Protectionist

Акт первый: появляется источник сверхдоходов, например, сахарный тростник. Cилы и средства бросаются на его возделывание. Едва ли ни каждый пригодный клочок земли отводится под эту культуру в ущерб всем остальным. Экономика выстраивается по принципу: «сахар продаем, а многие товары покупаем на мировом рынке». Правило распространяется даже на отдельные продукты питания, которые импортируются и продаются в лавках латифундистов. Колоссальные прибыли идут на сверхпотребление олигархии, строятся дворцы и театры, в которых выступают мировые звезды.  Особо одуревшие от денег сеньоры раскуривают сигары банкнотами. Есть сахар, он дает наивысшую прибыль, «зачем» вкладывать деньги в другие сферы? В Европе и США закупается широчайший ассортимент товаров, даже конфеты, которые сделаны из латиноамериканского же сахара! Ясно, что при таком подходе мало шансов для возникновения мощной промышленности. Латифундия использует почти бесплатный труд людей, причем продукты батрак покупает в магазине латифундиста, который таким образом еще раз получает прибыль.

Акт второй. Земля, отведенная под монокультуру, быстро истощается,  чтобы восполнить ее убыль, вырубаются леса, освободившиеся участки вновь отводятся под тростник. И наконец, финальный аккорд: цены на сахар падают, экономика оказывается банкротом, а тростник оставляет за собой пустоши ни на что не пригодных земель.

Тем не менее, судьба дает новый шанс. Кофе и какао. И что вы думаете? Может быть, сейчас  латифундист опомнится и сделает выводы из прошлого печального опыта? Ничего подобного, история повторяется, и вот иллюстрация: в Европе закупается шоколад, сделанный из латиноамериканского какао! Были и другие случаи: каучуковый бум является хрестоматийным примером, менее известна «хлопковая лихорадка», но ничего принципиально нового не случилось и здесь. Сырье уходило за границу, а потом там же закупались ткани, сделанные в том числе из этого же самого хлопка. Сверхприбыльные отрасли порождали нищету миллионов и препятствовали возникновению сильной промышленности. Такое впечатление, что сам черт заставил бегать Латинскую Америку по дьявольскому кругу. Но отбросим мистику и зададимся вопросом: почему? Ясно, что при такой экономической модели в главном выигрыше оказывается не страна-экспортер сырья, а  страна-промышленник. Она делает конечный продукт и потом сбывает его тому, кто и поставляет сырье. Разумеется, олигархи не были глупцами. Напротив, они обладали деловой хваткой и прекрасным образованием, полученным в лучших университетах мира. Все они видели, и все прекрасно понимали. Так в чем же причина такого странного поведения?

Алчностью не объяснишь, как раз наоборот именно алчность и должна была бы их заставить развивать не экспорт сырья, а собственное производство. Это же доходнее, тем более, что латифундия опиралась на почти бесплатный труд, а то и труд рабов. Из людей выжимали все силы и равнодушно смотрели, как они умирали, далеко не дожив до старости. Пенсии не полагались, не полагалось никакой социальной защиты, отпусков, и даже воскресенье долгое время было рабочим днем. С таким низким уровнем издержек, при таком невиданном обилии разнообразного сырья можно было бы развернуться и превратить Латинскую Америку в промышленного гиганта. Но не тут-то было.

Еще задолго до того, как Испания и Португалия потеряли свои колонии, Латинская Америка превратилась в рынок сбыта фабрично-заводской продукции европейских лидеров, в том числе, Британии. В свое время английская промышленность поднялась,  взимая высокий налог на импорт промышленной продукции. Протекционизм стимулировал одновременно закупки сырья и экспорт готовых товаров. В те годы Испания и Португалия почивали на лаврах. Из колоний они выкачивали золото и серебро, а их собственный рынок был фактически открыт для соседей. Английские и французские товары убивали испанскую и португальскую промышленность, но пока колонии обеспечивали бесперебойный поток драгоценных металлов, можно было неплохо потреблять. Хотя метрополия обладала монопольным правом торговать со своими колониями, на практике Испания и Португалия превратились в посредников, ставящих свое клеймо на иностранных товарах и переправляющих продукцию далее в Латинскую Америку. Также существовала широчайшая контрабандная торговля, пресечь которую не удалось.

Многие западные страны развили свои экономики под защитой сурового протекционизма, и только потом взялись рекламировать принципы свободной торговли. Но пропагандой дело не ограничивалось. В ход пошло спонсирование войн, переворотов, навязывание кабальных договоров, предоставление займов под высокий процент и так далее.  В Латинской Америке нередко появлялись лидеры, которые пытались вводить протекционизм, пытались покончить с властью латифундий и зависимостью от  монокультур.  Но их свергали, после чего в президентское кресло садился человек, отменявший протекционистские (покровительственные) ограничения и заодно раздававший иностранцам выгодные концессии по символическим ценам.

Как успешно конкурировать с мировыми промышленными лидерами, если производство в Латинской Америке было заметно слабее? Единственный выход: поставить на пути импорта заграждение в виде пошлины, фактического налога на иностранную продукцию, как это сделали в свое время англичане, как это сделали позже немцы, а затем и североамериканцы. В колониальные времена метрополии ограничивали развитие промышленности своих владений. Казалось бы, после победы движения за независимость новые государства воспользуются положительным опытом других стран и добьются промышленного рывка. Однако революционные власти нередко принимали меры в русле противоположного подхода. Так, например, в Чили свободу торговли провозгласили в 1811 году[1]. В 1812 году Триумвират открыл порт Буэнос-Айрес для международной торговли, а высокие покровительственные тарифы заменили более низкими подоходными тарифами[2]. В Эквадоре свободный ввоз американских и английских тканей разорил текстильные фактории[3].

Отъезд Жуана в Бразилию прикрывал британский флот. В дальнейшем Англия обязалась гарантировать безопасность двора, а за это пошлина на английские товары устанавливалась в размере лишь 15% от их стоимости, для  Португалии – 16%, всех остальных стран – 24%[4]. Что и говорить, Лондон просто так не помогает. Даже спустя много лет, в 1828 году в Бразилии пошлина на импорт составляла только 15% от цены ввозимого товара, и стали закрываться те немногие промышленные предприятия, которые возникли в начале XIX века[5]. Военные режимы, так называемые хунты, служили латифундии: сгоняли крестьян с земель, превращая их в экономических рабов, и расстреливали тех, кто пытался протестовать. В конечном итоге сами латифундисты служили США и Европе, получая за это сравнительно небольшой процент от прибылей. Но поскольку доходы исчислялись астрономическими величинами, то даже малой их доли хватало на безумные кутежи и запредельную роскошь.

Революции уничтожили официальную колониальную зависимость, но на смену ей пришли более тонкие, неоколониальные формы закабаления. На развалинах вице-королевства Рио-де-ла-Плата в конце концов образовалось четыре государства. Аргентина, Уругвай, Боливия и Парагвай. Первые три тут же оказались во власти латифундистов, со всеми вытекающими последствиям. А вот  Парагваю повезло. Там у руля  страны встал диктатор, причем настоящий, не декоративный правитель, слуга иностранных и местных олигархов, а  правитель-самодержец в полном смысле этого слова. Его имя - Гаспар Родригес де Франсия. Если верить всему, что о нем пишут, Франсия отличался довольно экстравагантным мировоззрением. Однако к этим свидетельствам я бы относился осторожно. Правителя могли и оклеветать, с учетом того, что именно его политика была костью в горле латифундистов и не только их.

В политике Франсия был противником демократии. В 1816 году он забрал себе всю власть в стране и не выпускал бразды правления до самой смерти в 1840 году. Этого отрицать нельзя. Но что такое демократия, как не лживая оболочка, камуфлирующая олигархию? Нет денег - нет реальных прав и свобод, и чем больше нищих, тем больше  настоящей власти у тонкого слоя сверхбогатых. В этом смысле, никакой демократии не было ни в Бразилии, ни в Аргентине, нигде в Латинской Америке. Да и не только там. Например, в США тогда вообще царило рабство.

Франсия не позволил превратить свою страну в базар, на котором правят местные торговцы, в свою очередь зависимые от мировых промышленных боссов. Вот это и есть истинная причина многолетней кампании по дискредитации диктатора. Парагвайский протекционизм тех времен отличался такой степенью радикализма, что его  правильнее называть изоляционизмом с очень высокой ролью государства в жизни страны.  Франсия на практике доказал, что можно успешно развивать экономику, независимо от мировой торговли. Можно покончить с голодом - настоящим бичом Латинской Америки, можно подавить преступность и даже сгладить имущественное расслоение в обществе до величин, обеспечивающих социальную стабильность.

После смерти Франсия Парагвай возглавил Карлос Антонио Лопес. В основных вопросах он придерживался линии своего предшественника, несколько ее модифицировав с учетом требований своего времени. Лопес  считал изоляционизм уже ненужным, установил дипломатические отношения со многими странами, поощрял переезд в Парагвай иностранных специалистов, но при этом твердо следовал протекционизму. Экономический рост в стране продолжился, открывались новые фабрики, пороховые заводы, развивалось производство тканей, стойматериалов, бумаги, и, что немаловажно, пушек и ядер.  На собственных судоверфях строились корабли, появился свой флот, ходивший не только по реке Парана, но и в Европу. Внешняя торговля была монополией государства, поэтому экспортно-импортные операции не контролировались местными латифундистами и  стоявшими за ними иностранцами. В 1862 году Карлос Лопес умирает,  но стране снова повезло:  к власти пришел Франсиско Солано Лопес, третий и последний великий диктатор-протекционист Парагвая. Тут уже в Лондоне окончательно позеленели от злости. Это что же получается, половина столетия прошло, вся Южная Америка платит Британии дань и зависит от ее воли, а в центре континента наперекор всему живет небольшое, но крайне «упрямое» государство. Оно не признает диктата невидимой руки рынка и прочей «демократии».  Терпеть Лопеса, который удерживает заградительные пошлины на уровне 45% (от цены продукции по товарной накладной)  больше невозможно. А вдруг примеру Парагвая последуют остальные государства?

За дело взялась английская дипломатия, и Лондону удалось создать военную коалицию: Бразилия, Аргентина и Уругвай. Им выпала «честь» похоронить протекционизм соседней экономики. Причем с помощью ряда провокаций, удалось сделать так, что сам Парагвай и объявил войну Бразилии. Что и говорить, здесь чувствуется рука мастера. Как бы то ни было, а после нескольких лет ожесточенных сражений Парагвай был разгромлен. Слишком не равны оказались силы, но сам факт, что в течение пяти лет Парагвай в одиночку противостоял таким огромным странам, как Бразилия и Аргентина, также учтем уругвайскую армию, говорит о многом. Правление трех диктаторов позволило создать прочную экономическую основу, благодаря которой Парагвай и смог так долго держаться. Франсиско Лопес сражался до последнего, и был убит в бою. Парагвай потерял почти половину своей территории и его заставили открыться для мировой торговли, что быстро превратило процветающую страну в одну из самых бедных в мире. Едва окончилась война, как Парагвай получил кредит от Британии. Это сделали на издевательских условиях: формально предоставлялся один миллион фунтов стерлингов, но реально до страны дошло менее половины, а вскоре долг пересчитали, и теперь уже Парагвай оказался должен три миллиона. Пожалуй, самым точным символом поражения Парагвая явилось то, что территория, где когда-то стояли его военные заводы, стала называться «Минакуэ», что в переводе на русский означает «здесь была шахта»[6]. Что же получили победители? Уругвай - ничего. Бразилия и Аргентина присвоили себе почти половину территории Парагвая, но поскольку они воевали на деньги английских банкиров, то в результате оказались в финансовой кабале. И кто же тут реальный победитель?  Ответ очевиден.

В истории стран Латинской Америки, конечно, были периоды быстрого роста экономики, в том числе благодаря выгодной конъюнктуре мирового рынка. Экспорт сельскохозяйственной продукции и сырья порой приносил очень хорошие деньги. Это как будто подтверждало тезис о безусловно благоприятном воздействии на экономику принципов свободного рынка. Однако в долгосрочной перспективе сказывалось отсутствие мощной промышленности, и вновь происходили тяжелые кризисы.

Это глава из книги "Политика преисподней", автор Д. Каптарь.

[1] https://www.bcn.cl/historiapolitica/hitos_periodo/detalle_pe...

[2]Дж. Линч. Революции в испанской Америке, 1808-1826. — М.: Прогресс, 1979. С. 94.

[3] Лаврецкий И.Р. Боливар. — М.:  Мол. гвардия, 1981. С. 179.

[4] Очерки истории Бразилии. Под редакцией: В.И. Ермолаева (отв. редактор), Л.Ю. Слезкина, М.С. Алперовича. — М.: Издательство социально-экономической литературы, 1962. С. 72.

[5]  Очерки истории Бразилии. Под редакцией В.И. Ермолаева (отв. редактор), Л.Ю. Слезкина, М.С. Альперовича. — М.:  Издательство социально-экономической литературы, . — М.:  Издательство социально-экономической литературы, 1962. С. 115.

[6] Галеано Э. Вскрытые вены Латинской Америки. —  М.: Дело, 2010. С. 273.

«Теперь, когда человечество вступает в новый век лучистой ― атомной ― энергии, мы, а не другие, должны знать, должны выяснить, что хранит в себе в этом отношении почва нашей родной страны», ― заявляет Вернадский.

На поиски радиоактивных месторождений отправляется геологическая экспедиция.

Уран найден.

Дума в 1913 году рассматривает законодательные инициативы в сфере изучения радиоактивных месторождений империи.

В найденном месторождении добыча урана начата в 1915 году.
Источник цитаты. Вернадский В. И. Задача дня в области радия. ― СПб., 1911. С. 72.

Декабристы и Польша

В показаниях  декабриста Бестужева-Рюмина читаем:

«…я узнал от  Ходкевича, что в Польше существует Общество, которое, услышав, что в России образовалось такое же, пожелало вступить с ним в сношения. Я сообщил об этом Директории, которая мне поручила заключить договор…».

В его тексте, в частности, говорилось:

«Россия, предпочитая признательных союзников скрытым врагам, обещает (тотчас как кончится революция) предоставить Польше независимость».

Договор касался и территориальных вопросов, и в нем читаю:

«поляки могут, однако, рассчитывать на Гродненскую губернию, часть Виленской, Минской и Волынской».

Источник цитат. Материалы по истории декабристов. Дела Верховного уголовного суда и следственной комиссии. Под ред. М.В. Нечкиной. Т. IX. . — М.:  Государственное издательство политической литературы, 1950.  

Гинденбург и царская армия накануне Февральской революции.

Гинденбург вспоминает:

«Что касается кампании 1917 года, то мы находились в раздумьях относительно того, с какой стороны придет главная угроза: с Запада или Востока. С точки зрения численного превосходства представлялось, что бóльшая угроза находится на Восточном фронте. Мы должны были ожидать, что зимой 1916-1917 гг., как и в прошлые годы, Россия успешно компенсирует потери и восстановит свои наступательные возможности. Никаких сведений, которые бы свидетельствовали о серьезных признаках разложения русской армии, к нам не поступало. К тому же опыт научил меня относиться к таким донесениям очень осторожно, вне зависимости от того, из какого источника и когда они исходят.

Столкнувшись с превосходством России, мы не могли безбоязненно смотреть на состояние австро-венгерской армии. Донесения, которые мы получали, не давали веских оснований считать, что благоприятный исход кампании в Румынии и относительно благоприятное положение на итальянском фронте (поскольку там ситуация оставалась напряженной) оказали долговременное ободряющее влияние на моральное состояние австро-венгерских войск.

Мы должны были учитывать, что атаки русских могут еще раз привести австрийские позиции к коллапсу. В любом случае невозможно было оставить австрийский фронт без прямой помощи Германии. Напротив, мы должны были быть готовы посылать и в дальнейшем подкрепления нашему союзнику, если сложится критическое положение».

Источник. Marshal von Hindenburg Out of my life Cassel and company, LTD, London, New York, Toronto and Melbourne, 1920. p. 243.

Оценка генерала Александра Свечина:

«… германские победы 1916 года отличаются от побед 1914 и 1915 годов тем, что это были успехи, одержанные из последних сил, пирровы победы, после которых не хватает ни средств, ни энергии воспользоваться их плодами. Людендорф не обманывался: Германия встречала 1917 год более слабой и истощенной, чем когда-либо, и наступающий 1917 год открывал перед немцами самые мрачные перспективы».

Источник: Россия в Первой Мировой. Великая забытая война / Сборник. – М.: Яуза, 2014.

Как создавали США. Бенджамин Франклин

Только один из отцов-основателей подписал все три документа, ключевых в создании Соединенных Штатов. Речь идет о Декларации независимости, Конституции и Версальском мирном договоре 1783 года, завершившим Американскую войну за независимость.

Этот человек — Бенджамин Франклин, великий политик и масон разных лож, в числе которых «Девять сестер».

В эту ложу также входил ключевой деятель Французской революции Сьейес. В конце жизни в нее вступил Вольтер.

Масонами «Девяти сестер» были Камиль Демулен и ряд других революционных деятелей Франции.

Франклин родился в 1706 году в Бостоне. Семья была небогатой, поэтому денег на обучение Бенджамина в школе хватило только на два года, и в десять лет его формальное образование закончилось.

Крымская война и "прогрессивная общественность"

Во время Крымской войны представители так называемой прогрессивной общественности развернули антироссийскую пропаганду и распространяли листовки – прокламации.

«Написанные бойким языком, с полным старанием сделать их доступными пониманию простого народа и преимущественно солдата, прокламации эти делились на две части: одни были подписаны Герценом, Головиным, Сазоновым и прочими лицами, покинувшими свое отечество; другие – поляками Зенковичем, Забицким и Ворцелем».

Источник. Дубровин Н. Ф. История Крымской войны и обороны Севастополя. — С-Петербургъ: Типографiя Товарищества «Общественная польза», 1900.

Крым не входил в УНР.

В Третьем универсале Центральной рады говорилось, что «к территории Народной Украинской Республики принадлежат земли, заселенные в большинстве украинцами: Киевщина, Подолье, Волынь, Черниговщина, Полтавщина, Харьковщина, Екатеринославщина, Херсонщина, Таврия (без Крыма)».

Так и написано, «без Крыма», в оригинале "(без Криму)".

Отечественная война 1853-56 годов

Во время Крымской войны англичане не гнушались набегов в пиратском стиле. Летом 1854 года они предприняли атаку на Соловецкую обитель, почему-то решив, что там хранятся огромные сокровища. Настоятель монастыря архимандрит Александр вместе с богомольцами и прапорщик Никонович твердо решили защищаться. Сам батюшка сел на лошадь и отправился по острову следить за англичанами.

Противник потребовал капитуляции, а когда ему отказали, устроил девятичасовой обстрел монастыря. Русские отвечали ему из восьми пушек, заблаговременно присланных из Архангельска, и еще двух монастырских орудий. Не солоно хлебавши английские пароходы удалились. В бешенстве враг последовал на Заячий остров, разорил там церквушку и украл три колокола. Николай I за мужество наградил архимандрита и трех иеромонахов крестами на георгиевской ленте.

Побывали неприятели и у берега Онежского залива Белого моря. Устроили пальбу из пушек по селению, в котором вообще не было войск, но и тут понесли потери. Два десятка крестьян во главе с чиновником Волковым дали бой, уничтожив пять англичан и ранив еще несколько. В отместку враг сжег селение, отобрал у крестьян часть их нехитрого имущества и удалился. Узнав об этом, царь наградил защитников поселения деньгами и знаками отличия, а Волкову дали орден Святой Анны 3-й степени с бантом.

Ситуация повторилась, когда английский пароход подошел к небольшому городку Коле близ Баренцева моря. Вновь потребовал сдачи, и снова ему ответили отказом, хотя и там не было гарнизона. Из людей, знакомых с военным делом, в Коле жили 50 отставников и лейтенант Бруннер. Все штатские жители согласились помогать отряду кто чем может, в обороне принимали участие даже ссыльные. Целый день Колу подвергали обстрелу, выгорела половина городка, но противник не смог добиться капитуляции и снова ушел.

Это была Отечественная война.

Царь - Верховный главнокомандующий

Спиридович о знаменитой Вильно-Молодечненской операции 1915 года, окончившейся победой русской армии:

«Беспристрастный военный историк должен будет указать и на то, какую большую роль сыграл в успехе этой операции лично император, помогая генералу Алексееву своим спокойствием, а когда нужно было, и твердым, властным словом. Еще будучи недавно растерянным (в роли главнокомандующего Северо-Западным фронтом), генерал Алексеев возродился, нашел себя, собрал свои ум и талант. Так влиял на него спокойный и вдумчивый государь. Это счастливое сочетание разных по характеру людей (государь и Алексеев) спасло в те дни русскую армию от катастрофы, а Родину от позора и гибели»

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция: Воспоминания. Мемуары. ― Мн.: Харвест, 2004. С. 176.

Принципы процветания экономики

Филипп фон Хорнигк, 1674:

1. Внимательнейшим образом изучить землю страны и не оставить без внимания ни одного клочка без обработки. Экспериментировать с каждым существующим на свете растением, проверить, можно ли адаптировать его для выращивания в стране, поскольку близость или удаленность от солнца ‒ это еще не все. Не жалеть сил и средств на поиск золота и серебра.

2. Все ресурсы, которые существуют в стране, которые нельзя использовать в их естественном состоянии, обрабатывать в пределах страны; поскольку промышленные товары обычно стоят в 2‒3‒10‒100 раз дороже, чем сырье, разумный управляющий считает пренебрежение этим правилом кощунством.

3. Для выполнения первых двух правил понадобятся люди ‒ как для производства и выращивания сырьевых товаров, так и для их обработки. Поэтому уделять внимание населению: оно должно быть настолько велико, насколько страна может себе это позволить. Это главная забота хорошо организованного государства, но, к сожалению, именно она часто игнорируется. Кроме того, в людях всеми силами поощрять желание заниматься доходными профессиями; направлять и поддерживать их в создании всевозможных изобретений, искусств и ремесел; если необходимо, наставников для направления приглашать из других стран.

4. Когда в стране имеется золото и серебро, добытое из собственных шахт или заработанное у других стран при помощи промышленности, оно ни в коем случае не должно покидать ее границ, насколько это осуществимо. Оно не должно храниться в ящиках или под матрасами, но должно оставаться в обращении; нельзя позволять использовать значительное количество золота и серебра для таких целей, для которых они уничтожаются и не могут использоваться вновь. Если следовать этим правилам, то страна, однажды заработавшая значительное количество наличных средств, особенно если в ней есть золотые или серебряные рудники, никогда не обеднеет; боле того, такая страна непременно будет постоянно увеличивать свое богатство и имущество.

5. Жители страны должны прилагать все усилия, чтобы обходиться отечественными продуктами, ограничить свою потребность в роскоши их употреблением и, насколько возможно, обходиться без иностранных продуктов (не считая случаев, когда необходимость не оставляет другого выбора или когда продукт является случаем повсеместного непреодолимого злоупотребления, как индийские специи).

6. В случае если покупки заграничных товаров неизбежны из-за необходимости или непреодолимого злоупотребления, приобретать у иностранцев из первых рук, насколько это возможно, и не за золото или серебро, но в обмен на другие отечественные товары.

7. Иностранные товары должны импортироваться в незавершенном виде и доводиться внутри страны, тем самым позволяя заработать работникам обрабатывающей промышленности.

8. Днем и ночью страна должна искать возможность продать лишние товары иностранцам в завершенном виде, насколько это возможно, причем за золото и серебро; для этой цели потребление, если можно так сказать, искать на самом дальнем краю земли и развивать всеми силами.

9. Не считая исключительных случаев, нельзя допускать импорта в страну товаров, которые существуют в стране в приемлемом качестве; в этом вопросе нельзя показывать ни симпатии, ни сострадания по отношению к иностранцам, будь они друзьями, родными, союзниками или врагами. Потому что любая дружба кончается там, где начинает приносить мне слабость и разорение. Это правило должно применяться даже тогда, когда отечественный продукт хуже качеством, чем импортный, или стоит дороже. Потому что лучше переплатить за товар 2 долл., которые останутся в стране, чем 1, который ее покинет, как бы странно это ни показалось несведущим».

Источник. Райнерт. Э. Как богатые страны стали богатыми, и почему бедные страны остаются бедными. – М.: Издательский дом Государственного университета ‒ Высшей школы экономики, 2011. С. 346–348.

Материал взят из  тг-канала «Дионис сообщает»

Этим и иноземных мастеров в английскую землю приняли, землю и подданных обогатили так, что славнее и богаче нашего государства не было между окрестными. И теперь недавно Королевское Величество заказал из английской земли белые сукна вывозить в другие государства, потому что прежде иноземцы наши сукна красили и оправляли, и от того богатели, и теперь это поворотилось к королевским подданным»[i].

После этого Михаил Федорович созвал совет из купцов и спросил их мнение. И вот что интересно: те купцы, которые отстаивали интересы внешней торговли, категорически воспротивились идеям протекционизма. Они говорили, что если экспорт смолы запретить, то на внутреннем рынке цена на нее упадет и бюджет понесет убыток. Однако на совете присутствовали и те купцы, которые имели опыт руководства таможнями в Архангельске. И вот что они сказали:

«Отпуск смолы следует прекратить: от этого будет прибыль казне и польза для всех; в казну пойдет тогда три пошлины ‒ 1, с крестьян, которые торговым людям продают, 2, когда купцы продают по канатному делу, и 3, ‒ с канатов весовая пошлина. А если отпускать смолу за море, то пошлина с нее меньше, а с канатов никакой ‒ станут возить сырую пеньку да смолу, и смолить канаты за морем, канатное дело за смолою остановится, бедным будет кормиться нечем и канатные мастера переведутся»[ii].

Иными словами предложили собирать пошлину не с продажи сырого материала, а самим смолить канаты, их продавать заграницу и уже с этого взимать налог. Перед нами главный принцип покровительственной системы в действии: экспортируй не сырье, а готовый товар.

Царь Михаил Федорович продемонстрировал государственное мышление и принял сторону протекционистов. Экспорт смолы был резко ограничен. К сожалению, данный подход не распространили на другие сферы экономики, да к тому же иностранные оптовые торговцы имели право беспошлинной торговли в целом ряде русских городов. Более того, из политических соображений правительство смотрело сквозь пальцы на то, как иностранные купцы путем сговора удерживали низкие цены на российские товары.

Но все-таки в некоторых принципиальных вопросах царь не уступал. Так, например, иностранцам запрещалась прямая торговля с Персией. Бизнес держали русские купцы, которые сами возили товары по Волге и Каспию, а потом перепродавали их европейцам. Коммерческие связи России с Востоком были тесны и на официальном уровне. Так, например, Федот Котов был торговым представителем Михаила Федоровича в Персии. До нас дошли занимательные воспоминания Котова «О ходу в Персидское царство и из Персиды в Турскую землю и в Индию и в Ормуз, где корабли приходят». Из этой книги прекрасно видно, что торговые маршруты из России на Восток были хорошо известны и освоены нашими предпринимателями.

Что только англичане ни делали, чтобы перехватить эту торговую артерию. Мерик и казне деньги предлагал, и беспроцентные кредиты купцам, и клятвенно обещал, что англичане не станут торговать теми товарами, которыми занимаются русские. Михаил Федорович вновь созвал совет, на котором решили запросить у англичан очень солидную плату за транзит. Мерик заявил, что не располагает необходимыми инструкциями от своего правительства и ничего ответить не может. В итоге не договорились. Вслед за англичанами приходили французы, датчане, голландцы и голштинцы, но безнадежно.

Следующий русский монарх Алексей Михайлович пошел дальше. Он отменил льготы для иностранцев, поставив их в равное положение с нашими купцами. А еще через некоторое время вышел указ, позволяющий зарубежным торговцам вести дела во внутренних городах России только по специальному разрешению, и за него взималась плата.

В 1667 году был принят Новоторговый устав. Этот документ носил протекционистские черты, и, кстати, в нем закреплялась государственная монополия на торговлю целым рядом товаров.  При царе Алексее приглашались иностранные мастера, строились мануфактуры, развивалось свое шелкоткацкое производство, делалась бумага, стекло, порох, пушки, ядра, колокола и многое другое.

Нередко считают, что до Петра I Россия поставляла в Европу исключительно сырье. Это не так, задолго до царя-реформатора наша страна экспортировала на Запад мыло, кожаные варежки, кнуты, мачты, сукно и полотно. По мнению иностранцев, Россия уже в те годы могла обойтись без импорта промышленной продукции, полностью обеспечив потребности собственным производством. Однако по некоторым причинам Алексей Михайлович не решился на столь крутые меры. Он дорожил сотрудничеством с западными государствами. А главное, в самой Москве существовала влиятельная купеческая партия, лоббировавшая свободную торговлю, и протекционизм прививался очень медленно.

Настоящий перелом в политике государства наступил при Петре I. В 1717 году наш монарх побывал во Франции. Мануфактуры его заинтересовали куда больше, чем придворные развлечения. Что важно, Петр интересовался не только техническим оснащением предприятий, не только технологиями производства, но и законами, регулировавшими их функционирование, а как мы знаем, во Франции тогда процветал кольбертизм.

Вернувшись домой, Петр разрешил беспошлинный ввоз сырья, но ограничил его вывоз, включая вывоз драгоценных металлов. Кроме того, для отечественных предприятий вводились налоговые льготы, а импорт готовых изделий, напротив, затруднялся, для чего вводились высокие пошлины[iii]. По мере развития русского кораблестроения вводились и льготы для торговли на русских судах, что было в духе идей Навигационного акта, о котором мы говорили ранее.

Перед нами все тот же протекционистский рецепт, уже доказавший свою эффективность и в Англии, и во Франции. Кроме того, устанавливался жесткий надзор над качеством отечественных товаров, нарушителям грозил не только кнут, но и каторга. Правда, Петр уделял недостаточно внимания стимулированию экспорта промышленных изделий, и этим его экономические реформы существенно отличались от политики Кольбера. Судя по всему, Петр исходил из того, что в первую очередь необходимо насытить внутренний рынок товарами. Индустриализация шла такими колоссальными темпами, что, действительно, отечественные запросы на готовые изделия были значительны.

Как и следовало ожидать, шаги Петра вызвали недовольство западных коммерсантов. Во всяком новом деле возникают ошибки, что и позволяло иностранцам указывать на отдельные недочеты в существовавших таможенных правилах. Не стоит отрицать и очевидного: контрабанда, коррупция на таможне действительно имели место. Однако иностранцы старались внушить руководству нашей страны, будто бы неверен сам принцип протекционизма.

Когда Петр умер, не стало человека, способного держать в узде иностранных государственных советников, и началось отступление от покровительственных правил. Мало того, англичане добились для себя торговых льгот. Кое в чем экономические порядки откатились к временам Новоторгового устава. Лишь при Елизавете Петровне Россия вновь вернулась на путь, проложенный Петром, и в 1757 году приняли систему пошлин, в главных чертах повторившую ярко выраженный протекционистский тариф 1724 года. Правда, Елизавета Петровна разрешила вывоз драгоценных металлов при уплате незначительного таможенного сбора, но все же протекционизм постепенно утверждался.

К сожалению, не дремали и противники. В нашей стране, как и везде в мире, всегда находились влиятельные силы, заинтересованные в максимально свободной торговле. Налицо замкнутый круг: если своя промышленность слаба, то необходимо вводить протекционизм, но именно слабость внутреннего производства не позволяет сформироваться влиятельному слою отечественных предпринимателей, которые бы могли добиться соответствующих законов. В то же время лоббисты, получающие доходы от дешевого импорта, располагают деньгами и связями, которые употребляют на то, чтобы отстаивать свои личные интересы. Им на руку и тот очевидный факт, что первые шаги новых отраслей всегда сопряжены с неудачами, поначалу и товары получаются дороже импортных, что вызывает недовольство потребителей, а тут еще и расцветает контрабанда.

Нужны годы для того, чтобы промышленность твердо стала на ноги и обеспечила внутренний рынок качественной и дешевой продукцией. А вот неудобства покровительственного тарифа потребитель чувствует буквально на второй день после повышения пошлины. Силы двух партий, условно говоря, импортеров и промышленников совершенно неравны. В результате протекционизм отменялся и производство обваливалось.

Разомкнуть круг обычно удавалось путем волевого решения сильной личности, способной обуздать аппетиты импортеров. Кромвель и Ришелье, Кольбер и Петр – среди таких лидеров. Но мы уже видели немало примеров, когда лоббисты-импортеры брали верх. Стоило в 1757 году повысить пошлины, так сразу полетели критические стрелы. Тем не менее, когда в 1766 году при Екатерине II появился новый тариф, его суть осталась все же умеренно протекционистской.

Согласно дореволюционному исследователю Лодыженскому, на большинство товаров пошлина не превышала 30 % от таможенной стоимости. В отдельных случаях пошлина повышалась до 200 %, а импорт некоторых товаров и вовсе запрещался. Беспошлинно или с минимальным обложением разрешалось привозить то, что Россия не производила в принципе (тропические фрукты в оранжереях не в счет). Например, лимоны, перец, пробковое дерево, миндальное масло. Поощрялся ввоз олова, хлопка, различных материалов, необходимых для русских заводов. Около четверти импорта облагалось пошлиной в 30 %. Под такое правило попали большинство тканей, кожаных, бумажных и железных изделий.

В тексте документа прописали категорию продукции, о которой говорилось, что Россия сама может ее производить, но пока этого не делает. Для данной группы товаров, а также тех, которые у нас производились в недостаточном количестве, действовала невысокая пошлина ‒ 12 %. Речь шла о косах, серпах, оконных и зеркальных стеклах, сельди, лапше и др. Отдельные предметы роскоши облагались сурово ‒ 100 %, а вот на мелкие товары, удобные для провоза контрабандой, пошлина составляла всего лишь 10 %. Что касается отечественного экспорта, то льготы предоставлялись готовым изделиям: чем выше степень обработки сырья, тем ниже пошлина.

В 1782 году таможенные правила несколько изменили: снизили обложение привозного сырья, уменьшили торговые льготы англичанам, но вместе с тем были практически отменены запретительные меры. Элита очень любила иностранные предметы роскоши, в результате чего их импорт резко возрос. Высшая власть обратила внимание на проблему и постаралась ограничить привоз дорогих товаров. А тут еще и подвернулся удобный повод: во Франции началась революция, и России ввела экономические санкции против нелегитимного режима.

В 1793 году Екатерина II полностью запретила импортно-экспортные операции с Францией. Под предлогом борьбы с реэкспортом французских товаров через другие страны Россия ввела запрет не только на продукцию из Франции, но и вообще отменила ввоз многих предметов, причем необязательно относящихся к роскоши. Фактически в России вновь ввели жесткий протекционистский тариф, признав ошибочность подходов, связанных с идеями свободного рынка. Как и следовало ожидать, возмутилось английское правительство, однако его протесты остались без внимания, и отечественная экономика получила мощный импульс. Но вскоре императрица умерла, и многие ее начинания свернули.

Преемник Екатерины на царском престоле Павел I пошел на сближение с Францией и смягчил условия торговли с ней. Тариф, опубликованный в его правление, снижал уровень защиты российской промышленности до параметров, обозначенных в документе 1782 года. Однако через некоторое время Павел понял, что России необходимы строгие покровительственные меры, и вообще запретил ввоз стеклянных изделий и стекла, фарфора, фаянса, шелковых, бумажных, льняных и пеньковых материй[iv]. Затем последовал период политического сближения с Францией, и в феврале 1801 году было объявлено о восстановлении с ней коммерческих отношений.

В марте в результате государственного переворота Павла свергли и бразды правления перешли к Александру I. Новый монарх увлекался идеями Адама Смита о свободной торговле. Сами придерживаясь протекционизма, англичане в то же время всех пытались убедить открывать собственные рынки. Министр коммерции граф Румянцев предупреждал Александра о том, что рецепты Смита нам невыгодны. Но царь настоял на своем, и вскоре появился проект нового тарифа, согласно которому самая высокая пошлина не могла превышать 20 % от цены товара. И вот тут в экономику вмешалась политика, на этот раз сыграв в пользу протекционизма. Европа вновь вступила в полосу войн. Торговые связи нарушились, Британия блокировала порты Франции, Наполеон в ответ организовал так называемую континентальную блокаду Англии, и России пришлось в этом участвовать.

Внешнеторговые обороты нашей страны резко сократились с 120 млн рублей в 1806 году до 83 млн рублей 1808 году[v]. Стремясь оживить торговлю, царь поощрял купечество и сбавил на 50 % пошлину на соль, если ее привозили на русских судах. Однако вскоре Наполеон потерпел поражение, и ничто уже не могло помешать Александру I осуществить свою давнюю мечту ослабить таможенную защиту российской экономики. Тариф 1816 года, и в особенности 1819 года, четко отражал рыночно-либеральное мировоззрение императора. Поток ранее запрещенных товаров хлынул на российский рынок. Импорт взлетел с 177,1 млн рублей в 1819 году до 245,2 млн рублей в 1820 году[vi]. И все же Александру I хватило ума и мужества признать свою ошибку. Вот что он писал прусскому королю уже в 1822 году:

«…Мои государства ‒ Россия и Польша ‒ сделались обширным складом всех заграничных мануфактурных изделий; они видят не только, как падает, благодаря этому чрезмерному ввозу, их промышленность, но и как все заграничные порты, один за другим, закрываются для продуктов их почвы. Земледелие без сбыта и промышленность без поощрения не могут более держаться, монета уходит, фирмы, наиболее солидные, поколебались, и народное богатство не замедлит почувствовать следствия гибели благосостояния частных лиц»[vii].

В марте 1822 года в России ввели очередной тариф, и с этого момента в течение двадцати последующих лет руководство нашей страны последовательно проводило в жизнь протекционистские идеи.

Это отрывок из книги "Запрещенная экономика. Что сделало Запад богатым, а Россию бедной". Автор - Д. Каптарь

[i] Лодыженский К. История русского таможенного тарифа. – СПб.: Типографiя В.С. Балашева, 1886. С. 15.

[ii] Лодыженский К. История русского таможенного тарифа. – СПб.: Типографiя В.С. Балашева, 1886. С. 16.

[iii] Лодыженский К. История русского таможенного тарифа. – СПб.: Типографiя В.С. Балашева, 1886. С. 61.

[iv] Лодыженский К. История русского таможенного тарифа. – СПб.: Типографiя В.С. Балашева, 1886. С. 158.

[v] Министерство финансов. 1802–1902 гг. Т. 1. – М.: Типография ИПО «Полигран», 1994. С. 133.

[vi] Министерство финансов. 1802–1902 гг. Т. 1. – М.: Типография ИПО «Полигран», 1994. С. 142.

[vii] Министерство финансов. 1802–1902 гг. Т. 1. – М.: Типография ИПО «Полигран», 1994. С. 143.

– Ничего себе, – только и сказал Добрыня, а Горыныч, легко оттолкнувшись от земли, устремился в небо и сделал круг над соседней рощей.

Витязь сел на коня и поскакал, Горыныч поначалу делал фигуры высшего пилотажа, ловил пастями свежий воздух и пугал пролетавших птиц. Дракону казалось, что он сможет летать, целыми днями не спускаясь на землю. Но молодильные яблоки изменяют далеко не все, и часа через три дряхлые сердца застучали так громко, что снизу услышали. Добавилась одышка, устали крылья.

– Привал! Привал! – тяжко выдохнул змей и плюхнулся на землю. Сивка-бурка и не думал отдыхать, он бодро цокал копытами и всячески демонстрировал, что тоже – богатырь. Но Добрыня скомандовал «Стой!», и коню ничего не оставалось, как подчиниться.

Пока Горыныч лежал, восстанавливая сбившееся дыхание, добрый молодец отправился в соседнюю деревню. Вернулся с куском окорока, караваем, бараном на веревке и мешком овса для прожорливого Сивки-бурки. Витязь ловко перерезал барану горло, выпотрошил, нанизал куски мяса на шампуры из палок, а змей развел костер. Добрыня открыл походный мешок, и в нем обнаружились соль, перец и всякие приправы, которые Горыныч видел первый раз в жизни. Мешочек был не простой, а волшебный. Все вещи, попадая в него, становились крошечными, но стоило их извлечь, так они сразу вырастали в размерах.

Посолив-поперчив мясо, добавив сверху щепотку растертого перца, Добрыня разделил шампуры на две части. Три взял себе, остальные вручил дракону, и они принялись жарить баранину. На свежем воздухе и после такой физической нагрузки у Горыныча разыгрался аппетит. Он уже несколько раз порывался наброситься на еду, но сумел сдержаться.

Когда, наконец, все было готово, Горыныч принялся есть, и вскоре от барана ничего не осталось. После сытного обеда змею захотелось спать, и у него уже было закрылись глаза, но витязь растолкал дракона и потребовал двигаться дальше.

– Ладно, – согласился Горыныч. – Дня через два покажется замок Кощея, туда обязательно заглянем и отдохнем как следует. Коню – лучший овес, хоть весь амбар, мне – целого быка и бочка вина. Тебе… ну, ты сам закажешь, что любишь: сыр, хлеб, колбасы – у Кощея всего полно. Сам толком ничего не ест, а хозяйство процветает.

Заезжать в гости не входило в планы Добрыни. По пути к дракону он предусмотрительно обогнул Проклятый лес, лишь бы не встречаться с Кощеем.

– Не боись. Скажу, чтобы он тебя не убивал, – пообещал дракон.

– Было бы чего бояться, – дерзко ответил витязь, напустив на себя особенно смелый вид.

– У тебя, что ли, игла есть? – с напряжением в голосе спросил змей.

– Нет.

– Ну, тогда есть чего бояться. Я бы на твоем месте еще как боялся. Без иглы против Кощея никто не устоит. И не сбежит. Быстрых лошадей у Кощея – целый табун. И какие кони! – присвистнул Горыныч. – Твоего в два счета обгонят.

Услышав такое, Сивка-бурка гневно заржал и вдруг заговорил:

– Никто меня никогда не обгонял и не обгонит.

– Так он у тебя говорящий?

– Да, особенно если разозлится, – сказал Добрыня.

– А ты Кощеевых жеребцов видел? Они не только на земле, а в небе ходить могут.

– Сказки! – выпалил Сивка-бурка, уже пожалевший, что ввязался в спор.

– Сам скоро увидишь. Выберешь в соперники любого из Кощеева табуна, и посмотрим, на сколько кругов отстанешь.

– Это еще неизвестно, кто от кого отстанет, – недовольно ответил Сивка-бурка.

– Ну да, неизвестно, тоже мне, бином Ньютона, – продолжал дразнить Горыныч. – Не родился еще конь, способный тягаться с Кощеевыми.

– Родился! Это я! – настаивал Сивка-бурка.

– А кобылы какие красивые! Ты и уезжать не захочешь, – подначивал дракон. – Да только за тебя ни одна Кощеева кобыла замуж не пойдет. Кому нужны такие задохлики?

Конь отвечать не стал, а молча врезал копытом прямо в левую шею Горыныча, отчего тот поперхнулся и прекратил свои дурацкие и несправедливые шутки.

Дракон наврал: Кощеевы кони летать по небу не умели, а на земле Сивка-бурка никому не уступал. Его далекий предок участвовал в сражении с прадедом нынешнего царя Кощея, и тогдашний Сивка-бурка показал себя героем. Больно укусил вражеского коня, отчего тот поднялся на дыбы и сбросил всадника.

Эту историю знают все богатырские лошади, и молодой Сивка-бурка не просто хотел повторить древний подвиг, а имел на это все основания. Столь же ловкий, быстрый и хитрый, как и предок, он вполне мог изловчиться и покусать любого из Кощеевых жеребцов.

– Пора, – сказал Добрыня, завершив привал.

Змей нехотя расправил крылья и взлетел, но теперь расходовал силы экономно, кренделей в небе не выписывал и парил при каждой возможности.

Дорога, которую когда-то проложили Кощеи, шла через дремучий лес, полный леших, волков-оборотней, блуждающих огней и топких болот. Люди называли путь Чертовым трактом и по нему не ходили. Когда возникала нужда в дровах, то деревья рубили по краю, не удаляясь далеко от обжитых мест. Даже самые смелые охотники не решались проникнуть в глубины чащобы, по периметру которой лежали камни с надписями «Далеко уйдешь – пропадешь».

Был, правда, один случай, когда подросток решил выпендриться перед друзьями и отправился на болото за кувшинками. Отец услышал об этом и бросился догонять. Что случилось дальше, никто так и не узнал. Оба пропали, а год спустя над деревней пролетел ворон, державший в когтях какое-то тряпье. Ворон полетал-полетал, да и сбросил рванину на землю. В ней узнали окровавленную, изодранную рубаху отца и заляпанный кровью пояс сына. Мать сошла с ума.

В прошлый раз Добрыня лес обогнул, но сейчас надо было соблюдать конспирацию, и ничего не оставалось, как пойти Чертовым трактом. Витязь не то чтобы боялся, но все же тревожился. Да и кто бы не нервничал на его месте? Нырять в Проклятый лес – не шутка. В присутствии Горыныча следовало вести себя по-богатырски, а не то уважать перестанет, поэтому витязь решительно ринулся в чащобу.

Дорога была плохой, вся в выбоинах. Время от времени путь преграждало то одно, то другое упавшее дерево, слева и справа показывались и мгновенно исчезали чьи-то красные глаза с вертикальным, узким зрачком. Раздавались неприятные, чавкающие звуки, иногда дорогу пересекали дикие кабаны со здоровенными клыками. Добрыня уже несколько раз хватался за меч-кладенец, но даже самая отчаянная нечисть нападать не пыталась. Выглядывали из-за деревьев, рычали, скрипели, и не больше. Сразу было видно, что это богатырь, и на богатырском коне, и с богатырским оружием, и в волшебной кольчуге. Связываться с ним себе дороже.

Хотя если наброситься толпой со всех сторон, то справиться можно и с витязем, но поверх деревьев летит Горыныч, и он явно с человеком заодно! О таком никогда не слыхивали ни оборотни, ни лешии, да никто.

Время шло, Добрыня все дальше и дальше уходил вглубь Проклятого леса. Наступил вечер, затем ночь, и такая черная, что витязь уже ничего не видел и хотел уже было остановиться, но тут вспыхнул драконий шарф. Сверху, как от маяка, полился поток света, и нечисть, вовсю уже клацкавшая зубами, затихла. Уже пару часов Горыныч с нетерпением ждал этого момента, ему хотелось поразить Сивку-бурку и его наездника, но шарф все никак не зажигался. Дракон не надевал его лет сто и подумал, что освещающие чары испарились. Но подарок Яги не подвел. Момент триумфа настал, и змей сполна насладился произведенным эффектом. Жеребец заржал, Добрыня благодарно помахал Горынычу рукой, польщенный змей крикнул «Знай наших», и компания продолжила свой путь.

Тем временем Кощей вовсю готовился к встрече. В его жизни, как и у Горыныча, царила скука, все больше напоминающая депрессию. Единственный сын, младший Кощей, когда едва подрос, объявил себя Рыцарем Смерти, оставил иглу на попечение отца и отправился странствовать, вызывая на поединки каждого встречного. За редким исключением, каждый встречный убегал, куда глаза глядят.

Единственная любовь давно умерла, и ни одного родного лица вокруг бессмертного царя не было. Одни слуги-домовые, оборотни, лешии и черт знает еще кто. Когда Кощею донесли, что к замку приближается старый друг, да не один, а в сопровождении доброго молодца на Сивке-бурке, Кощей от удивления впал в ступор. Потом обрадовался, ведь принимать гостей все же лучше, чем бесконечно предаваться одним и тем же тяжелым мыслям.

Кощей начал отдавать приказы: быка зажарить, вино из подвалов достать, да не простое, а самое лучшее, овес приготовить, табун предупредить, чтобы коня, зашедшего в замок, не дразнили и тем более не укусили. А в конюшнях тоже началось оживление: молодые кобылы захлопали длинными ресницами и даже надели соломенные шляпы с лентами, жеребцы хмурились и колюче поглядывали вдаль: не видно ли вражеской лошади. Все они были потомками волшебного коня, укушенного в знаменитом побоище, и в деталях знали ход сражения.

Правда, эту историю рассказывали несколько не так, как было принято среди Сивок-бурок. Согласно версии, официальной и не подвергаемой сомнению в замке, подлый Иван-царевич перед боем надел на лошадь сбрую, покрытую тщательно отполированным серебром. Битва началась на рассвете и продолжилась днем. Жаркое солнце окатывало сражающихся ярким светом, а от сбруи во все стороны отражались солнечные зайчики. Кощею и его верному жеребцу приходилось прищуриваться. В какой-то момент луч попал коню прямо в глаз, ослепив его на мгновенье. А Сивка-бурка, столь же подлый, как и его хозяин, воспользовался секундным замешательством славного жеребца и укусил! Об этом старые лошади рассказывали каждому новому поколению и одобрительно кивали, когда слышали в ответ клятвы отомстить.

Для пущей убедительности кругом развесили картины, на которых изображалось, как луч попадает Кощееву жеребцу в глаз. Если верить нарисованному, поток света был столь сильный, что выжег глаз начисто, но это было художественное преувеличение. Каждый знал, что картины не вполне соответствуют реальности, но предпочитали не ставить под сомнение достоверность полотен. По крайней мере, вслух никто не критиковал художника за недостоверность.

Между прочим, о серебряной сбруе Сивки-бурки и добрые молодцы умалчивали. Но в пользу альтернативной версии косвенно свидетельствовало то, что Кощеи стремились переносить время сражения на лунные ночи. Подвиг, а в другой трактовке – гадкую хитрость, ни один из Сивок-бурок повторить так и не смог.

Сотни лет прошло, но Кощеевым лошадям случай отомстить никак не подворачивался. И вот сейчас к ним прибудет очередной Сивка-бурка, а кусаться запретил сам Кощей. Весь табун находился в недоумении и ожидании.

Под утро Горыныч снова выбился из сил и запросил отдых. До замка оставалось всего ничего, но пришлось остановиться прямо на дороге. Поспали немного, часа два, а когда проснулись, то очень захотели есть. Припасов никаких не было, и подгоняемые голодом ящер и витязь поспешили в замок. Около полудня, наконец, показались башни и толстые стены внушительной крепости. Змей обогнал Добрыню и приземлился на площадке, традиционно служившей ему аэродромом еще с тех пор, когда он подростком залетал к Кощею-младшему. Кощей, а величать его давно уже стали царем, поджидал прямо на взлетной полосе.

– Посадку, посадку давай! – закричал Горыныч, и Кощей посторонился, освободив аэродром.

Ящер театрально выпустил из ноздрей клубы дыма, дал немного огонька и попытался лихо приземлиться, но слегка не рассчитал и плюхнулся на землю. Кощей снял стальную перчатку и крепко пожал лапу. Минуту спустя в открытые ворота вошел Добрыня верхом на Сивке-бурке.

– Ты кого сюда привел? – поинтересовался Кощей у дракона, зачем-то сделав вид, что не в курсе.

– Доброго молодца на боевом коне.

– Что доброго – я вижу, и боевого коня тоже вижу, а как их зовут?

– Добрыня! – громко сказал витязь.

– Сивка-бурка, – добавил жеребец.

Богатырь спешился и осмотрелся, кому бы передать лошадь. Стоявший навытяжку домовой тут же подбежал и повел Сивку-бурку в амбар, полный отборного овса.

– Заходи, добрый молодец, давно таких здесь не было. Выпьем-закусим, о делах ваших скорбных покалякаем.

– Почему сразу скорбных? – всполошился Горыныч.

– А потому, что только скорбное дело могло заставить тебя, старого ленивца, из пещеры вылезти. И только совсем скорбное дело могло заставить богатыря прийти сюда в компании с драконом.

– Ты всегда отличался проницательностью, – пробормотал змей, следуя за Кощеем в его роскошные, но мрачные палаты.

Дом, где жили Кощеевичи, представлял собой огромный, запутанный лабиринт. Конечно, ящер знал его как свои три пальца на лапе, но каждому, кто пришел бы в первый раз, требовался провожатый. Поэтому Добрыня держался за Горынычем, осторожно поглядывая по сторонам и сравнивая увиденное с древними легендами. В принципе все было так, как ему тысячу раз рассказывали в детстве. На стенах – картины и черепа в золотой оправе. То тут, то там стояли скелеты в доспехах, двери были из красного дерева, а на них – платиновые ручки. Пол из черных гранитных плит, а на потолках – огромные люстры по сто свечей каждая.

Свечи потрескивали, капали воском и наполняли воздух тяжелым дурманом. Минут через пять гости подошли к главному залу. Кощей произнес заклинание на незнакомом языке, и тяжеленная дверь сама отворилась. Добрыня увидел то, что до него не видел ни один человек.

Никому еще не удавалось сюда проникнуть. Никто не знал заклинания, поэтому добрые молодцы прошлых времен, потоптавшись у входа и побив в дверь мечами-кладенцами, уходили восвояси. А здесь было что посмотреть. Стены были усыпаны бриллиантами, сапфирами, изумрудами и рубинами. Десять люстр, каждая в триста свечей, освещали колоссальное прямоугольное помещение. Слуги-домовые, одетые исключительно в черное, молча стояли вдоль стен. На дальней, противоположной входу стороне располагался внушительный трон. Добрыня ожидал, что материал для трона будет особенно дорогим, например платиной, но оказалось, что он сделан из бронзы.

Трон принадлежал еще Кощею Первому, в те годы не успевшему разбогатеть. Все его потомки чтили основателя рода и трон не меняли, но подвели к нему длинный желтый стол.

– Чистое золото, – с видом знатока сказал Горыныч.

– Золото – мягкий металл, стол был бы весь в царапинах и вмятинах, – шепотом, чтобы Кощей не услышал, сказал витязь.

– Не простое золото – заговоренное. Прочнее стали, – почти шепотом пояснил дракон.

– Удобно для встреч, – резюмировал Добрыня.

Изрядно проголодавшиеся гости сели у трона рядом с Кощеем – дракон по правую руку, витязь по левую – и всем своим видом начали демонстрировать, что пора бы нести яства. А еще лучше, если бы кушанья заранее стояли на столе и не пришлось бы ждать. Кощей хлопнул в ладоши. Слуги промаршировали на выход и минут через десять вернулись с подносами. Сначала возникла телятина и всевозможная птица, и то и другое полностью очищенное от костей. Затем копчености и соленья, хлеб с маслом, черная икра, коньяк, вино.

Зная о пристрастии Горыныча к табаку, Кощей приказал каждой голове дать по огромной сигаре. Змей тут же закурил всеми тремя пастями, отчего Добрыня взялся чихать, но вскоре привык и тоже решил приобщиться к сигарному действу. Для доброго молодца нашлась сигара поменьше. Ее поджег ящер, предупредив богатыря, что сигары курят не взатяг. Дракон ожидал, что витязь все равно закашляется с непривычки, но нет. Богатырь хоть и курил быстро, как новичок, но держался бодро, запивая дым лучшим Кощеевым вином.

Хозяин замка почти ничего не ел и не пил. Он уже вступил в пору, когда пропадает вкус, и удовольствия от еды и напитков не получал.

– Так что привело вас ко мне? – спросил Кощей.

– Скука, – честно признался захмелевший дракон.

– Безнадега, – столь же честно сказал столь же пьяный Добрыня.

– А подробнее? – настаивал Кощей.

Горыныч вкратце пересказал историю богатыря, не забыв добавить, что Василиса Прекрасная не столь прекрасна, как Баба-яга в молодости. Тут же за столом вспыхнул бескомпромиссный спор, кто же симпатичнее – Яга или Василиса. Змей спорил за троих, Добрыня стучал по столу, компенсируя нехватку голов, Кощей поддерживал дракона и все порывался рассказать, как однажды остался с Ягой наедине в ее избушке на курьих ножках. Наконец, в среднюю голову Горыныча пришла здравая мысль.

– Покажи-ка портрет Василисы, вот и посмотрим, какая она прекрасная. Добрыня принял вызов, раскрыл походный мешок, с которым не расставался, и вытащил оттуда маленький, но очень точный рисунок. Шесть драконьих глаз цепко впились в картинку, Кощей привстал, чтобы лучше рассмотреть, и уже через секунду Добрыня понял, что нечисть оценила красоту Василисы по достоинству.

– М-да, – первым нарушил молчание Кощей. – Яге до нее далеко.

Горынычу страшно не хотелось соглашаться, и средняя голова что-то попыталась возразить, но две другие закивали, признавая правоту Кощея. Такой красоты, действительно, среди нечисти никогда не бывало. Ни русалки, ни яги, ни кикиморы с Василисой тягаться не могли.

– И ее папаша, значит, дочку не отдает? – возмущенно спросил Кощей.

– Не отдает.

– И одолеть змея требует?

– Требует.

– А вот мы как нагрянем, да как всему его войску вломим, так станет сговорчивее, – разошелся ящер.

– Нет, мне потом там жить. И не забывайте: я добрый молодец, а не Соловей-разбойник, не Змей Горыныч и не Кощей.

– Это точно, – задумчиво промолвил хозяин замка. – Значит, действовать будем хитростью.

– Что значит «будем»? Ты тоже будешь? – спросил дракон.

– Да. Я с вами. Мне замок опротивел не меньше, чем тебе пещера. Да и куда вам без меня такое дело провернуть. Вижу, Горыныч омолодился, но летает все равно плохо.

Змей открыл было пасть, чтобы возразить, но Кощей безапелляционно продолжил:

– Видел-видел я твои пируэты, когда ты приземлялся. И огонь уже не тот. Вот поймают, наденут намордники и будут на ярмарках за копеечку показывать. Достойная старость, нечего сказать.

Змею было обидно услышать такое, но в глубине души он понимал, что резон в словах Кощея есть.

Еще в далеком 1965 году компании были освобождены от уплаты налогов на увеличение капитала, потом отменили налог на операции по частичной передаче активов и по слиянию фирм. Это делалось для того, чтобы подстегнуть процесс слияний и поглощений. В 1980-х годах централизация производств шла особенно быстрым темпом. И в 1990-е годы Франция вошла со следующими показателями: компании с числом работников более 2000 человек составляют всего лишь 0,8 % от общего количества фирм, однако на них приходится свыше 40 % занятых, 53,3 % валового оборота и 64,8 % инвестиций[i]. Государство не просто помогало ключевым корпорациям, но и буквально выращивало крупные компании из предприятий среднего бизнеса.

В это же самое время в России шел прямо противоположный процесс бесконечных раздроблений с целью создания так называемой конкурентной среды. Декларировалось, что если крупную экономическую единицу разрезать на десятки мелких, то они начнут бороться за потребителя, снизят цены на свои услуги, повысят качество товаров и услуг. Как и следовало ожидать, в целом результат оказался прямо противоположным. Иначе и быть не могло, поскольку масштаб производства дает значительную оптимизацию и концентрацию ресурсов. А тем временем во Франции командные высоты в экономике прочно заняли промышленные группы с единым центром управления, которому подчиняются не только производственные, но и торговые, и научно-исследовательские подразделения и в некоторых случаях банковские компании. Собрав в единый кулак столь разнородные возможности, концерны смогли эффективно осуществлять внутреннее планирование своей деятельности, гибко маневрировать капиталом, перебрасывая его из малоприбыльных отраслей в более выгодные, вести агрессивную экспортную политику и так далее.

Во Франции к XXI веку две крупнейшие компании получили контроль почти над всем автомобилестроением, 70 % производства стали, половиной нефтепереработки, половиной производства электронного и электротехнического оборудования[ii]. Флагманы французского бизнеса получали основные государственные заказы, субсидии из бюджета, кредиты, налоговые льготы при экспорте и так далее. Более того, в 1980-х годах правительство разработало двенадцать приоритетных программ, четко направленных на повышение конкурентоспособности французского бизнеса. В них не было словоблудия и пустых деклараций, там прописывались конкретные шаги и выделялось финансирование на переоснащение промышленности. Государство также брало на себя расходы по модернизации инфраструктуры, особенно транспортной и энергетической, занималось подготовкой кадров, проведением научных исследований, короче, делало то, что не дает значительной прибыли. На основе чисто рыночного подхода невозможно быстро реализовать эти проекты.

Поговорите с нашими предпринимателями, ведущими бизнес в реальном секторе, они вам скажут, как сложно получить в России кредит под приемлемый процент. Катастрофическая нехватка дешевого капитала ‒ это многолетняя проблема, которая не позволяет осуществить экономический рывок. Так вот, во Франции параллельно укрупнению производств шел и процесс создания банковских групп. Все логично ‒ гигантским промышленным корпорациям нужны гигантские банковские структуры, способные мобилизовывать очень значительные средства и финансировать деятельность ключевых французских компаний. Таким образом банковские и промышленные группы действуют в тесном сотрудничестве. В частности, используется следующая схема: банки кредитуют не только производителя экспортных товаров, но и импортера.

Это весьма эффективная мера поддержки промышленного развития страны. На мировом рынке идет ожесточенная конкуренция, а покупатель, выбирая поставщиков, знает, что если иметь дело с французами, то можно получить финансовые средства под выгодный процент. Корпорации, способные обеспечить кредитами потребителей своих товаров, очевидным образом получают и конкурентное преимущество перед теми, кто не располагает такими возможностями. Реализация ряда масштабных международных проектов происходила именно по такой схеме, а государство еще и стимулирует экспортное кредитование, что, безусловно, является протекционистской мерой.

Кроме того, через Фонд помощи и сотрудничества государство субсидировало проекты, способствующие проникновению французских корпораций на рынки иностранных государств, а также инвестирует в добывающий сектор экономик третьего мира. Затем дешевое сырье экспортировалось во Францию. Туда же, в развивающиеся страны, выносятся наименее технологичные производства, а кадры для них готовят в немалой степени на деньги французского государства. Под соусом помощи развивающимся странам корпорации ведут особенно активную деятельность в Африке с целью использования ее ресурсов в своих интересах. Это и неудивительно, ведь именно там и находились основные французские колонии. Но сфера интересов Франции не ограничивается ее бывшими колониями, а по сути охватывает весь третий мир. В рамках так называемых программ помощи Франция создает для своих корпораций благоприятные условия предпринимательства в других странах. В частности, «помощь» заключается в том, что французские компании реализуют за границей конкретные бизнес-проекты.

Одно время политика правительства до такой степени определяла экономические процессы, что получила название дирижизма. Послевоенное восстановление проходило в условиях протекционизма и наращивания государственного сектора экономики. Во Франции государство-дирижер контролировало цены, разрабатывало программы развития отраслей и даже занималось бизнесом. Широко применялось индикативное планирование, которое осуществлял специальный Генеральный комиссариат. К его работе привлекались эксперты, профессора, технические специалисты, крупные представители бизнес-сообщества, профсоюзов и потребителей. Национальный институт статистики и Национальный совет французских предпринимателей готовили специальные доклады, которые учитываются при составлении планов. В заседаниях комиссий участвовали до 2500 человек[iii].

В рамках первого плана приоритетными направлениями стали сельскохозяйственное машиностроение, черная металлургия, транспорт, угольная промышленность и энергетика в целом. В дальнейшем роль планирования увеличилась, и создание крупнейших компаний проходило отнюдь не в результате стихийных процессов, а согласно мерам, разработанным руководством страны. Кроме общенациональных, существовали и отраслевые программы; рассчитывались желательные объемы производства, учитывались социальные вопросы, уровень безработицы, размеры зарплат и так далее. Но если планы не являются обязательными, то каким же образом во Франции добиваются, чтобы бизнес следовал в русле государственной политики? Все очень просто: делаешь, что тебе говорят ‒ получаешь льготы, а нет ‒ так получат твои конкуренты, и ты разоришься в борьбе с ними. Период 1945‒1975 годов вошел в историю как «славное тридцатилетие», и мир заговорил о французском экономическом чуде. В дальнейшем роль рыночных методов повысилась, чему способствовала приватизация компаний, но бизнес-сообщество и государство продолжили действовать в тесном сотрудничестве. Монетаризм по-французски не имеет ничего общего с известными в России псевдолиберальными клише. Протекционизм тоже никуда не делся. Когда в 1980-х годах Япония стала успешно завоевывать французский рынок, поставляя туда автомобили, станки и бытовую технику, Франция ответила усилением таможенного контроля над японскими товарами, проще говоря, устроила волокиту на таможне.

Вот как этот поучительный эпизод описывает основатель корпорации Sony Акио Морита:

«Они объявили местом досмотра ввозимых видеомагнитофонов небольшой городок в глубинке ‒ Пуатье, где французы в давние времена остановили вторжение сарацинов, и направили туда всего девять таможенников. Было потребовано, чтобы таможенники весьма тщательно осматривали каждый магнитофон, прежде чем дать разрешение на его ввоз. Поток японских магнитофонов, пропущенных в страну, существенно сократился. Это были уже не тонкие струйки, а просто отдельные капли.

Разумеется, правительство было вправе размещать таможню, где ему заблагорассудится. Но расположить ее там, где бились французы, на месте битвы под Туром, в ходе которой было остановлено в 732 году вторжение сарацинов, было весьма остроумно и типично по-французски. В то время французские и другие европейские компании импортировали в Европу кассетные видеомагнитофоны «ОЕМ» (товары, произведенные в Японии и имеющие торговые марки европейских компаний). Однако за исключением одной-двух фирм, они не спешили создавать собственные магнитофоны. Благодаря своему многолетнему опыту я не удивился, когда увидел, что их первой реакцией против нас было повышение тарифов.

Когда это не смогло остановить поток товаров, они фактически прекратили импорт с помощью таможни в Пуатье. Западные немцы были недовольны этим, потому что они не хотели, чтобы их товары задерживались в Пуатье. Они открыто заявили, что если товары из стран ЕЭС тоже должны будут проходить через Пуатье, они смешаются с японскими товарами и их постигнет та же участь. Таковым и было первоначальное намерение: французы потребовали, чтобы все товары проходили через Пуатье. Но под давлением немцев французы смягчили свои позиции и постановили, что через Пуатье должны будут проходить только товары стран, не входящих в ЕЭС. Это означало, что эта мера была направлена только против Японии»[iv].

Перед нами один из так называемых нетарифных методов: формально импортная пошлина не повышается, но доступ на свой рынок все равно ограничивается. Так что протекционизм сохранился, а идеи безудержного либерализма, на мой взгляд, придуманы на Западе лишь для внешнего использования, проще говоря, для разорения конкурентов. Не сомневаюсь, во Франции, как и во всех промышленно развитых странах, прекрасно понимают, что расхожие пропагандистские тезисы о невидимой руке рынка не стоят и ломаного гроша.

Да, Франция поднялась через дирижизм, согласится оппонент, но в это же самое время Западная Германия добилась феноменального промышленного роста благодаря либеральным реформам Людвига Эрхарда. Зачем тенденциозно подбираете примеры, рассказывая только то, что вам выгодно? Упоминаете Корею, Японию, Тайвань, Францию, а про ФРГ ни слова? Я мог бы отмахнуться от этого аргумента, сказав, что успех объясняется американскими деньгами, которые предоставлялись немцам по плану Маршалла. Но план Маршалла распространялся не только на Германию: та же Франция получила от США куда большие суммы. К тому же немцы еще и выплачивали репарации. Так что промышленный подъем Германии ‒ это экономическое чудо безо всяких оговорок, и было бы нелепо игнорировать положительный опыт.

Послевоенные реформы в ФРГ проводились при канцлере Конраде Аденауэре, который назначил министром экономики профессора Эрхарда. Именно его идеи и легли в основу преобразований. В публицистике много сказано слов о шоково-либеральном характере методов Эрхарда. Так, например, отмечается, что реформа началась с финансовой сферы. За десять старых рейхсмарок полагалась одна дойчмарка. Причем лишь половина сбережений подлежала немедленному обмену, остальное замораживалось и впоследствии обменивалось и вовсе в соотношении один к двадцати. Предприятиям предоставили новые деньги для выплаты только одной зарплаты, а каждому жителю выдали лишь по сорок марок, потом прибавив к этой сумме еще двадцать. О своих реформах подробно писал сам Эрхард в книге «Благосостояние для всех», поэтому давайте обратимся к первоисточнику, а не к всевозможным пересказам.

Итак, что говорит Эрхард? Он критикует дирижизм, пишет о «рабах планирования» и тем самым дает основания либералам причислить себя к их рядам. Но в то же время Эрхард отмечает, что в период реформ действовал «Закон против произвольного завышения цен». Более того, государство в сотрудничестве с торгово-промышленными кругами и профсоюзами разработало и опубликовало каталог уместных цен. В этом документе прописывался обоснованный уровень цен на ряд товаров. Параллельно реализовывалась «Программа широкого потребления», в рамках которой выпускалась продукция. Так вот, цены на нее устанавливались путем математических исчислений, а не по правилу спроса и предложения. Эрхард не отрицает и того, что после войны американские и немецкие экономисты разработали план-прогноз развития экономики ФРГ на несколько лет вперед. Что это, если не элементы индикативного и даже директивного планирования?

Отметим, что на первом же этапе преобразований широко использовалась целая система налоговых послаблений. Например, доход, полученный от сверхурочной работы, не облагался налогами, и это стимулировало людей трудиться. В свою очередь банки получили дотацию, из которой они предоставляли долгосрочные кредиты промышленным предприятиям. Финансировались программы жилищного строительства и выполнение различных проектов, призванных снизить безработицу. Согласно Закону «О помощи капиталовложениями», значительные кредитные средства пошли на развитие черной металлургии, угольной промышленности, энергетики, водного и железнодорожного хозяйств.

Постоянно расхваливая свободные рыночные механизмы, Эрхард время от времени делает такие признания, которые прямо противоположны догмам безбрежного либерализма. Например, он прямо пишет, что «из мероприятий, которые его министерство в это время провело или поддержало, следует в первую очередь отметить те, которые преследовали цель снизить импорт до политически допустимых размеров»[v]. Что значит, «политически допустимые размеры импорта»? Это как же понимать? А где же невидимая рука рынка, которая сама собой определит, что и в каких количествах покупать за рубежом? Совершенно очевидно, что Аденауэр и министр Эрхард управляли экономикой не по штампам из пропагандистских книжек. И в Германии государство брало на себя функции дирижера, пусть и не так часто, как во Франции.

Интересно, что период экономических успехов Европы совпал с процессом усиления роли государства. Цифры статистики говорят сами за себя. Доля государственных расходов в ВВП росла и достигла к 1980 году 42,9 % в ФРГ против 30,7 % в 1961 году; 43,0 % во Франции против 33,7 %; 60,4 % в Нидерландах против 35,0 %; 42,8 % в Британии против 30,7 %. Даже в такой либеральной стране, как США, отмечалась аналогичная тенденция, хотя и в ослабленной форме: 33,1 % против 29,7 %. А рекорд принадлежит Швеции, у которой в 1980 году государственные расходы достигли 63,2 % от ВВП против 31,0 % в 1961 году. Несмотря на последующую волну неолиберализма, в конце 1990-х годов доля государственных расходов в ВВП Германии составляла 49,7 %, Италии – 50,1 %, Франции – 54,8 %, Бельгии – 55,0 %[vi]. В середине 1980-х годов 90 % всех ресурсов банковско-кредитных учреждений Франции принадлежали государственным банкам[vii].

Даже в XXI веке германскому государству принадлежало около 99 % сооружений железнодорожной сети и предприятий водоснабжения, порядка 95 % портовых сооружений, оборудования водных путей, городского транспорта и почти 80 % автомобильных дорог; практически вся добыча бурого угля, производство электроэнергии на атомных электростанциях, 75 % выплавки алюминия, около 50 % добычи железной руды, свинца, цинка и производства легковых автомобилей, свыше 30 % предприятий судостроительной промышленности[viii].

В США «государственный сектор так или иначе поддерживает нормальное функционирование более половины американской экономики»[ix]. Крупный государственный сектор сохраняется и в Италии, а Британия, хотя и считается инициатором неолиберализма, все равно широко практикует государственно-частное партнерство.

Красноречивым примером высокой роли государства в экономике служит шведская модель. Ее создание стало ответом руководства страны на разразившийся в 1929 году мировой экономический кризис, ударивший в том числе и по Швеции. В 1932 году министр финансов Вигфорсс пришел к выводу, что государственные инвестиции и общественные работы, которые организует опять же государство, могут повысить покупательную способность и уменьшить масштабы кризиса[x]. Приоритетом политики властей стало достижение максимальной занятости населения и сглаживание дифференциации доходов между его различными группами. Сложившаяся система опиралась на регулируемую рыночную экономику, однако использовались и меры внерыночного регулирования, причем государство играло активную роль в перераспределении средств на социальные и экономические цели[xi]. Достаточно сказать, что в начале 1970-х годов суммарные государственные расходы превышали 60 % ВВП[xii], а доля налогов в ВВП в 1987 году составила 55,3 %[xiii]. Обратите внимание на следующую информацию.

«Задачи по привлечению иностранных инвестиций возложены на МИД и сеть его зарубежных представительств, Минпром, Министерство образования, науки и культуры, Минфин Швеции. В систему привлечения иностранных инвестиций вовлечены также шведское управление экономического и регионального развития (Nutek), Экспортный совет Швеции (Exportradet), шведское управление инновационных систем (Vinnova). Заметную роль играет Комитет по продвижению Швеции за рубежом (Namnden for Sverigeframjande i utlandet, NSU), координирующий мероприятия всех министерств и ведомств, направленные на общее повышение благоприятного имиджа Швеции на международной арене.

Ключевым ведомством в действующей системе управления активностью иностранных инвесторов является Государственное агентство "Инвестируй в Швецию" (Invest in Sweden Agency, ISA), созданное в 1995 г. специально для привлечения в страну иностранных инвестиций, содействия повышению международной конкурентоспособности Швеции»[xiv].

Приведенная цитата в очередной раз показывает, сколь далека реальная практика успешных экономик от концепции невидимой руки рынка.

Идем дальше. Во внешнеэкономической сфере роль государства проявляется в финансировании и организационном содействии частным экспортерам[xv]. Даже после «неолиберальной волны», затронувшей и Швецию, государство осталось крупнейшим собственником акций, включенных в оборот фондовой биржи и, помимо законодательного регулирования предпринимательства, сохранило за собой реализацию следующих функций:

‒ разработка долговременной стратегии развития экономики на основе индикативных методов планирования;

‒ выработка приоритетов развития национального хозяйства;

‒ выработка направлений инвестиционной политики;

‒ стимулирование НИОКР;

‒ разработка внешнеэкономической стратегии.[xvi]

Согласитесь, параллели с экономическими рецептами Южной Кореи очевидны. Так, может быть, в Швеции есть и нечто подобное чеболям? Да, есть: «в финансовую группу "Скандинависка эншильда банкен", контролирующую до 40 % экспорта, 20 % ВВП страны и обеспечивающую 40 % занятости в промышленности Швеции, входят семейные группы Валленбергов, Юнсенов, Боньеров, а также некоторые другие финансово-промышленные группы»[xvii].

Безусловно, в Швеции развит малый бизнес, но и тут локомотивом экономики выступают крупные компании. Если говорить о начале 1980-х, то в 1982 году в 200 самых крупных компаниях промышленной сферы работало свыше 1,1 млн рабочих и служащих[xviii].

«Состав этой группы неоднороден. Число занятых и оборот 10-ти наиболее крупных концернов соответственно составили 39 %, а 20-ти ‒ 62 % суммарной численности занятых и 51 % оборота всей группы.

В настоящее время на долю 1/10 из 200 крупнейших компаний Швеции приходится свыше 1/2 общего оборота и более 3/5 занятых.

В целом выделяются около 40 крупнейших промышленных концернов. На их долю приходится 66 % оборота, 67 % активов, 61 % валовых капиталовложений, из числа рабочих и служащих 200 крупнейших компаний Швеции ‒ 73 %. Доля этих концернов, в свою очередь, составляет 3/4 объема производства, числа занятых, инвестиций и экспорта в стране, что превышает соответствующие показатели для США, Великобритании и ФРГ.

Основную силу шведского монополистического капитала представляют собой крупные транснациональные компании, в которых капитал, оставаясь национальным по принадлежности, является международным по сфере своих интересов»[xix].

Здесь я пока завершу свой рассказ о шведской модели и обращусь к опыту Австралии. Это государство-континент находится среди лидеров по ВВП на душу населения. Как удалось добиться такого успеха? Наверное, вам уже надоело в очередной раз читать слово «протекционизм», но я не виноват, что после войны руководство Австралии взяло курс на импортозамещение, введя жесткие защитные барьеры. Еще один стандартный прием (концентрация производства) также использовался в полной мере. В середине 1970-х годов во всей стране было около 100 тысяч компаний, но на долю 556 приходилось более половины общего дохода, облагаемого налогом. В горнодобыче почти вся продукция выпускалась лишь 50 компаниями, а в обрабатывающей промышленности из 30 тысяч компаний на 200 приходилось 60 % капиталовложений, 44 % занятых и 50 % продукции[xx].

Некоторые предприятия заняли положение и вовсе близкое к монопольному. Например, в начале 1980-х годов на один металлургический завод в Порт-Кембла приходилось 60 % от всех мощностей страны по выплавке стали, завод в Гладстоне обеспечивал треть производства глинозема, в обрабатывающей промышленности одно-три предприятия могли производить от 30 до 100 % того или иного вида продукции[xxi].

В сельском хозяйстве, которое в Австралии является мощной отраслью с важным экспортным значением, долгое время шел процесс сокращения мелких ферм в пользу крупных агрокомпаний. Как и в Западной Европе, в период австралийского экономического чуда роль государства была немалой. К началу 80-х годов в госсекторе работала треть занятых в хозяйстве, а доля государственных расходов в ВВП достигала 40 %[xxii]. Энергетика, транспорт, связь, водоснабжение, банковская деятельность ‒ сферы, где позиции государства были особенно сильны, и к тому же госкорпорации активно занимались бизнесом.

Австралия еще в 1947 году подписала международное Генеральное соглашение по тарифам и торговле, призванное способствовать либерализации экономических отношений. Однако, несмотря на это, политика протекционизма продолжалась и в последующие несколько десятков лет. Повышение таможенных пошлин и введение квот на импорт использовались даже в 80-е годы.

Подводя итог главы, я хотел бы отметить, что протекционизм, концентрация производства и высокая роль государства в управлении хозяйством ‒ вот три ключевых момента, которые регулярно повторялись, когда мы рассматривали экономические чудеса совершенно разных стран.

Это отрывок из книги "Запрещенная экономика. Что сделало Запад богатым, а Россию бедной". Автор - Д. Каптарь

[i] Вутянов В.В. Влияние транснациональных корпораций на процесс регулирования национальной экономики. (на примере Франции): дис. … канд. эконом. наук: 08.00.01. – Томск, 2000. С. 12.

[ii] Вутянов В.В. Влияние транснациональных корпораций на процесс регулирования национальной экономики. (на примере Франции): дис. … канд. эконом. наук: 08.00.01. – Томск, 2000. С. 17.

[iii] Черников Г.П., Черникова Д.А. Европа на рубеже XX–XXI веков: Проблемы экономики. – М.: Дрофа, 2006. С. 32.

[iv] Морито А. Sony. Сделано в Японии. – М.: Альпина Бизнес Букс, 2007. C. 239–240.

[v] Эрхард Л. Благосостояние для всех. – М.: Дело, 2001. С. 61.

[vi] Черников Г.П., Черникова Д.А. Европа на рубеже XX–XXI веков: Проблемы экономики. – М.: Дрофа, 2006. С. 25.

[vii] Черников Г.П., Черникова Д.А. Европа на рубеже XX–XXI веков: Проблемы экономики. – М.: Дрофа, 2006. С. 26.

[viii] Черников Г.П., Черникова Д.А. Европа на рубеже XX–XXI веков. – М.: Дрофа, 2006. С. 36.

[ix] Джеймс К. Гэлбрейт. Какова американская модель на самом деле? Мягкие бюджеты и кейнсианская деволюция. «Логос» № 2 (37) 2003. С. 21.

[x] Носов П.А. Макроэкономическая модель социально-экономической системы (на примере Швеции): дис. … канд. эконом. наук: 08.00.01. – М., 1999. С. 4.

[xi] Габрусева К.О. Экономика современной Швеции: особенности и перспективы развития: дис. … канд. эконом. наук: 08.00.14. – М., 2009. С. 15.

[xii] Габрусева К.О. Экономика современной Швеции: особенности и перспективы развития: дис. … канд. эконом. наук: 08.00.14. – М., 2009. С. 16.

[xiii] Носов П.А. Макроэкономическая модель социально-экономической системы (на примере Швеции): дис. … канд. эконом. наук: 08.00.01. – М., 1999. С. 62.

[xiv] Габрусева К.О. Экономика современной Швеции: особенности и перспективы развития: дис. … канд. эконом. наук: 08.00.14. – М., 2009. С. 56.

[xv] Носов П.А. Макроэкономическая модель социально-экономической системы (на примере Швеции): дис. … канд. эконом. наук: 08.00.01. – М., 1999. С. 146.

[xvi] Габрусева К.О. Экономика современной Швеции: особенности и перспективы развития: дис. … канд. эконом. наук: 08.00.14. – М., 2009. С. 25.

[xvii] Носов П.А. Макроэкономическая модель социально-экономической системы (на примере Швеции): дис. … канд. эконом. наук: 08.00.01. – М., 1999. С. 56.

[xviii] Носов П.А. Макроэкономическая модель социально-экономической системы (на примере Швеции): дис. … канд. эконом. наук: 08.00.01. – М., 1999. С. 50.

[xix] Носов П.А. Макроэкономическая модель социально-экономической системы (на примере Швеции): дис. … канд. эконом. наук: 08.00.01. – М., 1999. С. 50–51.

[xx] Лебедев И.А. Современный монополистический капитализм. Австралия и Канада. – М.: Мысль, 1984. С. 48.

[xxi] Лебедев И.А. Современный монополистический капитализм. Австралия и Канада. – М.: Мысль, 1984. С. 47.

[xxii] Лебедев И.А. Современный монополистический капитализм. Австралия и Канада. – М.: Мысль, 1984. С. 59.