Технический зачёт⁠⁠

Цикл «Музыка в Ж..»

Довелось мне как-то провести некоторое время в городке N. Точнее – в посёлке городского типа Ж.

Прибыл я туда на излёте лета, когда удушающий зной уже отступил, но привычный питерский дождь ещё не укутал город свинцовым одеялом из туч. Школа искусств, где я должен был учить детей музыке, располагалась на окраине городка, в здании обычной общеобразовательной школы.

Столичные пригороды – это причудливая смесь сельского пейзажа и позднесоветского городского быта: непуганые вороны неспешно раскладывающие мусор по клочкам асфальта, лес заботливо огороженный забором с колючей проволокой. Да и публика жила там однородная – это были сильные духом личности, которых не обжёг свет культурной столицы. Собственно говоря, ничем не примечательное местечко в нескольких километрах от Дворцовой площади и Исаакиевского собора.

Встреча с директором прошла в доверительном ключе. Я проникся важной миссией обучения, посмотрел графики достижений и опережений, медали, грамоты и кубки. Всё это внушало уважение и настраивало на рабочий лад.

– А приступать можете прямо сейчас, – сказал директор и ловко вытащил из толпы пробегающих мимо учеников мальчика, – Знакомься, Петя – это твой новый учитель по гитаре.

«Оперативно у них тут» – подумал я, и приступил, как было завещано директором – то есть прямо сейчас. Первый месяц сева разумного, доброго, вечного прошёл тихо, если не считать звонки с урока на перемену, топот и гул вечно спешащих школяров.

– Сан Саныч, это я! – сказала она. Высокий голос, больше похожий на работу болгарки по железу, разлетелся по кабинету, уронив несколько готовых к обжигу глиняных фигурок.

Хотя, назвать мастерскую художников в подвале школы кабинетом – это сильно похвалить помещение для гитарных занятий.

– Помогите срочно техзачёт принять, – продолжила Велеслава Васильевна, очередной раз разрезав воздух и окончательно сломав безнадёжные попытки ученика сыграть всё-таки хоть что-то вразумительное.

Обладательница достаточно необычного имени и компенсирующего это имя вполне заурядного отчества, Велеслава Васильевна была женщиной нелёгкой судьбы. Крупные черты лица, невысокий рост и мешковатая серо-чёрных тонов одежда практически не отличали её от аборигенов. Выделялась она стоящими торчком волосами, выжженными пергидролем, видимо, для «кардинального цвета». Получалась эдакая швабра на голове.

Свой бешеный темперамент, не растраченный за годы бесконечных переездов и личной неустроенности, эта дама передавала не только страждущим обучаться игре на скрипке, но и всей школе. Это был сгусток энергии в платье. Помню, как-то забежал в класс, где я работал, завуч:

– Извините, можно у вас посидеть минут десять?

– Да, конечно. Хоть до конца рабочего дня сидите – не жалко.

– Просто меня Велеслава разыскивает с новым предложением. Я больше не могу…

Но вернемся к техзачёту. Технический зачёт – ласковое слово для каждого, кто хоть немного занимался музыкой. Кстати, принимать его более неприятно, чем сдавать. А принимать зачёт у чужого инструмента, пусть и отдалённо родственного – это удовольствие на грани самоуничтожения.

Но, была золотая осень и ученик, сидящий передо мной, бездарен и ленив, поэтому я как-то легко согласился на предложение Велеславы Васильевны. Для важности пробубнив что-то вроде: «Ох уж эти зачёты, сосредоточиться некогда».

Таким образом, расклад перед катастрофой устраивал всех. Велеслава получала меня в качестве члена комиссии, ученик – вольную до следующего урока, а я… Я ничего не получал, но был горд собой. И мы пошли.

Это удивительная штука: тебя подписывают в явно сомнительное, ты прекрасно это осознаёшь, но всё равно соглашаешься и идёшь. Идёшь не ради великой цели или выгоды, не ради, скажем, непрерывности процесса и чувства долга, помощи коллеге, а просто потому, что у тебя хорошее настроение и золотая, будь она неладна, осень.

Итак, зачёт начался. Первый ученик, помню, маленький такой и с виду безобидный мальчик, уверенно встал в позицию, занёс смычок над скрипкой… И сделал мне больно. Потом ещё один взмах смычка – и снова боль. Ещё и ещё…

Звука скрипка не давала, точнее, с физической точки зрения звук вроде как присутствовал, но мой слуховой аппарат отказывался производимые пытливым талантом действия называть звуком. Темп был тоже далёк от метрономичности и больше напоминал езду в маршрутке от метро до этого благословенного городка.

А дальше-больше, как говорится. По одному заходили испытуемые и насиловали меня в уши примерно по пять минут каждый. Некоторые делали это в особо извращённой форме – просили повторить гамму или переиграть этюд. Насилие сопровождалось комментариями Велеславы:

– Этот ничего, немного неровно только. А эта – молодец, всё выучила.

Не отойдя от болевого шока, я расписывался и подтверждал, что да, конечно, молодец или неровно. Прошло два часа адского скрежета, прежде чем я услышал нечто более похожее на музицирование (играла ученица старшего класса). Лужа крови из моих ушей даже успела подсохнуть. Но это оказалась самая главная лентяйка и ей просто необходимо было поставить «неуд». Я был настолько деморализован, что подписал и это.

– Спасибо, Сан Саныч, костыли возьмите у входа.

– Всегда рад помочь, Велеслава Васильевна.

Я попытался подняться. С трудом мне это удалось. Кое-как дополз до двери. Костыли, опять же, из гордости, я не взял.

Звенел звонок, и толпа страждущих перемен учеников обтекала меня справа и слева, немного подталкивая. Я неуверенно, но настойчиво брёл к себе в подвал. Зудящий школьный гул и топот ног казались теперь настоящей музыкой.