене. Сердце, до этого дремавшее в истощённой груди, забилось бешено, неуклюже, как пойманная птица, колотящаяся о рёбра клетки.

— 003, с вами всё в порядке? — прогремел низкий, нарочито грубый басок Дока. Он даже не сдвинулся с места, оставаясь в дверном проёме, блокируя его собой. — Нам стоит позвать вашего доктора?

Слово. Всего одно слово — «доктор» — ударило в висок, как разряд слабого, но болезненного тока. Всё внутри, от желудка до горла, сжалось в тугой, горячий комок тоски и — она с ужасом это осознала — жажды. Это было физически: мгновенная сухость во рту, лёгкая дрожь в коленях, предательское желание сделать шаг вперёд.

— Отто.? — её голос сорвался, звучал сипло и несмело. — Не надо.. Спасибо. Последнее слово, «спасибо»,

обожгло губы, как щёлочь. Кому она благодарна? Этим безликим тюремщикам? За что? За то, что заперли её? За то , что могут позвать Отто? А может ей это всё же необходимо?.

— Агния, ты закончила свою последнюю работу? — Док, войдя в палату и закрыв за собой тяжелую дверь, повернулся к ней и указал взглядом на разбросанные по полу рисунки. В его тоне сквозило не столько любопытство, сколько формальная вежливость, обязательный пункт в чек-листе ухода. — Хотелось бы посмотреть.

— Нет. Я её… потеряла. Да. — её собственный голос показался ей жалким писком, звуком, который должно быть стыдно издавать..

— Как жаль. Очень жаль. — Док качнул головой, но в его глазах не было ни капли сожаления. — Обязательно покажи, когда закончишь. А что с музыкой? Не надумала играть?

Музыка. В ушах, в самих костях черепа, вдруг прозвучал обрывок — не мелодии, а чистого явления: низкий, вибрирующий.

— Нет, знаете.. я не думала начать играть снова.. — играть на чём? — простите..

В безразлично-болотных глаза «Дока» читалось лишь машинное удовлетворение полученными ответами, как поставленная в списке галочка, значит, больше ему е нужно здесь находиться.

— Ничего страшного, Агния, это твой выбор. МЫ не можем заставить тебя что-то полюбить. — ехидная ухмылка, и жестом показанный санитару путь к выходу. Спустя секунду их уже не было.

Тишина. Уже приевшийся гул нейростима. Пусто. Еда не имеет вкуса. Единственное, что чувствует наша бедная Коваль — опустошение, леденящее её душу изнутри. В её жизни есть только один человек, с которым она неразрывно связана. Тело юной леди ютится в углу у холодной стены, периодически откусывая куски чёрствого хлеба.

Вдруг резко из этой всепоглощающей тишины вырывается сиплый голос.

— За что ты меня так ненавидишь.. Отто?

Глаза врача. Распахнулись.