Sansanovitch

Так как же сухой квинтсекстаккорд смог уничтожить живительный первый блатной? Поясняю: это обозначения аккордов в разных музыкальных мирах.

Для ответа на этот, как и на многие подобные вопросы, предлагаю переместиться в семью. На кухню.

Да-да, в обычную шведскую семью, где были мама, папа и мальчик, который хотел собаку. Нет, не так. В настоящую советскую ячейку общества – российскую семью.

Глава семейства после трудовой смены, почёсывая почему-то вспотевший нос, предлагает:

– А давайте пригласим профессионалку, а то скучновато живём и рутина семейной жизни не даёт столь необходимого творческого заряда.

И дальше как в сказке: сказано – сделано. Приходит такая Фрекен Бок и говорит:

– Друзья, как же вы лежите? Что это за нелепые позы? Какие у вас скомканные прелюдии, насколько глупа и банальна разработка, а финальная кульминация вообще практически отсутствует!

А наш Творец сидит теперь и думает: как раньше уже не получается, по-новому тоже. Вроде всё так же, как и было, но ощущения уже не те.

И теми уже никогда не будут.

Вот что бывает, когда в партитуре не прописаны все нюансы, господа.

Я поднимаю бокал за профессионализм в любом деле – это действительно настоящий экстрим и незабываемые новые ощущения.

– Э-э-э, – что как бы подтверждало слова Велеславы, но в то же время оставляло сомнения в заявлении.

Неизвестный господин высвободил рукав и представился. История не сохранила его имени, но оставила нам его должность.

– Извините за внезапное вторжение, – быстро проговорил он. – Я и не ожидал, что всё так резво обернётся. Я – директор ресторана «Башня», что на главной улице. И вот задумался просветить народ наш, то есть клиентов своих. А то у нас играют каждый вечер всякую дрянь. Если бы вы могли хотя бы один вечер в неделю поиграть классику в этом моём вертепе… Хоть часик, хоть полчасика…

– Я ему и говорила: пошли к Сан Санычу и сразу обо всём договоримся. Репетировать можем у меня и в эту пятницу будем играть!

– Ну, я не уверен, что уважаемому директору ресторана именно такой дуэт нужен. Надо прослушивание провести или репертуар утвердить, чтобы потом разногласий не было, – заметил я.

– Не беспокойтесь. Я доверяю вашей квалификации, – сказал ресторатор. – Классика на ваш выбор. Без попсы и шансона.

Велеслава заговорщически мне подмигнула, ухватила повелителя тарелок и быстро его утащила, а взвесь глиняной пыли покорно опустилась обратно.

В те достопочтенные времена я довольно много играл по ресторациям и различным заведениям досуга трудящихся. Вписываться в сомнительную халтуру совсем не хотелось, но взалкал я, грешный, ибо «блаженны алчущие и жаждущие правды: яко тии насытятся».

Репетиционный процесс в день выступления был скоротечен и одновременно с этим бессмыслен. Велеслава играла сама, остальное её совершенно не касалось. Моей задачей оставалось лишь не испортить её бесконечную каденцию.

В условленный день и час мы явились в «Башню». Директор ещё раз поведал о великой миссии и историческом событии, которое вот-вот должно произойти: посёлок городского типа Ж. внемлет классической музыке. Морщины на лицах разглаживаются, движения становятся плавны и степенны, благодать входит в ушные раковины слушателей «Башни», и они заказывают исключительно молочные коктейли и не плюют семечки на пол.

И мы взыграли. И оказалось это даже как-то не противно. Директор же прятался за дверью подсобного помещения и через щёлочку наблюдал за преображением сидящих за столами едоков.

Минут через двадцать-тридцать воздух в зале как будто стал плотнее. Звук, словно что-то предчувствуя, старался спрятаться обратно в деку. Тусклый свет почти перестал освещать стены, сосредоточившись на центральном столе.

Когда мы начинали играть, стол был пуст. Но вмиг – я только перевёл взгляд на Велеславу – он, как скатерть-самобранка, оказался усеян закусками и напитками. Преобладали, впрочем, водка и соленья.

Официанты, до этой минуты лениво ползавшие между столами и ухмылявшиеся необычному музыкальному заказу шефа, добавили скорости и поменяли выражения лиц.

Все, кроме нас, явно чего-то ждали.

Ещё пара тактов – и за центральным столом обнаружился грузный мужчина. Его дорогой, но видавший виды костюм изо всех сил старался сдерживать выдающиеся телеса. Местами ему это удавалось. Руки двигались будто отдельно от тела, отправляя в рот еду и водку. Хозяин жизни насыщался, слегка причавкивая.

Четверо пристебаев смотрели в рот патрону и в точности повторяли его движения. Было видно, что есть и пить им совсем не хотелось.

Мы играли, чавканье за столом не прекращалось, и тут уже и я почувствовал, что мы остались единственным развлечением для трапезничающих. Остальная публика растворилась во тьме ресторана, а тоненькая щёлочка света из двери подсобки пропала.

Заканчивалась «Серенада» Шуберта, заканчивалось и активное жевание. Отзвучал последний аккорд. Хозяин стола перестал пихать в себя куски мяса и посмотрел на нас.

– А где же цепи? – выдавил он из себя.

Вопрос явно адресовался музыкантам, стало быть, нам. Ответа, как вы понимаете, не последовало.

Цепи? Какие цепи? Может, здесь музыканты должны прикованными играть?

Рядом никого не было – безликие официанты не в счёт, – а прихлебатели как-то зло стали на нас позыркивать.

Вот он, финал кабацкого лабуха – печальный конец из-за жадности. Или так: он геройски пал, пытаясь пролить свет классической музыки в тёмном царстве городка Ж.

На самом деле между вопросом про цепи и нашим спасением прошло совсем мало времени – может, минуты две максимум. Но это были очень-очень длинные минуты.

Дверь подсобки распахнулась. Из открывшегося портала выскочили местные музыканты и директор. Мы очень быстро переместились в подсобку, а на сцене зазвучала песня группы «Кабриолет» «Как мне эти цепи, мама, разорвать?».

Директор потом очень благодарил нас, дал денег и еды. Говорил, что просто сегодня не очень удачный день, что публика всё поймёт, надо попробовать ещё раз. Мы будем продолжать…

«Башни» сегодня совсем нет, а «Цепи» продолжают витать над нами, покрывая коростой уши и согревая жирок в сердцах вкушающих.

Приятного аппетита, дамы и господа.

Ещё одна история с Велеславой Васильевной – «Технический зачёт».

Пишу о музыкантах, преподавателях и последствиях приобщения к прекрасному. Если вам близки такие истории – подписывайтесь.

Встреча с директором прошла в доверительном ключе. Я проникся важной миссией обучения, посмотрел графики достижений и опережений, медали, грамоты и кубки. Всё это внушало уважение и настраивало на рабочий лад.

– А приступать можете прямо сейчас, – сказал директор и ловко вытащил из толпы пробегающих мимо учеников мальчика, – Знакомься, Петя – это твой новый учитель по гитаре.

«Оперативно у них тут» – подумал я, и приступил, как было завещано директором – то есть прямо сейчас. Первый месяц сева разумного, доброго, вечного прошёл тихо, если не считать звонки с урока на перемену, топот и гул вечно спешащих школяров.

– Сан Саныч, это я! – сказала она. Высокий голос, больше похожий на работу болгарки по железу, разлетелся по кабинету, уронив несколько готовых к обжигу глиняных фигурок.

Хотя, назвать мастерскую художников в подвале школы кабинетом – это сильно похвалить помещение для гитарных занятий.

– Помогите срочно техзачёт принять, – продолжила Велеслава Васильевна, очередной раз разрезав воздух и окончательно сломав безнадёжные попытки ученика сыграть всё-таки хоть что-то вразумительное.

Обладательница достаточно необычного имени и компенсирующего это имя вполне заурядного отчества, Велеслава Васильевна была женщиной нелёгкой судьбы. Крупные черты лица, невысокий рост и мешковатая серо-чёрных тонов одежда практически не отличали её от аборигенов. Выделялась она стоящими торчком волосами, выжженными пергидролем, видимо, для «кардинального цвета». Получалась эдакая швабра на голове.

Свой бешеный темперамент, не растраченный за годы бесконечных переездов и личной неустроенности, эта дама передавала не только страждущим обучаться игре на скрипке, но и всей школе. Это был сгусток энергии в платье. Помню, как-то забежал в класс, где я работал, завуч:

– Извините, можно у вас посидеть минут десять?

– Да, конечно. Хоть до конца рабочего дня сидите – не жалко.

– Просто меня Велеслава разыскивает с новым предложением. Я больше не могу…

Но вернемся к техзачёту. Технический зачёт – ласковое слово для каждого, кто хоть немного занимался музыкой. Кстати, принимать его более неприятно, чем сдавать. А принимать зачёт у чужого инструмента, пусть и отдалённо родственного – это удовольствие на грани самоуничтожения.

Но, была золотая осень и ученик, сидящий передо мной, бездарен и ленив, поэтому я как-то легко согласился на предложение Велеславы Васильевны. Для важности пробубнив что-то вроде: «Ох уж эти зачёты, сосредоточиться некогда».

Таким образом, расклад перед катастрофой устраивал всех. Велеслава получала меня в качестве члена комиссии, ученик – вольную до следующего урока, а я… Я ничего не получал, но был горд собой. И мы пошли.

Это удивительная штука: тебя подписывают в явно сомнительное, ты прекрасно это осознаёшь, но всё равно соглашаешься и идёшь. Идёшь не ради великой цели или выгоды, не ради, скажем, непрерывности процесса и чувства долга, помощи коллеге, а просто потому, что у тебя хорошее настроение и золотая, будь она неладна, осень.

Итак, зачёт начался. Первый ученик, помню, маленький такой и с виду безобидный мальчик, уверенно встал в позицию, занёс смычок над скрипкой… И сделал мне больно. Потом ещё один взмах смычка – и снова боль. Ещё и ещё…

Звука скрипка не давала, точнее, с физической точки зрения звук вроде как присутствовал, но мой слуховой аппарат отказывался производимые пытливым талантом действия называть звуком. Темп был тоже далёк от метрономичности и больше напоминал езду в маршрутке от метро до этого благословенного городка.

А дальше-больше, как говорится. По одному заходили испытуемые и насиловали меня в уши примерно по пять минут каждый. Некоторые делали это в особо извращённой форме – просили повторить гамму или переиграть этюд. Насилие сопровождалось комментариями Велеславы:

– Этот ничего, немного неровно только. А эта – молодец, всё выучила.

Не отойдя от болевого шока, я расписывался и подтверждал, что да, конечно, молодец или неровно. Прошло два часа адского скрежета, прежде чем я услышал нечто более похожее на музицирование (играла ученица старшего класса). Лужа крови из моих ушей даже успела подсохнуть. Но это оказалась самая главная лентяйка и ей просто необходимо было поставить «неуд». Я был настолько деморализован, что подписал и это.

– Спасибо, Сан Саныч, костыли возьмите у входа.

– Всегда рад помочь, Велеслава Васильевна.

Я попытался подняться. С трудом мне это удалось. Кое-как дополз до двери. Костыли, опять же, из гордости, я не взял.

Звенел звонок, и толпа страждущих перемен учеников обтекала меня справа и слева, немного подталкивая. Я неуверенно, но настойчиво брёл к себе в подвал. Зудящий школьный гул и топот ног казались теперь настоящей музыкой.

Поиски не были долгими, школа с необходимой частью были найдены достаточно быстро, вакансия подтверждена, и мы с директором сельского вертепа искусств поехали выкупать меня из военкомата.

Военком, дородный мужчина и настоящий полковник, грозно смотрел на нас, недостойных сынов отечества. Музыкант и художник (директор по совместительству преподавал живопись) немного ссутулившись стояли перед начальственным взором, ожидая долгих разбирательств. Но, неожиданно быстро полковник согласился с идеей повысить музыкальный уровень одной из областных частей великой армии.

– Хорошо, – сказал он, – согласен с вами. – Действуйте.

– Может быть нам какую-нибудь справку выдадут, что вы не против? – робко спросили мы.

– Вы что! Это же армия! У нас здесь всё на доверии, как в портовом борделе Пуэрто-Рико, – воскликнул гроза призывников.

И на душе сразу стало намного спокойнее, и я мысленно поплыл в этот самый порт, чтобы убедиться так ли там, как в нашей армии. Из сладких грёз и мечтаний меня вывел директор, который на всякий случай взял номер телефона для экстренной связи.

Прошло недели две после этой достопамятной встречи. Я успешно повышал уровень сельской музыкальной грамотности. Но вот в полвосьмого утра раздался звонок и на пороге моей квартиры появились военные с милицией. Не в полном составе, конечно, но лучшие представители этих уважаемых всеми ведомств: милицейский лейтенант и военный прапорщик.

– Гражданин! Немедленно пройдемте к месту исполнения воинского долга, – вместо приветствия выдал мне товарищ из общества Динамо.

– Прямо сейчас? Я же не могу – мне уровень села поднимать надо. Да и пакт о ненападении, дружбе и сотрудничестве с зелёными человечками мы заключили, – и замямлил что-то про доверие и порт на Карибах, но участковый не верил сказкам про южные моря. Он показывал бумаги, из которых следовало, что я уже давно должен служить в кавалерии.

Военный в диалог не вмешивался, но его довольное посапывание я ощущал спинным мозгом. Призрачные картины будущего опять увлекли меня, и я как наяву увидел холодный приём, который ожидал меня в кавалерии. Да и нет у нас сейчас кавалерии, зачем туда идти? Милицейский настаивал на скорейшем моем выходе из дома, не желая слушать мои сентенции про общее положение на фронтах и про то, что у них там своего ля минора хватает.

Сила, а значит и правда, была на стороне людей в форменных нарядах. Последний шанс – звонок. Номер выплыл из подсознания, я беру трубку и уверенно потными пальцами жму кнопки. И, о чудо, попадаю сразу на полковника. Без нервного ожидания ответа секретаря.

– Есть кто-нибудь из моего ведомства? – прервав мои всхлипы перебил меня ответственный за обороноспособность района. – Передайте ему трубку.

– Это вас, – сказал я, протянув телефон военному.

Что случилось дальше с трудом поддается описанию. Это был «цЫрк с конями» – телефонная трубка не просто перешла в какой-то сверхсекретный турборежим вещания, а прямо взорвалась ядерными раскатами матюгов. Сознание резали пулемётные ленты непечатных слов, неизвестные мне речевые обороты царапали мозг, как шрапнель или что там царапает.

Стало понятно изречение «слово убивает». Я увидел это. Прапорщика прижало к стене, глаза его стали пусты, воля подавлена. Он сжимал трубку, уже не до конца осознавая происходящее, и мне пришло в голову, что именно так проникал жидкий Терминатор в тела своих жертв в одноименном фильме.

Впрочем, милиционеру удалось устоять на ногах, но он сделался непривычно красного цвета, а руки его разжались, и бумаги упали на пол.

Когда взрывы стихли, наступила звенящая, оглушительная тишина. Лишь короткие телефонные гудки дополняли сцену постапокалипсиса.

Через некоторое время сознание вернулось к прапорщику, а охранитель порядка стал более естественного цвета.

– Ну что ж вы сразу не сказали, – будто бы извиняясь или укоряя меня сказал военный.

– Мы пошли, – сказал лейтенант. И они пошли.

Я остался стоять в прихожей – входная дверь открыта, бумаги на полу. Поле боя было за мной, и мне стало очень радостно от этого… Какой же наивный дурачок! Удивительный танец моей гитары и армии только начинался.

Продолжение следует...

Вожделенные земли с каждым метром дороги становятся ближе. О, это счастливое опустошение вечера пятницы!

Именно в этот момент обычные горожане превращаются в мангалоидов. Мастера угольного жара колдуют над шампурами, а их славные боевые подруги включают радио. Т

ак как все люди – братья, то поделиться музыкой с соседями – это очень даже правильно. Все же любят музыку. ОЧЕНЬ ГРОМКУЮ МУЗЫКУ из настоящих китайских колонок.

Ну и алкоголь, ну а куда же без него? Веселье завершается за полночь. Ещё слышны отдалённые крики мамочек на своих нерадивых детей, нестройные, но истовые мужские песни, шум мотоциклов и мопедов…

Дачные садоводства погружаются в сон. Липкий летний сон на поскрипывающих кроватях с матрасами, которые жалко было выбросить, жужжание комаров над ухом…

Всё это даёт ощущение не только единения с природой и физического (из-за имеющихся бабушкиных матрасов) прикосновения к истории, но и какого-то вселенского растворения с ноосфере, где деятельность человека балансирует на грани разумного.

Однако, утро получается бодрящим. С его наступлением пение птиц соперничает с косарями. Каждая птичка поёт по-особенному, и у каждого триммера, электро- бензо- косилки свой звук. Иногда они сливаются в оркестр, а иной раз как будто переговариваются между собой.

Лежишь так, поскрипываешь в такт правой пружиной и размышляешь: это у нас ансамбль между бензокосилкой и синичкой, или же пеночка-весничка с электротриммером поют?

Ближе к обеду просыпаются дрели, перфораторы, молотки и прочий садовый инвентарь, который тоже требует внимания.

Палящее солнце, проливной дождь, ураганный ветер – ничто не способно остановить человекомашин создавать прекрасное. Здесь, в этих уютных и далёких от цивилизации местах, доказательство теории Дарвина, не только видно, но и очень хорошо слышно. Только труд сделал, дальше вы знаете что и с кем.

Особый дачный аттракцион – рынок. Здесь так много всего необычного. Отдельной строкой идёт ценник на всё. За совершенно обычные товары просят удивительные деньги. Видимо, по каким-то неизвестным причин продавцы столичных бутиков вдруг оказались на дачном рынке, взяв с собой только цены.

Но и названия всякой всячины для неофита загадочны. Вот например, «Пузыреплодник “Диабло”» (слово “диабло”, как и положено в лучших традициях, написано кириллицей). Интересно, какие пузыри он даёт? Сразу поллитровки, или с чекушек начинает? И это заклинательное “Диабло”… Что здесь имелось ввиду?

Или вот совместная разработка наших с не нашими – велосипед на газу. На вишнёвого цвета агрегат с гордым названием STELS, вместо багажника установлена металлическая корзинка, какие в магазинах для укладки товаров есть. В этой самой корзинке стоит небольшой красный баллон с пропаном.

Сразу видно – приехал большой учёный-изобретатель. Наверное, в бутик подержанных инструментов. Или за новым «пузыреплодником».

Загадки таит в себе дачный рынок, этим и манит он всех каждые выходные. А вдруг что-то появилось новое? Конечно! Именно здесь новое точно появится, надо только регулярно ходить и внимательно смотреть.

После обеда приезжали иностранные рабочие. С лопатами. Предлагали работу. Всё, говорят сделаем. Прямо совсем всё. Нам всего было не надо, поэтому мы получили от них визитку. На визитке гордо красовалось: СТРОИТЕЛЬНЫЕ РАБОТЫ. А дальше – широчайший спектр услуг: – Спилим дерево– Чистым канавы– Копаем огород–По кроем крышу–И много другой.

Вот этот вот «и много другой» как бы зовёт нас набрать номер, не выбрасывать визитку. Отличный рекламный ход, сильный.

А вечером – променад. Дамы и кавалеры прогуливаются по дачным линиям в том, в чём нельзя и нельзя совсем. Теперь стала понятна непопулярность у нас всяческих парадов, связанных с переодеваниями и неприличной одеждой. Наш ответ – дачный променад.

Вещи, бывшие в употреблении десятилетия назад, галоши, необычного вида головные уборы – всё это с лихвой утоляет жажду народа к переодеванию.

А в ночь опять мангал, и круг замыкается. Песни, вопли, мотоциклы, жужжания и скрипы.

Исключение из дачной плавности и текучести – воскресный вечер. Он напоминает пятницу наоборот. Смолкают пилы и рубанки, крики мамочек становятся не просто истеричными, а озабоченно-требовательными к своим неразумным чадам.

Загружая банки с вареньями, соленьями и прочими продуктами дачных хозяйств, суетятся около машин потные мужички. Голоса становятся резче, речь отрывиста. Будущая городская нервозность захватывает умы и сердца садоводов.

Приближается вечер и опять автомобильные заторы, белые и красные огни машин, пыль спешащих по обочине не закончивших эволюцию индивидуумов.

Всё ли взяли? Точно закрыли дом и выключили газ? Где кот?

По приезде домой душ смывает мангалоидную личину и вполне приличные горожане погружаются свои городские дела и заботы. Работают работу, отсиживают в офисах и считают дни и часы до вечера пятницы, а там же дача и ...

Далее был форменный или бесформенный, судя по фигурам некоторых участников действия, переполох. В движение пришли все наличные силы школы, даже ночной сторож и охранник, хотя, они вряд ли адекватно оценивали действительность, ввиду слабого знания русского языка. Впрочем, массовка, хоть и была собрана и привычная имитация деятельности получалась на ура, но гитара не находилась. Смотрели везде – даже за злополучным кактусом.

С пропажей гитары для администрации заканчивалась приятная музыка суровых директорских будней. Замаячило нудное разбирательство.

Пока шла тотальная проверка всего, за роялем обнаружился донос пианистки на трубача. Повелительница черно-белых клавиш докладывала, что духовенство регулярно курит, и в своем классе она чувствует запах сигарет. На что бегающий вместе со всеми рядом трубач, между прочим, прошедший огонь воду и что-то там еще, возразил, что дымит крыша у как раз у пианистки и запах она учуяла оттуда, наконец-то вылечив насморк.

Время шло к ужину, а гитара не находилась и уже надо было назначать виновных, как произошло чудо. Праздничный день всё таки. В кладовку заглянул гитарист и сразу нашел свой инструмент. Гитара скромно стояла в углу, а на чехле её аккуратным почерком было выведено – виолончель.

Запуганный завхоз не сумел объяснить появление этой загадочной надписи, что-то бормоча про то, что так было всегда написано, а внутрь никто и не заглядывал.

Благая весть мгновенно разлетелась по школе и всё стало вокруг «голубым и зелёным». Только мрачный завхоз, выпивая с ночным сторожем и охранником вечером в кладовке, размышлял – если гитара нашлась в чехле из под виолончели, то где тогда виолончель?

*быль

«Из цикла “Записки музыканта второй категории”»