Независимость достигнута! Точно?
В XIX веке почти все владения Испании в Америках отделились, но превратились в фактические колонии промышленных лидеров Запада. Страны, обладавшие колоссальными запасами минеральных и сельскохозяйственных ресурсов, казалось бы, имели все предпосылки для того, чтобы купаться в роскоши. На деле Латинская Америка стала территорией социального бедствия, военных переворотов, дефолтов и общей экономической отсталости.
В колониальные времена Латинская Америка переболела тяжелейшими «лихорадками»: изумрудной, золотой и серебряной. Потоки драгоценностей уплывали в Европу, обогащая кого угодно, но только не тех, кто их непосредственно добывал. В эпоху «независимости» прибавились новые «болезни»: «сахарная», «кофейная», «каучуковая», «фруктовая» и ряд других. Латифундия стала символом и проклятием значительной части Нового Света. Крупные сельскохозяйственные предприятия обеспечивали огромные прибыли владельцам-латифундистам на фоне нищеты большинства населения. В Латинской Америке разыгрывалась одна и та же трехактная «пьеса».
Акт первый: появляется источник сверхдоходов, например, сахарный тростник. Cилы и средства бросаются на его возделывание. Едва ли ни каждый пригодный клочок земли отводится под эту культуру в ущерб всем остальным. Экономика выстраивается по принципу: «сахар продаем, а многие товары покупаем на мировом рынке». Правило распространяется даже на отдельные продукты питания, которые импортируются и продаются в лавках латифундистов. Колоссальные прибыли идут на сверхпотребление олигархии, строятся дворцы и театры, в которых выступают мировые звезды. Особо одуревшие от денег сеньоры раскуривают сигары банкнотами. Есть сахар, он дает наивысшую прибыль, «зачем» вкладывать деньги в другие сферы? В Европе и США закупается широчайший ассортимент товаров, даже конфеты, которые сделаны из латиноамериканского же сахара! Ясно, что при таком подходе мало шансов для возникновения мощной промышленности. Латифундия использует почти бесплатный труд людей, причем продукты батрак покупает в магазине латифундиста, который таким образом еще раз получает прибыль.
Акт второй. Земля, отведенная под монокультуру, быстро истощается, чтобы восполнить ее убыль, вырубаются леса, освободившиеся участки вновь отводятся под тростник. И наконец, финальный аккорд: цены на сахар падают, экономика оказывается банкротом, а тростник оставляет за собой пустоши ни на что не пригодных земель.
Тем не менее, судьба дает новый шанс. Кофе и какао. И что вы думаете? Может быть, сейчас латифундист опомнится и сделает выводы из прошлого печального опыта? Ничего подобного, история повторяется, и вот иллюстрация: в Европе закупается шоколад, сделанный из латиноамериканского какао! Были и другие случаи: каучуковый бум является хрестоматийным примером, менее известна «хлопковая лихорадка», но ничего принципиально нового не случилось и здесь. Сырье уходило за границу, а потом там же закупались ткани, сделанные в том числе из этого же самого хлопка. Сверхприбыльные отрасли порождали нищету миллионов и препятствовали возникновению сильной промышленности. Такое впечатление, что сам черт заставил бегать Латинскую Америку по дьявольскому кругу. Но отбросим мистику и зададимся вопросом: почему? Ясно, что при такой экономической модели в главном выигрыше оказывается не страна-экспортер сырья, а страна-промышленник. Она делает конечный продукт и потом сбывает его тому, кто и поставляет сырье. Разумеется, олигархи не были глупцами. Напротив, они обладали деловой хваткой и прекрасным образованием, полученным в лучших университетах мира. Все они видели, и все прекрасно понимали. Так в чем же причина такого странного поведения?
Алчностью не объяснишь, как раз наоборот именно алчность и должна была бы их заставить развивать не экспорт сырья, а собственное производство. Это же доходнее, тем более, что латифундия опиралась на почти бесплатный труд, а то и труд рабов. Из людей выжимали все силы и равнодушно смотрели, как они умирали, далеко не дожив до старости. Пенсии не полагались, не полагалось никакой социальной защиты, отпусков, и даже воскресенье долгое время было рабочим днем. С таким низким уровнем издержек, при таком невиданном обилии разнообразного сырья можно было бы развернуться и превратить Латинскую Америку в промышленного гиганта. Но не тут-то было.
Еще задолго до того, как Испания и Португалия потеряли свои колонии, Латинская Америка превратилась в рынок сбыта фабрично-заводской продукции европейских лидеров, в том числе, Британии. В свое время английская промышленность поднялась, взимая высокий налог на импорт промышленной продукции. Протекционизм стимулировал одновременно закупки сырья и экспорт готовых товаров. В те годы Испания и Португалия почивали на лаврах. Из колоний они выкачивали золото и серебро, а их собственный рынок был фактически открыт для соседей. Английские и французские товары убивали испанскую и португальскую промышленность, но пока колонии обеспечивали бесперебойный поток драгоценных металлов, можно было неплохо потреблять. Хотя метрополия обладала монопольным правом торговать со своими колониями, на практике Испания и Португалия превратились в посредников, ставящих свое клеймо на иностранных товарах и переправляющих продукцию далее в Латинскую Америку. Также существовала широчайшая контрабандная торговля, пресечь которую не удалось.
Многие западные страны развили свои экономики под защитой сурового протекционизма, и только потом взялись рекламировать принципы свободной торговли. Но пропагандой дело не ограничивалось. В ход пошло спонсирование войн, переворотов, навязывание кабальных договоров, предоставление займов под высокий процент и так далее. В Латинской Америке нередко появлялись лидеры, которые пытались вводить протекционизм, пытались покончить с властью латифундий и зависимостью от монокультур. Но их свергали, после чего в президентское кресло садился человек, отменявший протекционистские (покровительственные) ограничения и заодно раздававший иностранцам выгодные концессии по символическим ценам.
Как успешно конкурировать с мировыми промышленными лидерами, если производство в Латинской Америке было заметно слабее? Единственный выход: поставить на пути импорта заграждение в виде пошлины, фактического налога на иностранную продукцию, как это сделали в свое время англичане, как это сделали позже немцы, а затем и североамериканцы. В колониальные времена метрополии ограничивали развитие промышленности своих владений. Казалось бы, после победы движения за независимость новые государства воспользуются положительным опытом других стран и добьются промышленного рывка. Однако революционные власти нередко принимали меры в русле противоположного подхода. Так, например, в Чили свободу торговли провозгласили в 1811 году[1]. В 1812 году Триумвират открыл порт Буэнос-Айрес для международной торговли, а высокие покровительственные тарифы заменили более низкими подоходными тарифами[2]. В Эквадоре свободный ввоз американских и английских тканей разорил текстильные фактории[3].
Отъезд Жуана в Бразилию прикрывал британский флот. В дальнейшем Англия обязалась гарантировать безопасность двора, а за это пошлина на английские товары устанавливалась в размере лишь 15% от их стоимости, для Португалии – 16%, всех остальных стран – 24%[4]. Что и говорить, Лондон просто так не помогает. Даже спустя много лет, в 1828 году в Бразилии пошлина на импорт составляла только 15% от цены ввозимого товара, и стали закрываться те немногие промышленные предприятия, которые возникли в начале XIX века[5]. Военные режимы, так называемые хунты, служили латифундии: сгоняли крестьян с земель, превращая их в экономических рабов, и расстреливали тех, кто пытался протестовать. В конечном итоге сами латифундисты служили США и Европе, получая за это сравнительно небольшой процент от прибылей. Но поскольку доходы исчислялись астрономическими величинами, то даже малой их доли хватало на безумные кутежи и запредельную роскошь.
Революции уничтожили официальную колониальную зависимость, но на смену ей пришли более тонкие, неоколониальные формы закабаления. На развалинах вице-королевства Рио-де-ла-Плата в конце концов образовалось четыре государства. Аргентина, Уругвай, Боливия и Парагвай. Первые три тут же оказались во власти латифундистов, со всеми вытекающими последствиям. А вот Парагваю повезло. Там у руля страны встал диктатор, причем настоящий, не декоративный правитель, слуга иностранных и местных олигархов, а правитель-самодержец в полном смысле этого слова. Его имя - Гаспар Родригес де Франсия. Если верить всему, что о нем пишут, Франсия отличался довольно экстравагантным мировоззрением. Однако к этим свидетельствам я бы относился осторожно. Правителя могли и оклеветать, с учетом того, что именно его политика была костью в горле латифундистов и не только их.
В политике Франсия был противником демократии. В 1816 году он забрал себе всю власть в стране и не выпускал бразды правления до самой смерти в 1840 году. Этого отрицать нельзя. Но что такое демократия, как не лживая оболочка, камуфлирующая олигархию? Нет денег - нет реальных прав и свобод, и чем больше нищих, тем больше настоящей власти у тонкого слоя сверхбогатых. В этом смысле, никакой демократии не было ни в Бразилии, ни в Аргентине, нигде в Латинской Америке. Да и не только там. Например, в США тогда вообще царило рабство.
Франсия не позволил превратить свою страну в базар, на котором правят местные торговцы, в свою очередь зависимые от мировых промышленных боссов. Вот это и есть истинная причина многолетней кампании по дискредитации диктатора. Парагвайский протекционизм тех времен отличался такой степенью радикализма, что его правильнее называть изоляционизмом с очень высокой ролью государства в жизни страны. Франсия на практике доказал, что можно успешно развивать экономику, независимо от мировой торговли. Можно покончить с голодом - настоящим бичом Латинской Америки, можно подавить преступность и даже сгладить имущественное расслоение в обществе до величин, обеспечивающих социальную стабильность.
После смерти Франсия Парагвай возглавил Карлос Антонио Лопес. В основных вопросах он придерживался линии своего предшественника, несколько ее модифицировав с учетом требований своего времени. Лопес считал изоляционизм уже ненужным, установил дипломатические отношения со многими странами, поощрял переезд в Парагвай иностранных специалистов, но при этом твердо следовал протекционизму. Экономический рост в стране продолжился, открывались новые фабрики, пороховые заводы, развивалось производство тканей, стойматериалов, бумаги, и, что немаловажно, пушек и ядер. На собственных судоверфях строились корабли, появился свой флот, ходивший не только по реке Парана, но и в Европу. Внешняя торговля была монополией государства, поэтому экспортно-импортные операции не контролировались местными латифундистами и стоявшими за ними иностранцами. В 1862 году Карлос Лопес умирает, но стране снова повезло: к власти пришел Франсиско Солано Лопес, третий и последний великий диктатор-протекционист Парагвая. Тут уже в Лондоне окончательно позеленели от злости. Это что же получается, половина столетия прошло, вся Южная Америка платит Британии дань и зависит от ее воли, а в центре континента наперекор всему живет небольшое, но крайне «упрямое» государство. Оно не признает диктата невидимой руки рынка и прочей «демократии». Терпеть Лопеса, который удерживает заградительные пошлины на уровне 45% (от цены продукции по товарной накладной) больше невозможно. А вдруг примеру Парагвая последуют остальные государства?
За дело взялась английская дипломатия, и Лондону удалось создать военную коалицию: Бразилия, Аргентина и Уругвай. Им выпала «честь» похоронить протекционизм соседней экономики. Причем с помощью ряда провокаций, удалось сделать так, что сам Парагвай и объявил войну Бразилии. Что и говорить, здесь чувствуется рука мастера. Как бы то ни было, а после нескольких лет ожесточенных сражений Парагвай был разгромлен. Слишком не равны оказались силы, но сам факт, что в течение пяти лет Парагвай в одиночку противостоял таким огромным странам, как Бразилия и Аргентина, также учтем уругвайскую армию, говорит о многом. Правление трех диктаторов позволило создать прочную экономическую основу, благодаря которой Парагвай и смог так долго держаться. Франсиско Лопес сражался до последнего, и был убит в бою. Парагвай потерял почти половину своей территории и его заставили открыться для мировой торговли, что быстро превратило процветающую страну в одну из самых бедных в мире. Едва окончилась война, как Парагвай получил кредит от Британии. Это сделали на издевательских условиях: формально предоставлялся один миллион фунтов стерлингов, но реально до страны дошло менее половины, а вскоре долг пересчитали, и теперь уже Парагвай оказался должен три миллиона. Пожалуй, самым точным символом поражения Парагвая явилось то, что территория, где когда-то стояли его военные заводы, стала называться «Минакуэ», что в переводе на русский означает «здесь была шахта»[6]. Что же получили победители? Уругвай - ничего. Бразилия и Аргентина присвоили себе почти половину территории Парагвая, но поскольку они воевали на деньги английских банкиров, то в результате оказались в финансовой кабале. И кто же тут реальный победитель? Ответ очевиден.
В истории стран Латинской Америки, конечно, были периоды быстрого роста экономики, в том числе благодаря выгодной конъюнктуре мирового рынка. Экспорт сельскохозяйственной продукции и сырья порой приносил очень хорошие деньги. Это как будто подтверждало тезис о безусловно благоприятном воздействии на экономику принципов свободного рынка. Однако в долгосрочной перспективе сказывалось отсутствие мощной промышленности, и вновь происходили тяжелые кризисы.
Это глава из книги "Политика преисподней", автор Д. Каптарь.
[2]Дж. Линч. Революции в испанской Америке, 1808-1826. — М.: Прогресс, 1979. С. 94.
[3] Лаврецкий И.Р. Боливар. — М.: Мол. гвардия, 1981. С. 179.
[4] Очерки истории Бразилии. Под редакцией: В.И. Ермолаева (отв. редактор), Л.Ю. Слезкина, М.С. Алперовича. — М.: Издательство социально-экономической литературы, 1962. С. 72.
[5] Очерки истории Бразилии. Под редакцией В.И. Ермолаева (отв. редактор), Л.Ю. Слезкина, М.С. Альперовича. — М.: Издательство социально-экономической литературы, . — М.: Издательство социально-экономической литературы, 1962. С. 115.
[6] Галеано Э. Вскрытые вены Латинской Америки. — М.: Дело, 2010. С. 273.