Melman414

пикабушник
2894 рейтинг 555 комментариев 65 постов 43 в "горячем"
208

Дело было не в бобине...

- Скучно мы что-то плывём, - побарабанил пальцами по столу командир дивизии и я прямо почувствовал, как прошёлся по моему затылку его взгляд, - да, ребята?

- Ну хуй его знает, товарищ командир дивизии! Так-то да: медведи на велосипедах с балалайками по отсекам не пляшут, но вот чтоб прямо скучно, то вряд ли! – можно было бы так ответить ему, если бы он не был контр-адмиралом, на флоте не существовало бы субординации или, например, до этого мы не знали, чем всё это обычно заканчивается.


После прошлых раз, когда ему становилось скучно мы:

- фактически отрабатывали заклинку кормовых горизонтальных рулей на погружение;

- чуть не утонули от того, что, как бы откачивая из уравнительной цистерны, на самом деле принимали в неё;

- всплывали раком потому, что часть клапанов продувания оказались на ручном управлении;

- почти подняли бунт из-за лепки пельменей вместо сна;

- чудом не остались до сих пор висеть на якоре где-то в Баренцевом море.


И это так, без всяких мелочей, которые досаждали, но крови не портили. К концу второго месяца плавания, оно да, не так весело, как в самом его начале: все слабые места уже себя проявили, были вылечены, механизмы и системыработали как часики и с выпученными глазами в рваном РБ по короблю действительно никто уже не носился, ключей друг у друга не просил и мозговыми штурмами не занимался. Даже к трёх-четырёх часовому режима сна организм уже привык, хотя нет, не привык, а скорее смирился и так уж и быть терпел, раз надо. В сауне стали появляться механики, и даже пару случаев было, о, Вася, так и ты с нами в море пошёл, надо же! Но, чтоб прямо кто-то страдал от того, что его не веселят…ну не знаю, не знаю.


- Меня штурман в штурманскую вызывает! – объявил старпом и скрылся в штурманской.


И когда это они со штурманом успели изучить телепатическую связь?


- Так, - опять побарабанил пальцами комдив и я, внутренне, приготовился: барабанил он пальцами прямо у меня за спиной, а, кроме нас с ним, в центральном остались Антоныч, которого комдив никогда не трогал вообще из чувства глубокого к нему уважения, секретчик на вахтенном журнале, которого не трогал вообще никто и двое рулевых, которые, проснувшись, немедленно схватились за рукоятки управления рулями, хотя те стояли в автомате и на рукоятки не реагировали. Ну, думаю, раз у рулевых прокатывает, попробую и я! И как давай активно на кнопки нажимать…

- Думаю я, Антоныч, что надо расширять техническую грамотность наших офицеров, как ты считаешь?

- Абсолютно правильно, тащ комдив! И углублять тоже! А то с шириной у нас более-менее, а глубины часто не хватает!

- А вот правильно! И начнём мы, пожалуй….


…нажимаю проверку ламп, проверку закрытого положения арматуры, собираю схему откачки с одного борта через другой – лампочки, то красные, то зелёные, то жёлтые, тогорят ровным светом, то мигают, ну красота же, ну что он – не видит?

-…а вот с Эдуарда и начнём.

Нет –выходит, что не видит.

- Тэээээк. По трюмному дивизиону спрашивать его смысла нет, тут он всё знает…

- Хуй там, - шепчет Антоныч, - он киповец и в трюмных делах, как свин в апельсинах!

Делаю Антонычу обиженные глаза – ну в одном окопе же сидим, ну что за подставы-то?

-… с электричества, что ли начать?


А вот это вот зря он так – в электричестве корабельном не всякий электрик без описания обойдётся, а уж я-то…


- А он электрик же по специальности, – выручает Антоныч, - тоже, думаю, не завалите!

- Я-то и не завалю?

- Нет, вы-то завалите, но, в общем, я бы, на вашем месте, если позволите, начал бы со средств движения корабля!


О, вот это я понимаю взаимовыручка! Там-то простота, когда разберёшься, а я, в этом как раз недавно разобрался.


- Ну как скажешь, Антоныч! Эдуард! А доложи-ка мне, будь так любезен, устройство ГТЗА, если тебя это, конечно, не затруднит!

- Есть! – отвечаю, - Доложить устройство ГТЗА! Достаю листок и, с трудом сдерживая себя, чтоб не насвистывать от облегчения, начинаю чертить принципиальную схему. Черчу секунд пять – как раз первый квадратик успел нарисовать.


- Ну? Чего молчишь?

- Схему рисую!

- Какую схему?

- Какую задано, ту и рисую – ГТЗА!

- Покажь! – смотрит на мой квадратик, - Да ну! Схему ГТЗА любой школьник нарисует!


Не знаю, как там у них было в школах Витебской области, но у нас, в Минской, я в школе даже и слов-то таких: «ГТЗА» не знал.


- Давай, брат, конкретику мне! Не надо мне киселя этого по губам разводить! Давай коротко и ясно!

- Главный турбозубчатый агрегат… - начинаю я давать.

- Не, не, не – конкретно давай, без предварительных ласк!

-…состоит. Э…турбины у нас две!

- Зачоооот! Шучу, шучу, не бойся, - не зачёт ещё! Пройдёмся по конкретным цифрам. Так…что бы у тебя спросить-то…. Полегче, для начала. А! Блядь, точно! Сколько лопаток в турбине? Докладывай!


Я, конечно, не турбинист и техническое описание турбины изучал довольно поверхностно, можно даже сказать, что инаискосок, но удивительно, - как я даже порядок цифр не запомнил? Кошусь на Антоныча – Антоныч усиленно не замечает этого.


- Не знаю, тащ контр-адмирал, - честно признаюсь я, потому, что пауза затягивается и загибать пальцы, шевеля губами тоже не вариант – нет у меня столько пальцев.

- Видал! Ха-ха! Первый выстрел и сразу в яблочко! Вот как с вами плавать-то можно, когда вы таких элементарных вещей не знаете, а? Стыдно тебе хоть?


Странно, но чувствую, что нет.


- Так точно, - отвечаю, - стыднее и не бывало!

- Эх и офицерики нынче пошли, не то, что раньше, да, Антоныч?

- Да, тащ адмирал, мельчают калибром. Не то, что в наше время!

- Мы-то даааа…

- Даааа…мы-то…это…

- Мы-то устройство, эх, помнишь? Ползали, грызли, учили, да?

- О-го-го!

- Вот как на них флот оставить? Развалят же всё?

- Как пить дать!

- Так. Пойду курить от расстройства. Потом спать, а к утренней вахте доложишь мне, Эдуард! И не надейся – я не забуду! Антоныч – под твою ответственность!


И, довольный, уходит.


- Уф, - из штурманской выглядывает старпом, - пронесло, вроде, на этот раз, да?

- Да, – подтверждает Антоныч, - но не всех! Эдуарду вон, прямо ни за что, ещё одна бессонная ночь прилетела!

- Ну жалко его, да, но, с другой стороны, нам-то не прилетела, правильно? Поэтому, чего уж душой кривить: Эдуарду прилетело, значит так ему и надо! О, видали, как я в рифму.

- Здесь вообще нет рифмы! - бурчу в ответ.

- Это у тебя нет, а у нормального офицера, раз старпом сказал «в рифму», значит в рифму!

- Антоныч, - спрашиваю, - так что там с лопатками-то этими?

- Ну они есть, это точно, но количество их мне не известно. Звони на пульт.


Звоню на пульт.


- Ой, иди на хуй, - отвечает мне один пульт, а за ним и второй, - ещё не хватало, чтоб трюмные лейтенанты пульты ГЭУ подъёбывали!

- Что пульты? – уточняет Антоныч.

- Не знают, - говорю.

- Ну звони комдиву – раз, я его только что на завтрак поднял.


Звоню комдиву-раз.


- Доброе, - говорю бодрым голосом, - утро!

- Не знаю настолько ли оно доброе, это утро, если двадцать три часа, а я в железной банке посреди Северного ледовитого океана собираюсь завтракать в компании тех же самых хмурых рож. Ну ты в этом не виноват и, поэтому, ладно – чего хотел-то?

- Юрий Владимирович! Сколько лопаток в турбине?

- Надо же, - задумчиво хмыкает Юрий Владимирович, - такой перспективный был лейтенант и в первой же автономке сошёл с ума! Кто бы мог подумать, что такое горе и на наши головы. Это тебе не ко мне, родной, - это тебе к доктору же надо.

- Доктор точно не знает сколько лопаток в турбине!

- Согласен! Мало того, доктор даже, скорее всего, вообще не знает что такое турбина, сколько их и где они у нас стоят, но, зато, у доктора столько разных таблеток есть, что у тебя сразу отпадёт охота задавать людям дурацкие вопросы!

- Так это не я, Юрий Владимирович! Это командир дивизии меня пытает! Говорит, что если до утра не расскажу, то высадит меня на ближайшем безлюдном острове!

- Командир дивизии?

- Он самый.

- Ну, с его сроком службы, не удивительно и ему даже доктор уже не поможет.


Антоныч забирает у меня трубку:

- Юра! Серьёзно, он не шутит! Представляешь? Да! Да, а потом же он и до вас дойдёт! Да я понимаю, что ты не знаешь, ну давай приходи, а я механика вызову.


- Повезло тебе, - говорит Антоныч, - Эдуард, что комдив задал тебе вопрос на который не знает ответа никто и, поэтому, ты, вроде как опозорился, но не сильно – могло бы быть и хуже. А тут мы, хотя бы, все живы останемся! Так что, прими эту жертву, как должное!


Будто у меня есть выбор, ага, кроме как ходить теперь в роли униженного и оскорблённого на фоне остальных, которых в этот раз не унизили и не оскорбили по чистой случайности. Ну чтож – на каждого Сивку найдётся своя Бурка, как говорится в русской народной поговорке, или не совсем так говорится, но смысл тот же.


Позвонили механику, тот сонный и от этого благодушный пришёл в центральный, уселся между нами с Антонычем и долго ёрзал, устраиваясь поуютнее. Зевнул.


- Ну? Чего тут у вас? Победила, наконец, Мировая революция или так, по пустякам опять беспокоите?

- А тут у нас, Хафизыч, командир дивизии решил расширить горизонты наших знаний!

- Так. Пока не очень страшно звучит…

- Сколько лопаток в турбине?

- Да Антоныч, давай что там с адмиралом, а это – потом.

- Так именно это адмирал и спросил у Эдуарда.

- А что Эдуард?

- Честно сказал, что не знает.

- Ну и отдадим его, как жертву, адмиралу, а с нас и взятки гладки!

- Так-то бы да, но я, Хафизыч, сомневаюсь, что он одним Эдуардом насытится!

- А ничего, что я тут сижу? – робко уточняю.

- Ничего, ничего, - великодушно разрешает механик, - Сиди, ты же на вахте, тем более! Так. Ну давайте ждать комдива-раз, я что-то не помню такой цифры, но, вполне возможно, что уже и от старости.


Первый комдив пришёл сразу после завтрака прямо в кремовой рубашке. Довольный.


- Ну что, попались неучи? – смеётся.

- Смейся, да, пока он до вас не добрался! – пригрозил Антоныч, - Так сколько лопаток в турбине?

- Не знаю.

- И ты так просто это говоришь? – удивился механик.

- А как мне это говорить? Ну хотите, трагически взмахну руками?

- Нет, хотим, чтобы ты нам сказал как нам это узнать.

- По недолгой пока, но довольно доброй традиции нашего экипажа, если мы чего-то не знаем, а уж тем более в турбине, то давайте позовём…

- Дедушку Мороза? – нашёл и я куда вставить свои три копейки.

- … Игорь Юрича! – правильно угадал Антоныч.


Игорь Юрич был всего на год старше меня выпуском, но, мало того, что служил турбинистом, отличался особым умом, прилежностью и сообразительностью, впрочем, я вам об этом уже рассказывал.


- Так он же спит сейчас, - попытался я выгородить друга и соседа по каюте, - во вторую смену же ему.

- Эдуард. У тебя рот сейчас открывается, будто ты что-то говоришь, а вот что говоришь – непонятно. Видно опять пустое что-то и не по делу. Давай, не трать зря наш кислород, а звони вахтенному седьмого, вызывай наш мозг в центральный пост.


Игорь Юрич пришёл хмурый, лохматый, заспанный и недобро на всех посмотрел. А когда в начале я рассказывал, что всё уже утроилось и работало, не вызывая особых проблем, я имел в виду всё, кроме испарителей, которые находились как раз в заведовании у командиров турбинных групп и варили воду на первый контур и весь остальной экипаж. В теории варили, а, на самом деле, вели себя как капризные барышни или какие-то древние ревнивые божки, требовавшие неусыпного к себе внимания и ряда ритуалов, без проведения которых, отказывались работать напрочь! Я не удивлюсь, если когда-нибудь узнаю, что для того, чтобы они работали, турбинисты мало того, что на них молились, но и приносили им жертвы, даже возможно человеческие, просто это настолько секретно, что об этом никому не рассказывают до сих пор.


- Вызывали?

- Нет, - ответил механик, - не вызывали. Это Эдуард, видимо, пошутил так. Ладно, ладно, шучу. Вызывали. Докладывай, сколько лопаток в турбине?


Игорь недоверчиво посмотрел на механика. Потом на меня, потом на старпома, потом, по очереди, на двух из трёх командиров дивизионов и опять закатил взгляд на механика. Я делал вид, что вовсе тут не при делах, старпом тоже, а командиры дивизионов дружно покивали: да мол, докладывай немедленно!


- Вы серьёзно? – всё-таки решил уточнить Игорь и поднял брови так, что даже след от подушки немного разгладился.

- Ну конечно!

- Ябля (Игорь Юрич показал на себя руками) сплюбля (сложил ладошки лодочкой у щеки) в своейбля (показал руками на переборочный люк) каютебля (нарисовал в воздухе квадрат). Отдыхаюблялёжабля (повысил голос, но не до крика, а, из уважения к старшим, на пару тонов всего)! Мнебля в трибля на вахтублявставатьбля (показал нам свои раскрытые ладони)! Высерьёзнобля? Какогобля? Абля?

- Мастер! – похвалил старпом, - так нас всех отчихвостил и ни разу не выругался! Вот она – интеллигенция в наших кругах! Горжусьбля!

- А можно было? – уточнил Игорь

- Нет, но мы бы тебе простили бы, если бы да. Переходи к существу вопроса. Тут, понимаешь, честь всей твоей боевой части задета, только на тебя надежда! Докладывай!

- Что докладывать?

- Сколько лопаток в этой турбине.

- Да ебу я? А вы вообще про какие лопатки спрашиваете?

- Ну в турбине которые!

- Я понял. Так нет, не понял. Понял-то я, что вы слабо себе представляете устройство турбины, будто это какая-то железная палка, утыканная лопатками и всё.

- А что – не так? – деланно удивился старпом.

- Так-то так, Сей Саныч, но про какие лопатки и какой части турбины идёт речь? Переднего хода? Заднего? Реверсивные? Атэгэшные? И как их считать, исходя из их предназначения? Умножать их между собой? Суммировать? Вычитать друг из друга?

- Бля, горшочек, не вари! Про все! Общее число лопаток нам скажи!

- А чем вас мой ответ «да ебу я» не устроил?

- А нет такого числа. Ты серьёзно не знаешь, что ли?

- А кто знает?

- Ну кто-нибудь, да знает уж наверняка!

- Если я не знаю, то никто не знает потому, что раз я не знаю, значит этого нет в технической и эксплуатационной документации!

- О, проснулся! – обрадовался механик, - Значит нет у меня маразма ещё! Ладно, иди спи, а мы тут того … документацию потрясём. Короче, Юра заступай, я в секретку, вы – на чай, а потом здесь собираемся и изучаем документы.


Секретных документов по турбине оказалось шесть фолиантов.


- Берём по одному, а потом передаём их по кругу. Ищем тщательно, но быстро! – скомандовал механик, - Жаль, что всего пять офицеров – было бы шесть, быстрее бы дело пошло.

- Так минёр же вон, - махнул я головой в сторону вахтенного офицера второй боевой смены, который пришёл стоять в первую по какой-то там своей нужде.

- Точно! – обрадовался механик, - Минёр! Сообрази нам кофейку!


Старательно листали, внимательно бегали глазами по цифрам и водили пальцами по схемам, передавали по кругу и снова листали, - за этим увлекательным (на самом деле-нет) занятием,не заметили, как подошло время заступать второй боевой смене и в центральный зашёл Игорь, уже менее злой, но более торжественный.


- Ну что? Нету?

- Нету.

- А я вам что говорил?

- Говорил, что нету.

- Ну так послушайтесь умного человека и займитесь делом!

- Да это не мы! Адмирал спрашивает!

- Не хуй делать этому вашему адмиралу, вот что я вам скажу! Как обычно, оказалось, что дело было не в бобине!

- Имеет право! Он же адмирал! Так что делать-то будем? Пошлём радиограмму на завод-изготовитель?

- Ну, - Игорь решил поиздеваться, - я вот что предлагаю: дробь БП, стопорим ход, висим в пучине морской аки лев в засаде, а я разбираю турбину, кручу её на ВПУ и считаю лопатки. Дня за два управлюсь!

- Какой лев, Игорь Юрич?

- Понятно, что морской, какой же ещё!

- Издеваешься?

- А вы надо мной что давеча делали?

- Всё, свободен.

- Дело было не в бобине! Я вам говорю! – и Игорь, довольный, что опять всех уел, удалился.


Помолчали.


- Так давайте ему просто скажем, что нет такой цифры! – предложил второй комдив, который пришёл заступать.

- Коля, ну ты совсем, что ли? Как мы скажем адмиралу, что он спрашивает всякую хуйню? – Антоныч с адмиралами общался намного больше Коли и знал, чем обычно заканчивается, когда ты намекаешь адмиралу, что он не прав, но не в том смысле, что лев, а в том, что раз он штурман по образованию, ну так и проверял бы как штурман прокладки прокладывает.


- Спать-то хочется уже, - задумчиво пробормотал механик, - Так! Мне всё ясно, выхода нет и, поэтому, будем прорубать его сами, своими руками. Принимаю волевое решение! Лопаток в турбине – четыре тысячи двести восемьдесят семь! Цифру заучить и довести до всего личного состава, чтоб все пиздели одинаково! Вопросы? Ну всё тогда я – спать.


Утром адмирал явился довольный. Впрочем, это всё равно, что написать «когда светит солнце, то светло» - если ты адмирал и на подводной лодке в море, то доволен ты всегда, даже когда делаешь вид, что не доволен. Вы, конечно, можете упрекнуть меня в том, что откуда мне знать точно, если я адмиралом на лодке никогда не бывал, как, впрочем, и без лодки тоже. Но ребята, представьте: вы, для примера, царь и в вашем маленьком царстве у вас абсолютная власть, все слушаются вас охотно, делают вид, что вы самый умный и возражать не смеют ни в коем случае, а, если и делают всё равно по-своему, то незаметно, чтоб не ущемлять вашего достоинства. Нет демократии, оппозиции и средств массовой информации вообще- ну чем тут можно быть недовольным? Разве что отсутствием женщин, но, а: ты точно знаешь, что это временно и б: были бы женщины, откуда бы взяться тогда абсолютной власти?


- Товарищ контр-адмирал! – начал было доклад старпом.

- Погоди, - отмахнулся от него комдив, - сначала важные вопросы!


Уселся в старпомовское кресло, надел очки, развернул блокнот, прокашлялся:


- Эдуард!

- Я!

- Выполнил ли ты моё приказание?

- Так точно!

- Докладывай!

- Товарищ контр-адмирал, лопаток в турбине ни много, ни мало, а четыре тысячи двести восемьдесят семь штук! Доклад окончил!

- Антоныч?

- Так точно, товарищ контр-адмирал! Четыре тысячи двести восемьдесят семь штук!

- А не врёшь ли ты мне, выгораживая своего непутёвого подопечного?

- Никак нет! У кого хотите можете спросить!

- А и спрошу, а как вы себе думали! Старпом, я тут нужен?


Старпом на секундочку завис. Ну, типа, на кой хрен вообще тут может быть нужен беспокойный контр-адмирал? Но так же адмиралу не скажешь, правильно? Такт и всё такое.


- С вами, конечно, спокойнее, но я справлюсь!

- Если что – кричите!


И адмирал, сложив блокнот, очки и ручку в карманы, вышел.


- Предупреди корму! – Антоныч будто и не видит, что я и так уже звоню на пульт.

- Пульт, адмирал к вам пошёл, на какой борт – неизвестно!

- Есть, приняли. Ждём.


Вернулся он минут через сорок и прямо сиял от удовольствия.


- Проверил вахту. Замечаний почти нет!


Ну конечно же нет! Они же ждали! Как это у адмиралов происходит, интересно, когда они становятся адмиралами? У них стирают память о сермяжном прошлом или они сами делают вид, что родились – и сразу в адмиралы?


- Про лопатки опросил, все знают! Один, выходит, Эдуард у вас так себе специалист!

- Просто молод ещё! – заступается Антоныч, - дошлифуем!

- Да, - подтверждает адмирал, - молодость в нашем деле фактор отрицательный! Не то что мы с тобой, да, Антоныч? Борозды не испортим!

- Но глубоко и не вспашите! – хихикает старпом.

- Что ты сказал?

- Я говорю, к акустикам пошёл. Акустик меня вызывает.


А я молчу сижу. Во-первых хочется спать, во-вторых, мне огрызаться ещё по сроку службы не положено, а, в третьих, я не могу рассказать адмиралу правду и разозлить его на моих товарищей: ну побуду дураком пару дней – убудет с меня, что ли? А потом он всё равно забудет: больно горяч он был, да сильно отходчив и дело своё любил так искренне, что всё остальное в его характере отходило на второй план, да так там и оставалось.


Потом про банки в аккумуляторных батареях ещё спрашивал и про количество баллонов ВВД, но это – легкотня, это все знают. А на устройстве двубойной захлопки он успокоился: оказалось, что он путает её с байпасным клапаном, но вслух признать этого не хочет и, поэтому, отстал, обозвав нас дерзкими, малообразованными и плохо воспитанными недолюдьми, что, в общем, не удивительно потому, что очевидно же, что когда мы рождались, то все роддома в наших захолустьях были закрыты и у мамок наших, вместо санитарки Люси (родом из деревни, но после медучилища осталась в городе, двое детей, в разводе, имеет виды на зама главврача и для этих видов позавчера приобрела югославский бюсталтер за полторы своих получки), роды принимал слесарь второго разряда Колян в цеху сборки дисков сцепления на авторемонтном заводе, а сосать нам, вместо сиськи давали гаечные ключи и что от нас, после этого, можно ждать? Но не совсем успокоился, а переключился на боцманов и те две недели, под его чутким руководством, изучали семафорную азбуку. Потому что, ну вы понимаете, как под водой без неё-то?

Дело было не в бобине... I legal alien, Акулы из стали, Длиннопост, Мат, Юмор, Текст, Копипаста
Показать полностью 1
93

Презент из Новороссийска

Всем доброго времени суток. Основной обмен подарками давно закончился, в дело вступили альтруисты :) Мне пришел подарок из южного Новороссийска, перейдём сразу к интересной части что все так любят)


1. Общий вид того что было в коробке, все так интересно)

Презент из Новороссийска Тайный Санта, Обмен подарками, Отчет по обмену подарками, Новороссийск, Волгоград, Благодарность, Длиннопост

2. Чай и сладенькое к нему. Кстати, мой любимый сорт - Молочный улун. Пастила из киви, опять же самый любимый фрукт, ни разу не видел такого у нас. Баночка монпансье их я вообще уже не пробовал ооооочень давно, будет интересно вспомнить детство)

Презент из Новороссийска Тайный Санта, Обмен подарками, Отчет по обмену подарками, Новороссийск, Волгоград, Благодарность, Длиннопост

3. Я безумно люблю острое, поэтому маринованные перчики Piri-Piri должны зайти на ура, все таки от 50к до 175к по шкале остроты Сковилла) и соус на основе этих перчиков, сегодня будут опробованы)

Презент из Новороссийска Тайный Санта, Обмен подарками, Отчет по обмену подарками, Новороссийск, Волгоград, Благодарность, Длиннопост

4. Пожалуй, вот чего я не ожидал увидеть в подарке, так это - фен! Это то, чего не хватало в квартире одинокого парня :)

Презент из Новороссийска Тайный Санта, Обмен подарками, Отчет по обмену подарками, Новороссийск, Волгоград, Благодарность, Длиннопост

5. И напоследок, самый топ - второй том комикса Рик и Морти и календарь на текущий год с этими же персонажами, тут без комментариев, просто посмотрите на эту красоту

Презент из Новороссийска Тайный Санта, Обмен подарками, Отчет по обмену подарками, Новороссийск, Волгоград, Благодарность, Длиннопост

Общий вид подарка, там еще 2 магнитика, без них ни один подарок конечно же не обходится:

Презент из Новороссийска Тайный Санта, Обмен подарками, Отчет по обмену подарками, Новороссийск, Волгоград, Благодарность, Длиннопост

Котоинспекция участия не принимала, так как у них сиеста и сейчас неинтересно ничего вокруг происходящее) Хочется поблагодарить пикабушницу @ImmerTraumen за подарок, организаторов обмена @Kpoxaru, @RazgulGormonov, за все что они сделали, делают и надеюсь будут делать дальше) Всем хорошего настроения, участвуйте альтруистами и дарите людям радость :)

Показать полностью 5
74

Подарок Белгород - Волгоград

Честно говоря, я уже настроился на неполучение подарка как в прошлом году, собственно чтобы не было никаких разочарований :) Но в один прекрасный день, на сайт прилетело сообщение от Дедушки (Снегурочки? об этом позже), что все ок, про меня помнят, к Новому году успеют)

Ну чтож, значит ждем-с)

Итак прилетает трек, начинается самое интригующее - ожидание. В приложении написано что вес 2.4кг О_О очень даже круто!

Так как, в силу некоторых обстоятельств меня не было в родном городе, после уведомления о прибытии коробки, я написал Дедушке (Снегурке?) что заберу ее, как только вернусь)


Сегодня 28.12.2018 сразу с поезда, я побежал на почту, успел вовремя, как только я подошел к оператору набилось полное отделение народа :D


Пожалуй хватит растекаться мыслью по древу, перейдем сразу к приятному)

Первый взгляд на открытую коробку)

Подарок Белгород - Волгоград Отчет по обмену подарками, Новогодний обмен подарками, Длиннопост, Текст, Кот, Тайный Санта, Обмен подарками

Много фото я делать не стал, очень утомляет их листать, кратенько перечислю что было и общее фото.

У нас имелось: мишура, наклейка с котиком, много-много сладостей на любой вкус (например шоколад-открытку от Alpen Gold я вообще не видел ни разу), специи (т.к. я люблю готовить), открытка, книжечка-блокнот кот и 99 сосисок (очень милая), 2 закладки, вкусняшечки для котиков ( а то как же на голодный желудок проводить котоконтроль, я вас спрашиваю?), 3 магнитика с Белгородом, я там ни разу не был. хоть так посмотрю, не забыл подарок и для жены что было крайне неожиданно (отдельный респект), чай - обожаю чай, скоро буду пробовать и книжка на которую уже ни раз падал глаз в книжном магазине, думаю она крутая). Теперь пара фото и будем закругляться, дабы не бесить народ :D

Подарок Белгород - Волгоград Отчет по обмену подарками, Новогодний обмен подарками, Длиннопост, Текст, Кот, Тайный Санта, Обмен подарками
Подарок Белгород - Волгоград Отчет по обмену подарками, Новогодний обмен подарками, Длиннопост, Текст, Кот, Тайный Санта, Обмен подарками
Подарок Белгород - Волгоград Отчет по обмену подарками, Новогодний обмен подарками, Длиннопост, Текст, Кот, Тайный Санта, Обмен подарками

И вот - самое интересное, контролит новичок, прошу любить и жаловать (имени пока нет):

Подарок Белгород - Волгоград Отчет по обмену подарками, Новогодний обмен подарками, Длиннопост, Текст, Кот, Тайный Санта, Обмен подарками

Отаки дела, малять) Прошу прощения за кучу воды, шаклистые и смазанные фото) этого маленького чОрта невозможно поймать в статике :D


P.S.: Забыл про Снегурка (?), отправитель Дедушка Н., а открытка подписана Снегурочка Т., наверное конспирация :D

Показать полностью 4
27

Колодец

- Кастет, - начал разговор Шура, усаживаясь Косте на колени, - ну что ты там, получил ли свои пайковые?
- Так, Шуруп, не елозь своей костлявой жопой по моим нежным коленкам! Сел и сиди тихонько. Ну получил, да, а что?
- А займи-ка мне, брат, рублей этак пятьсот!
- Так ты же мне не отдашь, - зачем ты называешь это словом «займи»?
- Да почему же не отдам,вполне может быть, что и отдам.
- Ну прошлые-то не отдал.
- Ну а эти отдам! Нет, ну, скорее всего, тоже не отдам, но, вдруг возьму, да и отдам!
- Надо подумать. Так ты прямо аргументируешь, что сразу тебе отказать и не получается. А тебе зачем?
- А у матушки День рождения. Хочу ей икры красной послать, да шоколада и вот, кто бы мог подумать, но икра с шоколадом у меня есть, а денег на открытку и послать нету.
- Дело серьёзное!
- Ну дык. Не подумал же ты, что я прошу у тебя деньги для собственной корысти!
- Да как такое возможно! Что ты потяжелел-то так резко? Э!
- Да это штурман на меня навалился!
- Это не я навалился, - обернулся штурман, - а кунг завернул. На тёщин язык забираемся.

О, чёрт, я же вам мизансцену забыл выстроить! Вот уж беда с нами, начинающими писателями: у нас-то всё в голове стройными рядами стоит да руками машет и оттого мы думаем, что и читатели так же воспринимают окружающий нас мир, а не просто буквы читают.

На дивизию, для доставки личного состава домой, даже в лучшие её времена подавали два, так называемых, «кунга» (грузовой автомобиль с будкой для людей) и, если в них располагаться как положено, то вмещали они тридцать два человека, а куда остальным ста тогда деваться (а им же тоже домой хочется), то никого не волновало. Если «как положено» и набить остальную будку людьми стоя - то сорок пять, а если в два яруса, с посадкой друг другу на колени, то умудрялись утрамбовываться до шестидесяти четырёх, и все всё равно не помещались, но на крышу водители не пускали и, как ни крути, остальным приходилось идти пешком, но шестьдесят четыре выглядело, при этом, намного справедливее, чем сорок пять.

- А ты всё равно не наваливайся! – принялся поучать штурмана Костик, - вон, за трюмного хлястик хватайся!
- Да он у него маленький и хлипкий, оторву ещё!
Трюмный не слышал о чём речь, но не огрызнуться не мог и, просунув голову себе в подмышку, выдал:
- Да мой маленький тебе в рот не влезет!
- Видали? – спросил штурман, - Дикий народ, дети казематов, мазуты, ветоши и перегретого пара, а не терпят грубого к себе отношения, изнежившись на наших выях! А вы говорите за хлястик!

«Тёщиным языком» назывался длинный, извилистый участок дороги, который полого шёл на подъём и перегруженные машины зимой преодолевали его натужно, с трудом, едва не валясь в кюветы.

- Мне, понимаешь, и самому этих денег может не хватить, вот, что я скажу тебе, Шуруп. Так-то денег мне не жалко, зачем они мне, но надо же свести концы с концами!
- А что у тебя не сводится?
- Ну давай считать.
- Давай.
- Смотри, во- первых хочу себе шинель новую справить.
- Зачем? Твоя же ещё довольно новая, ей всего, сколько, лет шесть?
- Э нет, брат, это не моя. Свою я в том году решил просушить на УРМ, когда начхим с него крышку снял и сигареты там сушил, повесил сверху, забыл, вспомнил – дыра. Начхим мне свою запасную тогда выдал, а она не его, а прошлого начхима, а у того откуда взялась, то уже никто не помнит. Она вон протёртая уже вся, нитки на локтях белеют, что стыдно и позорно, сам понимаешь.
- А получить готовую на складе?
- Если бы на складе даже и были шинели, а не одни пуговицы и шнурки, то я тебе Газманов, что ли, в таком позорище ходить? Я нормальную хочу, взрослую, а не модельерскую! Сукно у меня есть…
- Пожалуйста, - обернулся штурман.
-… а вот за пошив заплатить надо чем-то, кроме обещаний.
- Логично. На шинель откладываем. Во- вторых?
- Во - вторых, надо в прокат деньги за холодильник отнести.
- Зачем?
- Ну для разнообразия, хоть сколько-то. Дальше. За квартиру заплатить…
- Что-то много разнообразий за раз – нет?
- …хотелось бы в этом месяце, но, пожалуй, нет. Олегу должен, надо бы отдать, но можно и не отдавать, в принципе.
- Не, Олегу надо отдать у него же жена вот-вот рожать будет!
- Верно, а я чуть не забыл. Вот, значит Олегу отдам, получается, а Владу и Шовкату пока нет. Фуражку мне из Севастополя Петя привёз, парадную, надо бы рассчитаться.
- Всё нормально, братан, - похлопал Костю по плечу Петя, - мне не горит!
- О, норм, значит остаются деньги на видеомагнитофон и на обмыть!
- Ну и что там мои пятьсот рублей?
- В видеомагнитофоне.
- Ну можно же попроще чего взять, правильно?
- Попроще-то у меня есть, хотелось с четырьмя головками!
- Кастет, ну зачем он тебе с четырьмя головками?
- Ну паузу видал как он держит? Даже картинка не дрожит!
- Это уже сибаритство какое-то, нет?
- Могу себе позволить, - офицер я морской или тварь дрожащая?
- Офицер, конечно! А у нас, офицеров, как – сам погибай, а товарищу пятьсот рублей занимай!
- И это верно! Как всё сложно в жизни, а!


Грузовик, наконец, влез на ровную бетонку – последний кусок дороги до посёлка. Вон справа остатки рельсов, за ними заправка и две девятиэтажки на въезде в посёлок – улица Колышкина и первая остановка, напротив гостиницы/кафе/ресторана «Северное сияние».

Друзья вытряхнулись из будки, ощупали пуговицы-хлястики (всё ли на месте) и закурили, наблюдая, как заведующая этим самым сиянием, тётя Маша, меняла на крыльце табличку «Горячие обеды!» на «Свежее пиво!» превращая кафе в ресторан.

- Тёть Маш! – крикнул Костя, - А пиво-то какое? Кольское?
- Нет, блядь, чешское! Прямо из Будапешта вечерним фаэтоном прибыло!
- Так Будапешт же в Венгрии!
- Как будто это имеет какое-то значение!

И тётя Маша, запахнув дублёнку, хотела удалиться, гордо подняв голову, но, поскользнувшись, чуть не упала, отчего разозлилась, плюнула на крыльцо и громко лязгнула дверью.

- Может по пиву? – предложил Костя.
- Кто приглашает, тот и угощает? – уточнил Шура.
- Есессно, - кто мы такие, чтоб традиции нарушать?

По причине раннего времени, в зале ресторана было пусто и Шура с Костей успели занять своё любимое место в углу, откуда всех было хорошо видно, а пальма (на самом деле никто не знал, что это за растение или животное, но называли его «пальмой») закрывала столик от взглядов извне, что создавало уют и располагало к неспешным, вдумчивым посиделкам.

- Интересно, - спросил Костя у официантки, - а ты что-нибудь делаешь не жуя жвачку?
- Хочешь проверить? – уточнила официантка.
- Пока нет, -я же ещё трезв.
-Хам. Что заказывать будете?
- Пиво, пока оно у вас свежее.
- Хм. Ну ладно. Орехов к пиву?
- Так у вас же нет орехов в меню.
- Здравствуйте, а вот же – арахис жареный.
- Шура, как люди живут без образования, ты понимаешь?
- Замечательно, я думаю. Кругом чудеса и арахис – орех.
- Арахис, милочка, - продолжил Костя, - не орех, а бобовая культура.
- Типа гороха или фасоли, - добавил Шура видя, что официантка плохо понимает, - ну принеси пачку, ладно, есть-то хочется.

Пиво, конечно, было свежим, но не прямо сейчас, а когда-то.
- Надо же, и здесь врут! Тётя Маша, ну какое же оно свежее, а?
- Что вы орёте как потерпевшие? – к столику подошла тётя Маша, - Срок годности не вышел – значит свежее, а других табличек у меня всё равно нет.
- Ну это же натуральный обман!
- Натуральнее не бывает! Как и всё у нас! Ладно, никому не говорите, гурманы, сюда за пивом всё равно только догонятся приходят, у меня макароны по- флотски с обеда остались, могу разогреть в качестве компенсации.
- Пойдёт! Только как же мы флотскую еду и без флотских напитков будем, да, Шуруп?
Шура с готовностью закивал.
- Так что вам, водочки?
- Фи такое предлагать! Коньяку несите!

Коньяк был старый, но в отличии от пива, от этого только вкуснее и выпился быстро, запустив этим самым вечную дилемму с равновесием закуски и выпивки: по пол тарелки макарон ещё есть, а вот запивать уже нечем. Пришлось взять ещё бутылочку. А потом в ресторан пришёл штурман с очередной своей «любовью на веки вечные», предложили рюмку и ему – он категорически отказался (вы что, не видите, что я с дамой!), но выпил, потом ещё два раза подходил и, в итоге, перебрался к ним за столик совсем. Подсела и его дама, - пришлось заказать ей шампанского, но когда его только откупорили, дама сказала, что, пожалуй, разве что бокальчик, а потом переключилась на коньяк, что довольно логично: для придания себя изысканного и аристократического вида бокала шампанского хватает с избытком, а коньяк-то вкуснее о чём знает любая дама, просто не каждая решится в этом признаться вслух.

А потом кончились макароны, но остался коньяк и пришлось брать закуску: мясную нарезку, заливное («-А заливное из языка или из рыбы?» «– Ну из какого языка? Война-то давно уже кончилась, откуда языки?»), котлеты по-киевски, шоколад даме и минералку штурману (он считал почему-то, что запивая коньяк боржомом,выглядит отчаяннее, чем есть на самом деле – что там в голове у человека было?), а также всякую мелочь типа салатов, рулетов, яиц-пашот (так назывались варёные вкрутую яйца с каплей майонеза сверху, отчего – не знаю, но, видимо, для солидности), разогретое сливочное масло в розетках для багетов, но без багетов, потому, что багетов тут отродясь и не бывало, так что вот вам просто хлеб и мажьте на него, а то ишь ты – бояре тут выискались.

А потом опять (ну вы уже поняли) кончился коньяк, а закуски осталось почти всё, что было и, чуть позже, когда кончился коньяк совсем и уже в ресторане, несли водку, а закуска кончаться перестала: дама как ни старалась, но больше половины съесть не смогла, хотя к ней подсели подруги и тоже помогали.

Ну и раз столько подруг и самих моряков уже шестеро (добавились минёр, связист и разведчик), то пришлось, само-собой и танцевать. Вот на танцах-то у Шуры аварийная защита и упала.

А когда Шура проснулся, везде была хмарь и что-то мешало ему встать с кровати. За окном хмарь была вполне понятная - в то время, когда на всей остальной части страны ещё осень, здесь уже зима, но пока не всамделишная: солнце ещё зачем-то иногда делает серый свет на пару часов в сутки и от этого хмуро и на улице и в настроении. Квартира была Шурина (и это уже было хорошо) – Шура узнал её (слегка приоткрыв глаза – сильно не мог, свет, даже такой серый, был не рад шуриным глазам и нещадно на них давил) по дизайнерскому (как сказали бы сейчас) светильнику на потолке, сделанному им собственноручно из бутылки какого-то грузинского вина (у Кости светильник был почти такой же, но бутылка другой формы и донышко обрезано повыше) и хмарь внутри её давно уже Шуру не удивляла: к так себе обоям он уже привык, так себе коврик на полу вообще не замечал, шторы неизвестного науке цвета, которые колыхались на окне от сквозняков, давно его уже не колыхали и он даже научился находить некоторый особый уют в этой своей неустроенности быта: «Я же воин,- любил говорить Шура, - седло и колчан со стрелами – вот весь мой уют! А то обрастут стиральными машинами, жёнами, детьми и котами, а, как в море пойти, так плачут, что твои Ярославны, сходи, Шурочка за нас в море, ты же что, а мы что – видишь же, как оно всё у нас?!».

Самым, пожалуй, интересным местом в квартире у Шуры был туалет: он туда вывешивал в рамочках все свои грамоты и поощрения, отчего туалет напоминал махонький такой музей достижений отдельно взятого человека, которые самому этому человеку, по- видимому, мало интересны.

Проведя внутреннее тестирование организма и осмотревшись, Шура понял, что встать ему трудно из-за необычайно тяжёлой головы и какого-то груза под одеялом на правой руке. «Я как в колодце» - подумал Шура и тут же удивился, что это за такие колодцы всплывают у него в памяти, вместо того, чтоб всплыть чему-нибудь из вчера.

«Только бы не Кастет, только бы не Кастет!» - прошептал Шура трижды, аккуратненько поднял краюшек одеяла и облегчённо выдохнул: под одеялом на его руке лежал вовсе не Костя, а вполне себе даже девушка. Приподнявшись на локтике, Шура определил, что руку отгрызать не придётся: даже с расслабленным лицом и губами, расплющенными по подушке, девушка была очень даже ничего себе (за что Шура себя вслух похвалил), её вид не портили даже слюни, стекавшие на подушку и от неё пахло теплом, что было только в плюс.И да, это была именно та девушка, с которой вчера пришёл штурман и которую он называл «дорогой», «любимой», «колодцем души моей» и «незабвенным светом в моей серой до сих пор судьбе».

«Ну не повезло штурману, что!» - подумал Шура, аккуратно вытаскивая руку из-под Светы...или… Лены … или… какеё там, блин, вот это, конечно, косяк: Шура помнил, что с штурманом они точно не дрались, хотя драться вообще собирались, но не нашли с кем потому, что новых лиц в посёлке не бывает, а, если и бывают, то только в конце лета, но то дети, в смысле - лейтенанты, и о чём там с ними драться? То ли раньше раздолье было, когда стройбат иногда появлялся! Помнил также Шура, что музыкантам они заказывали «Отель Калифорния» - шесть раз, «Леди ин рэд» - восемь раз и «Ванинский порт» - раза четыре, но вот как зовут девушку – хоть убей, было не вспомнить!

Усевшись, Шура понял, что ему срочно нужен кофе, - вот эти вот мысли «лучше бы я умер вчера» никогда Шуру не посещали – подумаешь перебрал вчера, жизнь-то всё равно прекрасна: сейчас кофейку, потом жирненького супчика и всё, считай, как новый! От чего тут умирать?

Кофе уже начинал булькать во второй раз (а по шуриному методу, довести кофе до состояния почти кипения следовало не менее шести), когда в кухню проникла простыня с девушкой.
- Вкусно пахнет как! На меня-то варишь, Саша?
- Варю, конечно…э…дорогая!
- Забыл как меня звать? Тьфу на тебя, козлина, я в душ.

В дверь постучали и это был кто-то из своих: чужие, обычно, звонили и Шура тогда двери не открывал – ничего хорошего от чужих он не ждал и зачем тогда их впускать?
- Здорова, Шуруп!
- Здорова, Кастет! Что-то ты какой-то серенький, хы!
- На себя посмотри, чучело! Давай, кофе наливай! О, здрасьте! (это Костя решил было зайти в ванную помыть руки) Ладно, я на кухне руки помою! Нет, ну могу, в принципе, и здесь! А спинку потереть не надо? А животик? Ну ладно, ладно, всё, я понял.


Пока дошли до середины чашек, пили молча – наслаждались.

- Ты куда с утра пораньше, - в ателье? – первым заговорил Шура.
- В какое ателье?
- Ну какое, какое – шинель в котором себе шить будешь.
- Ай, слушай, да нормальная у меня шинель, что мне в ней – по Красной площади гулять!
- Что…вообще всё? Да ладно, у штурмана же тоже деньги были!
- Не, ну не совсем всё, четыреста рублей осталось. Вот – тебе принёс.
- Блин, как так-то? Зашли же только пивка попить!
- Ну как-то так. Да ну, хорошо же посидели, да? А некоторые и не только посидели, я смотрю (Костя подмигнул Шуре). А штурман-то вчера, когда я домой его нёс, всё сокрушался куда свет очей его пропал, ну не с тобой же она ушла, ты же уже и не мог!
- Ещё как мог! – в кухню зашла почти одетая свет очей штурмана, - Где мой кофе?
- Садись вот, сейчас подогрею.
- О, деньги! Мне, что ли? Вы охуели, что ли? А что так мало?
- Да не, у Шурика мамы День рождения, собираем ей на открытку и посылку.
- Собрали?
- Неа, сто рублей не хватает.
- А вчера-то, а вчера-то! Только что в форточку не швыряли!
- Можем себе позволить, потому что!
- Да кто бы спорил, только не я! Счас, ждать тут, кофе мой не пить! Девушка вышла в комнату, где-то там покопалась, чем-то там пошуршала и вернулась обратно.
- Вот, держите, - хлопнула она на стол сторублёвку, - гусары, бля! Не для вас – для мамы! И чтоб никому не говорили!
- Да что ты…дорогая…
- Таня. Меня зовут Таня, запомни, Саша!
- Ты не обижайся, Таня, я не специально, просто мозг вчера ну вот совсем не работал!
- Зато всё остальное работало, - Таня подмигнула Шуре, - думала своими ногами не уйду от тебя, ирод! Так что мне, после такого, сто рублей жалко, что ли? Хотя, мальчики, хочу вам сказать, что какие-то странные чувства у меня сейчас: я первый раз в жизни заплатила за секс и мне это даже понравилось! Что:завтраком-то покормите девушку?
- Да прям там заплатила! Сто рублей-то всего! А рассказов –то чуть не на штуку! Омлет будешь?
- А просто яичницу?
- Из яичного порошка? Ну…можешь называть это яичницей, если тебе охота.
- Оспадебожемой, говорила мне мама…
- Что говорила?
- Да что только не говорила – и всё в точку! Давай свой омлет!
- Что значит давай? Становись да жарь, женщина!

В дверь позвонили – два раза коротко и раз протяжно. Означало это, что человек считает себя своим, раз звонит каким-то кодом, но ни разу тут ещё не был, раз не стучит.
- Никого нет дома! – крикнул Шура.
- Ну дык мне под дверь ссать, что ли? – крикнул в ответ из-за двери штурман. Пришлось впускать.
- Таня! – удивился штурман.
- Ваня! – почти и не удивилась Таня.
- Ну как так-то, Таня, я же вчера даже жениться на тебе обещал!
- Ну так женись, что сейчас-то мешает, я и до того не девочкой была. А, кроме того, ты обещал жениться и официантке и тёте Маше.
- Тёте Маше я всегда обещаю – это традиция такая! Официантке – шутил, а тебе – серьёзно. Эх, налейте хоть кофе, раз женитьба сорвалась!
- Слабак! – фыркнула Таня.
- А ты чо пришёл-то вообще?- стало неудобно Шуре.
- Да, кстати, чо я пришёл-то вообще: а что вчера было-то? И где мои деньги? И как ты у меня тёлку-то отбил, если я красивше тебя и штурман, а ты сраный ракетчик?
- Э, что за слова при даме? – возмутилась Таня.
- Ты про ракетчик?
- Я про тёлку. Я, на секундочку, дама, будьте уж так добры со всем уважением!
- А разве тёлка – это неуважительно, ты что, Таня? Это же восхищённо! – штурман удивлённо посмотрел на Шуру с Костей, те пожали плечами, мол, да всегда так называем и ни разу не неуважали.

- О, - заметил штурман деньги и, что удивительно, не сразу, - на опохмел скидываемся?
- Бери выше! – Таня активно взбивала яичный порошок, сухое молоко и воду, - у Сашиной мамы День рождения, - на подарок ей!
- Ах вот как далеко у вас уже зашло! – штурман ревновал, но от колышущейся таниной груди оторвать взгляда не смог, как ни старался, - Быстрая же нынче молодёжь пошла! Что решили дарить?
- Ну у меня икра есть и шоколад. Вот открытку с ящиком куплю и пошлю.
- Маловато будет! У меня ещё вобла есть, зайдём ко мне и возьмём! – скомандовал штурман, - Костя, что у тебя?
- Четыреста рублей!
- Таня?
- Сто рублей! Но это идея, - у меня платок есть, с этикеткой ещё, ни разу не надевала, зайдём и ко мне! Так, собирайтесь, сутулые, через пять минут омлет и вперёд! Расселись тут, как на совете в Филях!

***

«Здравствуй, сыночек! Посылку твою получила прямо накануне дня своего рождения и так обрадовалась, что чуть не забыла открыть! Какой ты у меня умница, мой любимый морячок, что не забываешь свою маму! Спасибо тебе огромное за поздравления и за всё-всё, что ты мне прислал! Боже, - икра! Если б не ты, то только из далёкого детства помнила бы я её вкус, а тут столько банок сразу! А теперь к серьёзным вопросам.

Александр. Отчего вы так редко пишете своей матери? Есть у вас совесть или нет совсем уже? И вот это,о чём мне писать, вокруг всё одно и то же и ничего не происходит, чтоб я больше не слышала! Пиши обо всём: какая там у вас погода, почём булка хлеба и как твоё здоровье. О здоровье пиши подробно начиная с волос и заканчивая ногтями на пальцах ног, а то ишь ты, - открытку он матери прислал! Открытку! И чьим это почерком она написана? Он явно женский – ты что, женился без моего благословения? Хоть фотографию пришли, не знаю точно, как это работает, но, небось, и дистанционно тоже. Платок шикарный, кстати, да, уж и не знаю откуда у тебя, вдруг, появился вкус к таким вещам, но тронута прямо и это так мило, что ты, обычно такой (прости уж меня) чурбан в чувствах и эмоциях прислал мамочке платок! Так тобой горжусь и теперь ещё больше! Так, Александр Игоревич, отчего вы купили открытку из уценённых? Да, несмотря не то, что вы тщательно всё стёрли, я по оттискам увидела – почему молчишь и не говоришь, что у тебя нет денег? Мы же с тобой договаривались! Весь в своего отца, ну такой же вот точно носорог! На днях вышлю тебе не очень много, но тут и бабушка передала и у меня кое-что скопилось и не смей мне слать их обратно! Я, знаешь, не посмотрю, что ты вымахал, я, знаешь, мать твоя, могу ещё и всыпать!

И Сашенька, ну если у меня День рождения 7 ноября, то открытка с гвоздиками и красным флагом немного не то – я, всё-таки, не Великая октябрьская революция, хотя мне приятно, что ты придаёшь мне такое же значение!

Пьёте там со своим дружком этим, антихристом? Ну только смотрите же, знайте норму и держите себя в руках, вы же морские офицеры, боже, такие красавцы, как приезжали тот раз – мне соседки до сих пор чуть не кланяются от восторга.

Всё, бегу на дежурство, целую, жду развёрнутого ответа!
Мама

P.S. Видела вчера Верочку, дочку тёти Вали, ты знаешь – вернулась из института, такая невеста выросла, такая красавица и не замужем! Про тебя спрашивала. Или ты правда там женился, не сказав матери? Хочешь, я тебе её фотографию пришлю? Ты когда в отпуск?
P.P.SДеньги вышлю послезавтра – не забывай про правильное питание, витамины и береги своё здоровье, не застужайся, не сиди на холодном и не кури! Ты бросил? Ты мне обещал!

Всё, что забыла, напишу в следующем, это хочу бросить по дороге»


-Ну что там мама пишет? – Костя трясся в кунге сзади.
- Пишет, что невесту тебе нашла и привет передаёт!
- А, ну и ей от меня! Фотка-то невестина есть?
- Не, следующий раз вышлет, я даже не сомневаюсь. Если что – штурману её передадим. Надо же и ему когда-то, правильно? Знаешь что, а шинель-то тебе пошить сколько стоит?
- А что?
- Да рука правая чешется, - видать к деньгам. Не пропивать же их опять, правильно, когда друг твой, как чучело, ходит в трофейной химической шинели?
- Да что ты такое говоришь, будто мы алкаши какие, когда это мы пропивали?
- Мы-то никогда, да, но рассказывают всякое, знаешь. Штурман! Штурман! Штурмана толкните там, кто-нибудь! Слушай, а в колодцы плевать можно? Да в обычные, причём тут конденсатные –совсем крыша на службе этой поехала? Сам такой!

С тёщиного языка вниз кунг катился намного веселее, вернее так весело, что в конце его (это если смотреть сверху), перед крутым поворотом вправо к Нерпичьей, иногда и на два колеса вставал, вписываясь в вираж. «Ура! – дружно кричали тогда офицеры и мичманы, - Мы все умрём и не надо будет идти на службу!».

Зима приблизилась ещё на шаг и уже темно было почти всегда, только ночью, когда сверкали звёзды или полоскало по небу сияние, становилось веселее, а сейчас, утром, когда звёзды уже потухли, а черноту неба никто разгонять и не собирался, Шура смотрел в окно на чёрное небо, у которого будто не было начала и конца и вспоминал как с мамой ездили они на дачу к тёте Вале в августе и сам-то он тогда ещё был маленький, только в школу собирался, а Верка и вовсе едва-едва научилась более-менее внятно говорить и они с ней висели на краю деревенского колодца и смотрели вниз, а там было так же черно как сейчас тут, в небе и они гадали есть ли у того колодца дно и как оно далеко, а, если в него упасть, то сколько лететь, пока расшибёшься о воду, но расшибёшься уж точно, так что и косточек потом не соберут потому, что видишь, Верка, как долго эхо от нашего разговора возвращается и какое оно гулкое и холод оттуда дышит – вот то-то и оно, а плевать в колодец нельзя – там черти живут и когда в них плюют, они злятся и мстят тебе потом: так делают, что ты никогда не вырастаешь и на всю жизнь остаёшься маленьким, а вокруг было так тепло, гомонили где-то куры и жужжали уже сонные мухи и мама кричала с порога: «Дети! Где вы? Быстро марш обедать!».

Тоже мне месть, думал теперь Шура, - и чего я тогда в колодец не плюнул?

Колодец I legal alien, Акулы из стали, Мат, Юмор, Копипаста, Текст, Длиннопост
Показать полностью 1
41

В тумане

Зябко. Туман такой густой, что не сразу понятно: то ли это подводная лодка плывёт по морю, то ли аэростат летит по облаку. Спереди – ни зги, сзади – ни зги, по левому борту едва виден красный ходовой огонь, по правому зелёный – чуточку лучше, но кому они светят? Внизу моря будто и нет, хотя им пахнет, и оно там точно есть и даже иногда плещется по бортам, но звук не такой, как обычно,а глухой, посторонний. И где-то должна быть полная луна, и она, наверняка, где-то и есть, и можно даже показать пальцем в ту сторону, сверившись с картами: показать можно, а вот увидеть – нет.


Старпом на мостике страдает: он же не привык ждать милостей от природы, а тут природа возьми да и расставь всё по местам: извините, мол, товарищи военморы, но у меня сегодня меланхолия, и сколько вы ни стреляйте в меня своими красными ракетами, а я буду хандрить, спасибо за внимание.До свидания – вот вам, кстати,ещё белый туман. На резине конденсируются капли, и от того резина кажется жирной – капли сидят на ней плотненько, пузатенькие такие, дрожащие. Прозрачные. И, если тронуть их пальцем аккуратно, чтоб не раздавить, они тут же срываются вниз по покатому борту рубки и весело исчезают в тумане, оставляя за собой пунктирные следы из махоньких таких капелек, своих, видимо, детишек. Но в воздухе сыро, и долго с капельками не поиграешь. Вахта началась недавно, но все уже успели и вдоволь наговориться, и всласть намолчаться, и делать-то больше нечего, кроме как следить за курсом.


- Боцман, на румбе!

- Проходим двести семьдесят, ложимся на курс триста!

- Есть, боцман!


Скорость маленькая, и лодка слушается руля неохотно – поворачивается на новый курс долго, по сильно пологой дуге. Вверху висит огрызок флага, периодически просыпается и лениво хлопает, брызгаясь водой. Надо бы не забыть штурмана взбодрить по этому поводу: меньше половины уже осталось от синего креста - никакой солидности.


Вахтенный офицер тянется к рычагам «Тифона» и «Сирены».


- Ну-ка дай-ка я! – отодвигает его старпом.


Хоть вахтенный офицер и минёр, с подачей сигналов он точно справился бы и самостоятельно, но старпому невмоготу рулить кораблём и не рулить им одновременно от невозможности и бесполезности этого занятия. Хоть бы врезался кто, и то веселее было бы!


Сначала два раза «Тифон»: басовито и низко так, что вибрируют пломбы и дрожат напуганные капли на стекле, а рулевой морщится и оборачивается в сторону мостика – ревёт ведь у него над головой; потом «Сирена», тоже дважды, но высоко, визгливо, будто захлёбываясь в истерике – рулевой снимает перчатки, хлопает себя по мокрым карманам тулупа и, отыскав сигареты, закуривает. Пару минут тишина, - все слушают не отзовётся ли кто и на миг кажется, что отзывается, старпом даже сдёргивает шапку, чтоб лучше слышать.


- Да? – спрашивает он у минёра.

- Нет. Эхо, вроде.

- Да, вроде как оно. Один чёрт, не понять ни направления, ни дистанции. Ты там куришь снова?

- Нет, что вы, Сей Саныч!

- А дым откуда?

- Из ушей! Дудите там, как не в себя! Мозги лопнут уже скоро!

- Откуда у тебя мозги? Были бы мозги – пошёл бы в военное училище, а не сидел бы рулевым всю жизнь!

- А рулевым тогда кто бы сидел?

- Тоже верно, - кроме тебя и некому. Хоть ты и без мозгов. Чаю будешь?

- Можно, да.

- Ну сбегай вниз и мне заодно сделай.

- И мне, - минёр топает по коротенькому трапу сверху, подменить рулевого. Лишние слова им не нужны - все и так знают кто, что и когда делает.


- На румбе двести девяносто, ложимся на триста, - боцман знает, что минёр это тоже знает, но порядок на то и порядок, чтоб всё было в порядке.

- Есть двести девяносто на триста. Мостик на румбе двести девяносто, ложимся на триста!

- Есть, смену рулевого разрешаю!


Хоть за чаем сходить, хоть на абордаж сбегать, а всё должно быть так, как должно быть, а иначе какой же это военно-морской флот? Это, разве что, мотострелковое подразделение, набранное двадцать восьмого декабря из скрывавшихся ранее резервистов.


- БИП, мостику! – кричит старпом в переговорное устройство.

- Есть БИП! – голос у БИПа ленивый, расслабленный в тепле и мерном жужжании центрального.

«Спит, сука!» - думает старпом.

- Обстановка?

- Горизонт чист!

- Спишь, сука?

- Никак нет, мостик!

- Смотри у меня! И если что там – сразу доклад! Немедленно! Как понял?

- Есть доклад немедленно.

- Спит там, сука, представляешь? – кричит старпом минёру.


Минёр встрепенулся: тоже задремал, - внизу также холодно, как и на ходовом мостике, но хоть не так сыро и лампы вон светят, а от них кажется, что теплее. На румбе – триста пять градусов, проскочил курс, тихонечко руль влево – авось не заметят.


- Мостик, штурману!

- Есть штурман.

- Рекомендую задержаться на курсе триста!

- На румбе? – не понимает старпом, который как раз на этот курс и ложился.

- Триста три, - врёт минёр, - устаканиваю!

- Тоже там спишь, собака бешеная?

- Никак нет!

- Никак нет, - дразнится старпом, - есть штурман, задерживаемся на курсе триста! Дружок твой, рогатый, уснул на руле!

- Не друг он мне после того случая на Яграх!

- А сам виноват! – кричит минёр, - на румбе триста!

- Есть, триста! Штурман, смотри, на румбе триста!

- Подтверждаю. Есть триста.

- Штурман, мостику!

- Есть штурман.

- Так что там было, на Яграх-то?

- Так я вам три раза уже рассказывал!

- Да делать мне нечего, херню эту вашу помнить! Расскажи ещё раз, язык у тебя отвалится?

- Всё веселитесь тут, да? – на мостик поднимается командир с термосом, и от него недолго пахнет теплом, и туман , в недоумении клубится поодаль, боится подступить поближе, но не долго. - На, тебе боцман вот чай передал.

- На румбе триста, - докладывает старпом, - видимость - ноль, слышимость – ноль, следуем в полигон по приборам. А сам-то где он?

- Боцман? Пописать побежал.

- И через вас чай передал?

- Ну видишь же. А минёр где у тебя? Бежит впереди корабля с факелом?

- Рулит, тащ командир, боцман же… того.

- А, ну давай я ему чай отнесу. Где-то у меня в кармане второй стакан был.


Командир спускается к минёру, вручает ему стакан с чаем «За хорошую службу и чтоб не говорил потом, что я тебя не поощряю!», присаживается рядом на откидное сидение:

- А чего у тебя форточки закрыты?


Открывает форточку, и в неё тут же лезет туман, и было ничего не видно, а стало ничего не видно, и туман. Закрывает.


- Ну-ка дай-ка попробую, больно вкусно пьёшь! Не, не могу такой пить – от сахара губы слипаются. Серёга, а сколько нам до полигона пилить?

- Часа три так точно. Ускориться бы…

- Да куда ты тут ускоришься?

- Да я так, высказываю пожелания во Вселенную.

- Чем-то ты ей насолил, видать.

- Вселенной-то? А чем я ей только не солил! Сами же знаете.

- Ладно, я – вниз, если что, сразу зови! О, а дай подудеть хоть: зря лез, что ли!


Командир поднимается на мостик.


- Взрослые люди, - бурчит минёр, - хуи по колено, а всё лишь бы подудеть куда.

- Чего говоришь? – не слышит его командир.

- Всё правильно, говорю! Безопасность – она превыше всего!


И снова два басовитых, низких и два визгливых, высоких. И слушают, не отзовётся ли кто. Нет – тишина.


- Может, вам бутербродов передать с боцманом? – кричит командир уже из люка.

- Да! – кричит минёр.

- Нет! - кричит старпом. - Вы лучше нам боцмана с боцманом передайте!


Скоро выходит и боцман, поднимается на мостик: он переодел тулуп и, только поднявшись наверх, чувствует себе ещё довольно комфортно. Оглядывается. Туман, вроде, немного редеет, и уже видно, где сзади кончается рубка (или он просто знает, где она кончается, и дорисовывает её контуры в тумане сам), но носа и хвоста по- прежнему не видать.


- Думал, у вас тут хоть видимость получше.

- Ага. Мы же офицеры - у нас всё получше, чем у вас, мичманов, да?

- Нет. А где мой термос-то? Пойду минёру бутерброд передам.

- А мне?

- Что?

- Бутерброд.

- А вам командир не передавал – только минёру. Плохо себя вели, да, Сей Саныч?


- Мостик, БИПу!

- Есть мостик!

- По пеленгу двести шестьдесят в дистанции одного кабельтова ничего не наблюдаете? Случайно?

- Он охуел? – спрашивает старпом у боцмана – боцман пожимает плечами.

- Ты охуел? – спрашивает старпом у спрашивающего БИПа. - Ну-ка сюда, быстро! Минёра на мостик, мигом! - снова боцману.


Шутки кончаются, и об этом не надо никому объявлять - всё понятно по интонации. Боцман скатывается вниз: «Триста- едем прямо, есть триста – едем прямо», и минёр уже на мостике.


- Ракету на двести шестьдесят! – командует старпом.


Минёр заряжает ракетницу и бахает в заданном направлении, но ракета тонет в тумане метрах в пятидесяти – какой уж тут кабельтов? Вахтенный БИПа выходит в РБ, тапочках и пилотке, и за это старпом начинает ненавидеть его ещё больше.


- Видишь? – тычет старпом пальцем в пеленг двести шестьдесят. - Где твой кабельтов?

- Не вижу, - соглашается вахтенный БИП.

- А сколько видишь?

- Метров тридцать, может. Меньше даже.

- И я! И я вижу столько же! Сюда смотри!


Старпом показывает на свои глаза:


- Видишь? Обыкновенные человеческие глаза! Два! Как и у тебя, странно, да? И, если они говорят, что видимость – ноль, значит она обычный такой ноль, и это ты, ты, сука, должен мне говорить, что ты наблюдаешь в дистанции одного кабельтова, чтоб я мог принимать решения! Ты – потому что у тебя что?

- Омнибус?

- Прааавильно, потому что у тебя – точный прибор, да что там прибор - целая система, созданная гением советской инженерной мысли, а у меня всего лишь глаза! Так какого тогда хуя?

- Да там непонятно ничего. Вроде цель, вроде не цель – хода нет, засветка, может, вот я и…

- И что ты? Приказал мне туман развести руками?

- Уточнил…

- Уточнил. Центральный, мостику!

- Есть центральный.

- Стоп обе. Командира БЧ-7 в центральный. Что ты тут стоишь? Иди на боевой пост и немедленно разбирайтесь там!

- Не стоит просить у вас разрешения перекурить?

- Даже не вздумай!

- Мостик, центральному! Застопорены обе турбины.

- Есть центральный! Минёр, куда ты смотришь? Нет, блядь, двести шестьдесят на десять градусов левее! Рулевой, на румбе!

- На румбе триста, лодка медленно уходит вправо!

- Держать триста!

- Есть держать триста! – нижний вертикальный руль (а работает сейчас только он) совсем маленький, и держать им курс без хода практически невозможно, поэтому, выждав необходимую для приличия паузу, рулевой докладывает:

- Лодка руля не слушается, медленно уходит вправо!

- Центральный, мостику, правая вперёд десять!

- Есть правая вперёд десять, работает правая вперёд десять!

- Рулевой, держать курс триста!

- Есть держать курс триста! На румбе – триста.

- Есть! Внимание на левый борт!

- Ого тут у вас! – командиру БЧ-7 холоднее и от того ещё, что он только что спал, уютно укутавшись одеялком. - Сей Саныч, вот, смотрите, - выкладывает планшет, - вот здесь вот что-то вроде как есть, но что – классифицировать не можем. Хода не имеет. Сблизимся минут через пять.

- Маленькое?

- Совсем.

- А на картах тут что?

- А на картах тут море.

- Умник. Что рекомендуешь?

- Тихонько красться. Справа тут банка, и вода сейчас малая, в теории можем пройти, но мало ли, а влево чтоб уйти, надо ход увеличивать, а ну как не успеем? Рекомендую остаться на данном курсе.

- Ладно, давай вниз, смотри там во все глаза. На румбе?

- На румбе – триста!

- Центральный, мостику! Что с турбинами?

- Левая застопорена, правая работает вперёд десять.

- Стоп обе!

- Есть стоп обе. Застопорены обе.

- Оба САУ отвалить, развернуть лево девяносто и быть в готовности к немедленному пуску!


Больше сделать ничего и не сделаешь, а вроде как надо – крейсер же медленно ползёт к чему-то неопознаваемому и мало ли к чему, и вот это вот состояние, когда всё сделал, что мог, а надо бы больше, но нечего, начинает нашёптывать старпому в ухо всякое и заставляет его ходить по квадратному метру мостика из угла в угол и смотреть по пеленгу двести шестьдесят и проверять - туда ли смотрят минёр и рулевой и что, опять спросить, сколько на румбе? Ну чтоб вот просто не молчать.


- На румбе?

- Триста!

- Мостик, центральному! Отвалены оба САУ, оба САУ развёрнуты лево девяносто, готовы к немедленному пуску.

- Есть центральный (швартовые команды вызвать, что ли? А смысл?) Боцманскую команду наверх!

- Есть боцманскую команду наверх.


Первым замечает минёр.


- Вижу слева по борту что-то!

- Где?

- Вон, смотрите, чуть левее, видите контур? Видите, да вон же, ну!

- Да, вижу! – кричит снизу рулевой.


Он по пояс почти вылез в форточку, чтоб лучше разглядеть, что там, но толком ничего не понять: просто в одном месте туман, да, плотнее, чем в других, и он лепит из себя какой-то не то баркас, не то шаланду. Развернули в ту сторону прожектор – стало ещё хуже, убрали прожектор.


- Дай ракету!

- А кончились красные.

- Ты серьёзно? Ну всё тогда, отбой войне и стоп служить Отчизне! А зелёную дать тебе что, тонкое чувство прекрасного не позволяет?

- Ну… это… МППСС же…

- Дай зелёную ракету, немедленно! МППСС ему, гляди ты, а! Я сейчас – твой МППСС! Я!


Зелёная ракета глухо хлопает и шипя летит по пологой дуге – в хорошую видимость ночью светит она далеко и ярко, а сейчас едва освещает пару метров вокруг себя, но маленький рыболовный траулер угадывается отчётливее.


- Рыбак, - резюмирует старпом.


Траулер просто стоит без огней и хода. Как мёртвый.


- Не ржавый какой-то, наш ли? – сомневается минёр.


Почти уже без хода, лодка медленно пододвигается левым бортом к судёнышку длиной метров тридцать. Старпом хватается за рычаг «Тифона», и тот с готовностью орёт во всё своё тифонье горло.


- Бляааа! – орёт рулевой, у которого чуть не сдувает шапку. - Предупреждать же надо!


И убирается на своё место, захлопывая форточку. Его, естественно, никто не слышит.


Из рубки рыбака выскакивает мужик, почти такой же, как в рекламе леденцов «Фишермансфренд», только в вязанной шапочке вместо фуражки, и в руках у него не то багор, не то гарпун, не то черенок от лопаты.


- Бляаааа! – орёт рыбак, вращая глазами- Какова хуя!


Он смотрит вперёд: чёрный резиновый борт, выше его судна, теряется в тумане. Он смотрит назад: чёрный резиновый борт, выше его судна, теряется в тумане. Он смотрит вверх: примерно на высоте его квартиры (а живёт он на четвёртом этаже пятиэтажного дома) светит прожектор и оттуда ему весело кричат:


- Ты с гарпуном, что ли? Планируешь акт нападения на военный корабль?

- Вы кто, нахуй, вообще?

- Инопланетяне, ёпта, повезло тебе, мужик, - собирайся! С нами полетишь!

- Да нахуй так пугать-то, а! Я, блядь, чуть не обосрался! Чего вы ревёте-то как потерпевшие!

- Да проверяем, есть ли кто живой! А то, мало ли, нашли шлюпку в море, а она – ничья!

- Сами вы шлюпка! Поняли? Не, серьёзно, а вы кто вообще?

- Ну подводная лодка же, ну что ты –слепой?

- Подводная лодка? – рыбак вертит головой. - Да что вы пиздите? Подводные лодки вот такие (рыбак разводит в сторону руки), что я не знаю, что ли? А это что за хуйня? (тычет багром вперёд, назад и вверх).

- Да тебе не угодишь, капризулька! Инопланетяне – не веришь, подводная лодка – не веришь! А чего ты стоишь тут, как Летучий Голландец, без огней и хода?

- А куда мне тут идти и кому тут светить?

- Ну нам вот, видишь?

- Да не должно тут никого быть, я смотрел сводки перед выходом!

- И чего там было в сводках?

- Ну что нет тут никого!

- А почему?

- Ну… военные район закрыли опять!

- Воооот, видишь как оно, оказывается! Военные район закрыли просто так ты себе думал, да?

- Ну это же военные, слушайте, вечно они! Сколько раз ходил по закрытым районам, и всегда пусто!

- А сейчас, видал, как густо!

- Дык а вы тут что делаете?

- Родину охраняем, понятное дело!

- От кого? Это же Мотовский залив!

- Хуётовский залив! Вон Цыпнаволок на траверзе, - Баренцево море уже, считай!

- Ну дык и что? Оно же тоже тут наше!

- То есть, ты, наплевав на запрет военных заходить в район, попёрся сюда, а враги, они дисциплинированнее тебя, ты считаешь: нельзя, так нельзя, думают они и не плывут туда, куда запрещено? Ну да, в принципе, я с тобой согласен! Таких распиздяев, как вы, - поискать ещё!

- Да при чём тут… ааааа! – Рыбак кинул куда-то свою палку, достал трубку и закурил.


Рыбацкое судёнышко давно уже тукнулось бортом о борт лодки и они стояли (скорее висели) бок о бок в тумане, как слон с маленькой Моськой, которые помирились и решили дружить. Боцманская команда в жилетах, страховочных поясах и с бросательными концами (на всякий случай) толпилась под мостиком и дружно курила, вопросов не задавали - раз вызвали, значит надо. На рыбаке то там, то сям вдоль борта показались тоже какие-то больше похожие на пиратов, чем на моряков, люди и хлопали сонными глазами то на своего капитана, то на борт неизвестного морского чудища.


- Что рыба-то? – спрашивает старпом.

- А что рыба, - плавает где-то.

- У вас-то есть?

- Ай, да что там есть, пару тонн всего.

- Фига, пару тонн. Может это, в качестве контрибуции, мешочек какой подгоните?

- А чего вы нас, захватили, что ли?

- Ну можем, да, но проще пропустить этот акт и сразу перейти к контрибуции!

- Ой, да там, слушай, треска одна да пикша!

- Да ты видел, сколько та треска в магазине стоит?

- Дурак ты, - я на неё смотреть уже не могу, ещё в магазин за ней ходить!

- Ну дык что?

- Ну дык давайте мешок, что…

- Боцман, - спрашивает старпом вниз, - мешок дуковский есть с собой?

- Конечно, мы всегда, когда нас будят ночью и вызывают наверх без объяснения причин, берём с собой дуковские мешки. Обязательно.

- Ну так сбегайте быстро. Два возьмите, на всякий случай!


Старпом что-то шепчет минёру, и тот тоже спускается вниз. Наверх поднимается командир.


- О, не спится, тащ командир?

- Да что тут суета какая-то происходит, тем прибыть, тем убыть, то плывём, то стоим, уснёшь тут!

Командир свешивается вниз рядом со старпомом.

- О, так мы добычу захватили? Грабим уже?

- Так это наши рыбаки, тащ командир!

- Которые дерзко нарушают запрет на посещение района? – кричит командир вниз.

- Да вот рыба забывает у вас спрашивать про запреты районов! – не менее дерзко отвечают снизу.

- А могла бы!

- Ага! А ты кто такой?

- А я командир подводной лодки!

- А до того кто был?

- Старпом! Он и сейчас тут. А ты?

- А я – капитан рыболовного траулера!

- Тоже ничего! А принцессы-то у вас есть на борту?

- Какие принцессы?

- Желательно, прекрасные!

- А скока хошь! У нас в кого ни плюнь, - всё прекрасная принцессы! Особенно, как рыбу надо тралить или порядок наводить!


Боцманская команда внизу уже наладила верёвочную грузовую переправу, и сначала на траулер пошли мешки, а потом аккуратно укутанная трёхлитровая банка. Банку передали капитану.


- А это что? – показал он наверх банку. - То, что я думаю?

- Нет, это святая вода из колодца Марии! Прямо из Назарета!

- Так я и думал!

- За рулём не пить! – предупредил командир.

- Ну что вы, что вы! Только попробуем! А пить – нет, не будем!


Два мешка рыбы перекочевали на лодку, следом прибрали концы.


- Ну отчаливай, потихоньку! – махнул командир рукой. -Только в корму мне не иди – в винты засосёт ещё! Серёга, давай, трогай потихоньку.

- Центральный, мостику!

- Есть центральный!

- Левая вперёд двадцать, правая вперёд десять!

- Есть левая вперёд двадцать, правая вперёд десять! Работают левая вперёд двадцать, правая вперёд десять! Прошу разрешения третьей боевой смене завтракать!

- Завтрак третьей боевой смене разрешаю! Обе вперёд двадцать!


Коротко рявкнув на прощание рыбаку «Тифоном» (рыбак пискнул в ответ какой-то своей сиренкой), лодка, медленно набирая ход, двинулась дальше в туман – занимать следующий свой полигон.


- А я думал, скучно будет, - уселся на мостике старпом. - А ты гляди, уже и вахта к концу подошла незаметно. Да, минёр?

- И не впустую! Ухи теперь хоть свеженькой навернём на обед!

- А с чего ты взял, что это на всех? Может это я для нас с командиром по мешку выпросил, а?

- Ага. Не верю, как говаривал, бывало, один мой старый знакомый!

- А вы знакомы со Станиславским?

- Наполовину.

- Это как?

- Ну я с ним – да, а он со мной –нет.

- Боцман, ты опять куришь, что ли? Сколько можно уже травить мой молодой организм пассивным курением? А? Молчишь? А где бутерброд, который ты от командира нам нёс, кстати? Сожрал уже?

- Не, забыл про него и не вам, а минёру. Где он, блин, а вот - помялся немного.


Снизу высунулась на мостик рука, в которой было что-то бесформенное в пакете:


- Держите там!

- С колбасой был, - минёр вертит комок в руках, - и сыр вон… по пакету размазан.

- Дай сюда, - старпом развернул пакет и выбросил его содержимое за борт, - тебе, владыка морей Посейдон, приношу я эту жертву! (пакетик убрал в карман).


- Вот у Посейдона-то радости сейчас будет! Такой лакомый кусочек: и спиртовой батон тебе, и плавленый сыр из банки со штампом семьдесят второго года, и колбаса «Друг человека»! Представляю, какой там пир сейчас закатят на дне морском!

- А я не про бутерброд, может, а про тебя. Бутерброд - так, прикормка, а сейчас мы с боцманом тебя за борт выкинем.

- Мостик, штурману!

- Есть штурман!

- Для своевременного занятия полигона, рекомендую курс триста десять и скорость двенадцать узлов.

- Курс триста десять утверждаю, скорость двенадцать отставить, считай на восемь, пока туман не растает!

- А что там с туманом?

- Клубится уже – сейчас осядет.


А туман и правда уже начал оседать. Похандрив, природа, видимо, подумала: ну и ладно, ну и пусть дальше не ждут от меня милостей, а берут их собственными руками и, начав выкатывать на горизонте солнышко, уже расцвечивала туман поверху заревом, собирала его в тугие комки и топила в море. День обещал быть погожим.

В тумане I legal alien, Акулы из стали, Юмор, Длиннопост, Мат, Копипаста
Показать полностью 1
5

Шинель

8-10 минут

- Знаешь, вот не надо вот этого вот, не - начинай даже! Сам завёл этот разговор, так теперь будь уж так добр, а то что ты, как баба, да простят меня бабы, сливаешься! Я тебя не трогал: шёл себе и шёл…куда-то, а ты, раз прицепился ко мне, так имей уже терпение и дослушать, а, иначе, зачем тогда было спрашивать? Не, ну зачем, ответь? Из вежливости? А выходит теперь, что хамство какое-то, да. На чём я там остановился, не напомнишь? А, точно! На несправедливости. Я же не потому, что просто копытами искры секу, я же по делу, понимаешь? Я, в отличии от, не случайный же на флоте человек, - я карьеру инженера на заводе, как его там, не помню, который выпускает, как их там, не помню, которые по рельсам ещё, ну… а, - вагоны же,тьфу ты, - отринул на корню! С батей, знаешь, спорили: иди, говорит, в техникум, я тебя к себе мастером, и сразу на заочку, а потом на моё место пойдёшь и всё, считай, жизнь в кармане у тебя! А я же с детства, с детства самого – вот таким вот ещё был, сопли рукавами вытирал, а уже чувствовал, что не моё это, - ну не моё и всё тут! Романтики хотелось, понимаешь, романтики, вот этого вот всего: чёрного с золотым, белых перчаток, брызг солёных, ветров, женщин! Не, ну женщин не с самого детства хотелось, а потом уже, короче ты меня понимаешь. Да, согласен – надо было в минёры идти, а не в электрики, тут я промахнулся мальца и брызги есть, но не те, не те – электролит не в счёт, - само-собой, кто же о брызгах электролита мечтает, да? Ну так и я о чём! Но всё равно, знаешь, надо же кому-то и это! Ну не могут же все быть минёрами – сам посуди, приходишь на корабль, а там одни минёры! И что? И всё: пьянство, разврат и картёжные игры в избытке, а вот в море, чтоб выйти, так это разве что под вёслами, а тут мы, - электрики! На нас же всё и держится, чего тут, правильно? Чуть что – все к нам же! И я, знаешь, на хорошем счету был – карьеру планировал уже, думал инженером в автономку схожу и командиром группы сделают, ну ладно, вакансии нет, схожу ещё в одну: тогда-то уж точно! А тут, перед самой, считай автономкой, присылают этих двух лейтенантов: один пьяница, а второй пьяница и, блядь, после автономки начинаются подвижки и одного, вот этого, который пьяница, назначают командиром группы вместо меня! Нет, ну где это видано? Ты возмущён? Вот и я тогда, знаешь, вспылил прямо, как есть психанул, хоть на меня это совсем не похоже, но прямо вот не выдержал. Рапорт даже написал, да.Разберитесь, мол, что это за кумовство такое, заместо справедливого распределения благ. И ответили мне знаешь что? Вот смеяться сейчас будешь, я тебе гарантирую: ты, говорят, на своём месте инженера больно уж хорош, а до командира надо бы тебе ещё подрасти над собой, а то у тебя, то турбогенераторы падают, то срач в отсеке и сифилис в трюме. Нет, ты слышал, да – турбогенераторы падают! А у кого не падают?! Нет, ты мне скажи – у кого не падают? Нет скажи! А я тебе сам скажу – кто не поднимает у того и не падают! Ну упал раз, ну так чтобля? Ладно, три раза, случаются и такие случайности, да, ну так что теперь? Сифилис в трюме, не ну ты слышал! А в седьмом трюм вы видели? Был ты в трюме седьмого у нас? Ну. Видел же что там твориться! Потом, конечно, успокоился я, взял себя в руки. Остыл. Отношения похолодели, само-собой, пришлось подогревать и сейчас вот тоже, видишь, подогреваем, ну нормально уже всё. Ладно, куда я тороплюсь, правильно? Подожду. Просто комбатом не сделают из инженеров, конечно, а я и намного выше мечу. Нет, ну а что? Тринадцать морей омывают Россию – ты знал? А вот. И что – места мне там нигде не найдётся? Найдётся ещё как! А в групманы хотелось, да. Оклад там побольше, но не принципиально, не то, чтобы прямо совсем. Можно жену же на работу отправить, для наполнения семейного бюджета, а то чего она? Пусть из декретного только выйдет. Хотя она тоже начинает: давай может второго сразу? Да подожди, говорю, давай этого хоть в садик отдадим! Я-то детей люблю, да, особенно сам процесс, но на службе, бывает, умотаешься в ноль, домой приползёшь, а тебе: «Сходи с Ванечкой погулять», блин, Лена, а ты что весь день делала, а? Ну убралась, ну наготовила, постирала и в магазин сходила, это понятно, а делала-то что, а? А тут двое. И оба маленькие. Это же…не, говорю, давай пока того…предохраняться, как мы их с тобой, двоих-то? Маленьких…да. Обиделась. Ну ладно, понятно, что ей ещё делать – заняться-то нечем, вот сидит и обижается. Не понимает. Никто почти меня не понимает…ты вот только, да, хоть вот поговорю тут. Выговорюсь. Легче, глядишь и станет, а и нет, так и что с того – что нам, привыкать, правильно? Что мы, лёгких путей когда искали? Ты-то искал, небось, признавайся? Да ладно, чего там, говори уж как есть – я же тебе, видишь, как на духу всё выкладываю. А я-то вот – нет. Где трудно – там и я. Сразу и без предварительных ласк. Надо концы тягать? Говно вопрос! Солярку грузить – вообще, что чаю стакан хлопнуть! И ездят все, понимаешь? Пользуются. Ну пусть, что мне, зато уважают! Не, ну что ты головой машешь – точно тебе говорю: уважают! А карьера что – карьера подождёт: куда мне спешить? Я ещё бурки за икону не скоро собираюсь закидывать: мне цыганка нагадала девяносто шесть лет и даже денег не взяла, так что, выходит, от души и подожду, ладно, не скисну…и второго рожу и третьего глядишь! А там как пойдёт! У Антоныча вон четверо, а посмотри на него: цветёт и пахнет, да? Ну так и я о чём. А может и правда – второго? Не знаю, не знаю, ты вот меня не уговаривай – вам, со стороны, чего? А это ответственность же! И на меня, в основном… тут думать надо, хотя вот Ванечка, знаешь, когда ручками вот так вот делает и улыбааается, так прямо хорошо на душе становится – у тебя дети-то есть? Надо, чтоб были! Дети – это цветы, понимаешь, кто, не помню, из классиков сказал, но был прав. Всё с ними по-другому, я тебе говорю! И котлеты вкуснее и жена…блин, день рождения же у неё скоро, это же надо подарок какой придумать, а что тут придумаешь – Военторг и Хозтовары. В прошлом году сковородку ей подарил – хорошую, дорогую: обиделась, хотя старалась виду не показать, но я-то вижу, что, не первый день, знаешь. Нет, ну а что ей – мотоцикл подарить? Да сдался он ей – она и водить-то не умеет…да и я не умею и на кой нам тогда этот мотоцикл? И что вот? Ей-то хорошо – пену для бритья в пакетик завернула и вот тебе, Васечка, от всей души. Может тоже, слушай, шампунь ей какой купить или тушь? А ты в тушах не разбираешься? Нет? Ну и я ни в зуб ногой…надо будет посоветоваться с кем, а мысль-то хорошую ты мне подсказал! Не зря говорят, что две головы лучше, чем одна! А ты сам-то где служишь, что-то я у нас в дивизии не видел тебя? В одиннадцатой, что ли?

- Вася, - из кухни выглянул механик, - а где наши сигареты?
- Сигареты?
- Ну да.
- Какие, простите, сигареты?
- Те самые, за которыми мы тебя и посылали сигареты.Наши, я же сказал.
- Так а я не курю ведь!
- Так поэтому тебя и послали, что не куришь. Ну и?
- Ну… и..?
- Ну и где они?
- Кто они? А! Вы про сигареты?
- Угу. Нам на подъём флага выходить уже скоро, а уши-то пухнут.
- Да я тут, того, - Вася повернулся к вешалке и заморгал, - ну…как бы это сказать…
- С шинелью моей сорок пять минут разговариваешь. Так это как бы и сказать, Вася. Я уже даже начал было ревновать от того, как ты её за пуговицы трогаешь, но потом думаю, ладно, что мы из-за шинели какой-то будем тут, да?
- Э….да… как…с шинелью…
- Да я никому не скажу, не ссы. Хотя, кого я обманываю, - все и так видели (механик кивнул в сторону кухни). По очереди выглядывали. Хафизыч, говорят, ты смотри, а то уболтает сейчас её, шинелку твою, будешь потом локти кусать, как уведёт.
- Уффф…надо же…
- Да, Вася, - алкоголь пить, это тебе не в космос летать – тут осторожность нужна. Так сходишь?
- Да, схожу, сейчас. А куда сходить-то?
- За сигаретами нам, Вася, всё ещё туда.
- А, ну да, точно! Я быстро! Цвайминутен!
- Ага, ага. Ты только это…не разговаривай ни с кем по дороге, я тебя как старший товарищ прошу. И ни с чем тоже.
- Да я уж того…наговорился. Я мигом! – крикнул Вася уже с лестницы.

А механик вернулся к нам на кухню и спросил:
- Ну так что: продолжим терпеть или ещё кого пошлём?
- А Вася?
- А Вася, поверьте моему опыту, сегодня уже не вернётся.

Шинель I legal alien, Акулы из стали, Юмор, Текст, Копипаста, Мат, Длиннопост
Показать полностью 1
11

Норд, норд и немного вест. Часть 9. Конец

«Здравствуй, мама! Не помню, когда писал тебе последнее письмо и, возможно, писал его давно (по твоим меркам), так что спешу исправиться и сообщить мои новости.

Прошу, не обижайся, если тебе кажется, что я к тебе несколько невнимателен: это не таки только хлопоты по быту и устройству на службу могли задержать это моё письмо, но никак не равнодушное отношение! Договорились? Вот и замечательно!

Сейчас здесь всё не так, как ты помнишь, и, возможно, ты удивишься, но у меня такое ощущение, что всё медленно, но уверенно разваливается. Что отнюдь не означает изменения моего отношения к выбранной профессии, а лишь констатация фактов.

Деньги, выданные мне по окончании училища, быстро закончились: плата за гостиницу съела их буквально за неделю. Ты не поверишь, но цены в здешней ночлежке (а назвать её иначе не поворачивается язык) чуть ли не выше, чем в нашем «Метрополе», и я уже жалею, что не взял тех, что вы предлагали, но теперь это не важно, не волнуйся, а дочитай это письмо до конца.

Экипажи боевых кораблей почти все в отпуске (что не удивительно — лето же), и нас распределили пока только по дивизиям и прикомандировали в экипажи отстоя, чтоб мы набирались ума-разума (по официальной версии), а на самом деле для того, чтоб было кому нести береговые наряды. Те моряки, которые служат пусть и в отстойных, но не так давно боевых экипажах — жуть, как эти наряды презирают.А нам, молодым лейтенантам, не привыкать — это те же караулы,с небольшой лишь спецификой. А, про гостиницу я же забыл тебе дорассказать. Но ты не обращай внимания — столько новостей, что я буду путаться в них! Значит, сначала про жильё.

Мои бывалые товарищи, которых я здесь приобрёл немало, рассказали, что квартиры нынче не выдают почти совсем: люди отсюда уезжают, но не выписываются, чтоб не терять северных пенсий. Поэтому по-ступить меня научили так: ищешь себе подходящую квартиру, в которой никто давно не живёт, выбиваешь дверь, врезаешь свой замоки заселяешься. Звучит дико, я понимаю, но мы с моей половинкой (она, кстати, прямо сейчас шлёт тебе привет) поступили именно так и живём отныне в двухкомнатной квартире, дверь в которую нам помогал ломать наш нынешний сосед, как оказалось потом, начальник штаба соседней дивизии, но кто бы мог подумать на него такое, когда он в трениках и футболке вынес нам лом?! А на службе завтра обещают выдать паёк, так что вопрос с деньгами, считай, что и снят совсем: кроме как на еду тратить их здесь всё равно не на что (но ты и сама должна это помнить).

Тут всё для меня удивительно, хоть я и готовился к этому заранее. Удивительно, например, что мне, лейтенанту, не надо отдавать честь ни капитанам третьего, ни даже первогорангов — от меня шарахались, как от чумного, когда я делал это вначале, а потом я понял, что здесь их тьма и отношение их к формальностям настолько условное (уж прости за тавтологию), что сколько ни слушай об этом от преподавателей, а всё одно — не поверишь! Мне удивителен полярный день, хоть я его и помню с детства, но потом проживание и учёба в Питере, очевидно, стёрли у меня из памяти ощущения и оставили только сухие факты, и теперь, хоть я и бодрюсь перед женой тем, что я (почти что) местный житель, но самому так удивительно, когда солнцев час ночи светит в твоё окно! Как мы спали-то тогда, не напомнишь? Шучу, я помню, что вначале вы клали меня спать за шкафом, а потом, в другой квартире, моё окно завешивалось си-ним матросским одеяломс чёрными полосками внизу (у нас в училище были такие же и это так удивительно, если подумать, что за столько десятилетий никто не удосужился поменять его цвет и материал, из которого его делают, и оно по-прежнему плохо греет, но хорошо впитывает пыль).

Меня удивляли (поначалу) простецкие отношения ко мне старших: ни мой диплом красного цвета, ни мои достижения в прежней (дофлотской) жизни не имеют для них совсем никакого значения. За мной наблюдают (хоть и не показывают этого явно) и составляют собственное мнение обо мне, основываясь только на своём личном опыте и ощущениях, и это удивительно, но я отлично вписываюсь и, пока, во всяком случае, чувствую здесь себя вполне на своём месте! Только вот над тем, как я называю эти места, все смеются: помнишь, тогда ещё, все говорили «Север» или «Севера» ты всегда говорила «Норд, норд и немного вест» — помнишь же? Название это, как оказалось, прицепилось и ко мне, и я сейчас так же говорю и всех это потешает. А откуда ты его взяла, название это, помнишь?

Здесь вообще все очень любят потешаться — жизнь однообразна, тяжела и от скуки можно было бы свихнуться, но люди же сами кузнецы своего сумасшествия, правильно? Вот и они тут развлекаются, как могут: над нами, молодыми лейтенантами (а именно так нас и зовут: не офицерами, а лейтенантами) особенно любят издеваться и, прямо удивительно, что не встречали нас здесь красной ковровой дорожкой, — так мы им оживляем жизнь! Но смеются не обидно и, мало того, тебе над ними смеяться тоже можно:я не сразу, но понял это и теперь (у меня же язык без костей, ты знаешь) почти уже приобрёл тут славу экипажного балагура, но в этом экипаже оставаться я не хочу.

Чувствую, не избежать нам разговора и об оплате и ты всё равно об этом спросишь (и я уже вижу, где я дал для этого повод, но переписывать набело не стану — столько уж накатал, что жуть,а не письмо выходит!), так что опишу, то, что здесь происходит сейчас. Денег вовремя не дают совсем и, бывает, что задерживают на месяц, а то и два, но отступать я не намерен, хотя лазейки для этого есть: ну не для этого же я выбирал эту профессию и этот путь вообще, ты же меня понимаешь?

Ходим тут в грибы, кстати, и я вспомнил этот азарт, когда в детстве мог один набрать целое ведро и это было немудрено от их количества в сопках. Так вот: в этом плане тут ничего не изменилось: грибов — море! Черники тоже, но оказалось, что кавк детстве мне было нудно её собирать, таки сейчас — никакого азарта!

Хочется в море. Пока только рассказами о нём я и питаюсь, а всё-таки интересно — как я смогу. Интересно, понимаешь? Даже дух захватывает, хотя я об этом никому не говорю — подумают ещё, что я служака какой, а мне это не важно: мне важно почувствовать, как папа мой себя чувствовал, понимаешь?Я именно поэтому прошусь на самую ходовую лодку в дивизии, на «Курск» и на самый боевой экипаж. Ну что я, зачем сюда приехал: штаны на базе просиживать? Ты же меня понимаешь, мама?

Как там мой братишка Славик? Передай ему от меня щелбан (только не сильный) и скажи, что я очень по нему скучаю, но дневник всё равно проверю, как приеду в отпуск! Пусть учится хорошо — дураки нигде не нужны, тут вы с папой были правы!

Как там папа Миша? Всё ворчит на то, что я отказался остаться на кафедре и уехал на флот? А сам-то помнит, как долго его с флота тянули на штабную работу? То-то же! А я — помню! Ему от меня тоже большой привет и, скажу сейчас,а то потом забуду или не придётся к слову, что, если бы не он и не папа Слава, то чёрт его знает, кем бы я стал в итоге и как бы с этим жил, а теперь я дышу полной грудью и прямо доволен! Сам удивляюсь иногда, но доволен и спасибо им обоим, что помогли мне выбрать этот именно путь, и я их не подведу! Откуда знаю? Да ниоткуда, но прямо уверен в этом!

Как бабушка? Поправилась ли она после операции? Передай ей от меня, что пусть не вздумает больше болеть, а то приеду и всыплю ей по первое число! Вот увидит!

А Петровича навещаете? Передайте ему ещё раз, пусть не выдумывает с этой своей коммуналкой и не сторожит её для меня — пусть продаёт и перебирается к вам: вместе-то веселее, правда? А то и вам мотаться и переживать за него и ему одному тяжело, — сколько там ему, за восемьдесят же уже? Вот же, ты посмотри, старик, а такой упрямый, как ребёнок!

Очень по вам скучаю, всех крепко обнимаю и целую (Славке — ещё щелбан), жду от вас писем и прошу не обижаться, что редко пишу: я, понимаете ли, родину тут защищаю, хоть пока и на берегу!


С любовью, ваш сын Егор».

Показать полностью
8

Норд, норд и немного вест. Часть 8

***

На другой день точно было уже пора уходить — поводов оставаться не было, ночное объяснение с Машей ситуацию не прояснило, и тем более после него нужно было оставить Машу в покое, а не мозолить глаза. Вот бы повод какой найти, такой, чтоб железный, но, как назло, в голову ничего не шло и от судьбы подарков Миша не ждал. А она возьми, да и подсоби ему: к обеду в доме отключили горячую воду.

— Фашисты! — кричал в окно Петрович чумазым работникам, толкущимся во дворе. — Что вы творите там?

— Ремонт, отец! Скоро и холодную отключим!

— На сколько?

— Холодную на пару часов, но каждый день, а горячую недели на две!

— Слыхали? — возмущался Петрович домашним. — Две недели! Две! Недели! А ты чего улыбаешься? Вот чего ты улыбаешься, а, Миша?

— А поехали к нам. Чего тут: квартира у нас большая, мама будет только рада, — гости у нас редко бывают, а тут — ты, Маша, вёдрами воды себе не наносишься.

— Даже не знаю, удобно ли это…

— Я точно не поеду, мне вода не нужна, а сторожить квартиру надо, мало ли тут что. А вы да, пакуйте вещички и двигайте, я отдохну хоть тут от вас, как барин, один в целой квартире поживу! Давай, давай, Машенция, не жмись: дают — бери, а бьют — беги.

Егорка был решительно за, и Маша, немного помявшись, согласилась, что да — вариант для них наиболее подходящий, но, если там неудобно будет, или что, то Миша им должен сразу же сказать и они немедленно съедут.

— Непременно, — пообещал Миша и на радостях, хлопнул Петровича по плечу.

Петрович крякнул и сказал спасибо, что Миша хоть не полез целоваться. Вещи (только самое необходимое) собрали быстро и, взяв такси, поехали.

На улице погода была сырая и мрачная: только что прошёл крупный дождь. Маша, сидя на заднем сидении, смотрела в боковое стекло, на котором висели жирные, пузатые капли, и её забавляло смотреть на город и на людей сквозь эти капли — как текли их контуры в каплях, как зыбко и нечётко дрожали они в водяном мареве и даже не подозревали об этом.

— Да не может быть! — всплеснула руками Вилена Тимофеевна, — Ты соизволил вспомнить про мать! Да ещё с гостями! Радость-то какая, уж не позвать ли цыган?

Наличие у гостей большого (по сравнению с необходимым для простого визита) количества вещей, если и удивило её, то виду она не подавала: воспитание не рубаха, — его под ремень не засунешь. Когда Миша наконец спохватился и объяснил маме и про воду, и про недавнюю Машину операцию, то решение привезти их к ним она похвалила, хотя призналась, что не ожидала от него такой сообразительности, и как всё-таки отрадно осознавать, что усилия по воспитанию ребёнка хоть и упали глубоко, но теперь дали всходы. Жаль, что вот прыти ему не хватило привезти Егорку сюда сразу, после того, как Машу положили в больницу. И если бы он сделал так, то Егорка сейчас не был так худ, и она, да, видит, что он подрос, но не надо ей рассказывать, что он не выглядит худее, чем принято для детей его возраста.

Поселили Машу с Егоркой в первую налево от входа комнату, бывшую раньше кабинетом-гостевой, но Егорке комната показалась скучной (кого в детстве привлекают кожаные диваны и кресла размером с небольшую комнатку в комуналке?) и он сразу же побежал в Мишину, которую назвал «своей».

— О, мама, смотри, что я нашёл у Миши на столе! — вернулся он оттуда через минуту и показал их фотографию, ту, которую она дарила Славе, вставленную в тонкую серебряную рамку под стекло.

— Боже, — всплеснула руками Вилена Тимофеевна, — святая непосредственность! Вмиг смутил двух взрослых людей, ты посмотри на него! Маша, вы пока отдыхайте, а мы с моим оболтусом займёмся обедом: мать зачем предупреждать, что будут гости, правильно? Пусть сухари на стол накрывает.

— Да мы не голодны, Вилена Тимофеевна, и он не мог вас предупредить, мы так спонтанно собрались!

— Не голодны, так проголодаетесь. А вот про спонтанно ты зря сказала, — Вилена Тимофеевна сняла очки и посмотрела на сына, — я уже было понадеялась, что в его жизни хоть что-то происходит так, как задумано, а не как ветром надует.

— Он наверняка это задумывал! Не удивлюсь, что именно он и рабочих подговорил!

— Защищаешь его? Ну, ну. Ну, ну.

Мише было весело от всего того, что происходило сейчас в их таком ухоженном, красивом, но давно уже скучном доме. Он соскучился по маме и рад был, что она его ругает и показывает строгость, хотя отношения их давно уже строгости не предполагают, и он понимал, что мама играет на Машу, а Маша защищает его, включаясь в эту игру, и это тоже радовало. Да вообще радовало всё, даже то, что за окном опять забарабанил дождь и потемнело.

На обед решили не мудрствовать и накрутить голубцов, и Маше быстро стало скучно отдыхать. Она посидела немного с Егоркой и поглядела, как тот водит флотилии моделей корабликов по огромной карте, которую Миша постелил на пол, а на замечание Маши, что с модельками надо аккуратнее, чтоб не повредить, только махнул рукой, разложила вещи и пошла на кухню помогать. Вилена Тимофеевна, заручившись поддерж-кой Миши, напрочь ей в этом отказала, и Маша сидела, сложив руки и просто смотрела, как Миша крутит фарш, а Вилена Тимофеевна разделывает кочан капусты и варит рис. Миша с фаршем разошёлся и на удивлённый вопрос мамы, когда придут остальные пять человек гостей, ответил, что подумаешь, наготовим впрок, но Вилена Тимофеевна голубцы, заготовленные впрок (как и замороженный фарш), не признавала и сказала на это, что Миша сам напросился и придётся тогда налепить пельменей, заодно и будет чем вечером заняться. Позже Машу пожалели и, так уж и быть, разрешили ей тоже скручивать голубцы, но потом оказалось, что скручивает она их не так и пришлось сначала учить её как скручивают их в Ленинграде (то есть так, как положено в приличном обществе), но всё это проходило так весело и так уютно, тепло и по-домашнему, что Маше снова захотелось плакать.

Когда уже голубцы тушились, проверили что там ещё есть из того, что к ним полагается и, оказалось, что чёрный перец не подвёл, а вот сметана подкисла.

За окном лило и лило.

— Как я это люблю, когда есть место для подвига!

— Ну, если хочешь, мой нежный морской волчок, то твоя старенькая и больная мама может сходить.

— Конечно же хочу, мама и, если бы не гости, то непременно бы воспользовался твоим предложением! Где там моя плащ-палатка? Будьте добры, маман, напомните, где вы её от меня прячете!

Едва Миша выскочил из квартиры, Вилена Тимофеевна подошла к окну в обеденной зале (так она называла комнату с камином) и прижалась лбом к стеклу, ожидая, когда он выйдет из парадной. Маша подошла и встала рядом за компанию.

— Вот он, — увидела Мишин силуэт Вилена Тимофеевна, — бежит, мой орёл! А как бежит-то, да? Как бежит!

— Он мне вчера предложение сделал, — неожиданно сказала Маша и тут же прикусила губу, пожалев, что сказала это.

— Какое? — уточнила Вилена Тимофеевна. — То самое, о котором я думаю?

— Не важно, я так, не подумав, сказала, давайте не будем об этом?

— Давайте не будем.

Показалось Маше или голос Вилены Тимофеевны стал заметно холоднее? Мысль эта не давала Маше покоя, и она исподтишка следила за Мишиной мамой: когда они ели голубцы, обильно поливая их сметаной и посыпая чёрным перцем из маленькой стальной мельнички, когда лепили потом все вместе пельмени, и Егорка от старания высовывал язык, но пельмени у него выходили всё равно кособоконькие, но все хвалили его и поощряли за такие старания, и потом, когда все пили чай у камина. Но ничего необычного не заметила: Вилена Тимофеевна так же явно рада была их присутствию в доме, а если и испытывала какие-то неудобства от тех Машиных слов, то старательно это скрывала.

И Маша через два-три дня совсем уже и забыла об этом и не вспомнила бы вовсе, если бы однажды, заглянув в кухню, не увидела, как Миша с мамой о чём-то оживлённо спорят вполголоса. Слов было не разобрать, но Вилена Тимофеевна повернулась к ней на мгновение и во взгляде её были какие-то злость и отчаяние и ещё что-то, чего Маша уже не разобрала, но сразу вспомнила те свои слова и, немедленно развернувшись, бросилась собирать вещи. «Мы здесь чужие, — лихорадочно думала она, — мы здесь совсем не нужны и нас терпят только из вежливости!».

— Маша? — вошла Вилена Тимофеевна. — А ты что делаешь?

— Собираюсь. Нам пора, я понимаю, мы уже злоупотребляем вашим гостеприимством и… ну вот всё остальное тоже.

— Что остальное?

— То, о чём я вам сказала, сами знаете, я вас понимаю, да…

— Так. Стоп. Маша, я не буду тебя отговаривать или уговаривать, но, прошу тебя, оставь свои вещи, при-сядь вот сюда, на диван и дай мне пятнадцать минут, хорошо? А потом делай всё, что тебе кажется правильным. Договорились? Вот и чудненько, садись — я сейчас вернусь.

Вернулась она минут через семь и несла на подносе две чашки.

— Подвинь-ка вон тот столик к дивану. Вот так, да. Давай чаю выпьем и потом собирайся.

— Он пахнет… алкоголем.

— Было бы удивительно, если бы не пах — я по рюмке коньяка в чашки влила.

С минуту или две посидели молча.

— Ну давай, Маша, рассказывай.

— Так а что рассказывать? И так же всё понятно, правда?

— Я так рада за тебя, что тебе всё понятно, но, Маша, давай по делу, без всех этих пустых слов, прошу тебя. Я филолог, я, знаешь, сколько пустых слов за всю свою жизнь наслушалась? Столько воды не выпила, сколько услышала. Пей чаёк-то, пей. И рассказывай.

— Я… честно, да? (Вилена Тимофеевна кивнула). Я как взгляд ваш увидела, так сразу всё и поняла. Я и раньше об этом думала, но так, знаете, не конкретно, а тут… я понимаю вас, знаете…

— Какой взгляд, Маша?

— Ну вот, когда вы с Мишей спорили и я вошла.

— Так, то есть обстоятельства ты правильно описываешь: мы спорили с Мишей. Что за взгляд ты увидела?

— Какой-то злой, холодный. Простите.

— Прощаю. А почему ты приняла его на свой счёт?

— А на чей же?

— Ну, если я спорила с Мишей и обернулась к тебе на миг, то почему выражение моего лица ты посчитала адресованным именно тебе?

— Я же чужая для вас, да ещё и Егорка у меня, он же не ваш внук… я не знаю…

— А я — знаю. Между нами сейчас давай, да? Я отчитывала Мишу за то, что он неожиданно сделался таким нерешительным. Я же вижу, что он к тебе неравнодушен, но ведёт себя, как чурбан неотёсанный, он же дотронуться до тебя боится, будто ты из дутого стекла сделана, не ухаживает никак, ведёт себя, как брат, вот братом и останется, — видала я такое и не раз, что я и пыталась ему втемяшить. А что Егорка не мой внук, так что с того?

— Ну… как…

— Ну так. Вот жили бы вы с Мишей, допустим, так почём мне знать, что ваш ребёнок — мой внук? Нет, ну ты не красней, раз мы откровенничаем и я тут в роли Мегеры, так давай уж до конца, чтоб все точки над «ё» расставить сразу. А вдруг у вас там сосед красивый или у тебя дружок какой на стороне завёлся — ну вот почём мне знать? Думаешь, что это самое важное? Ну так заведёте ещё одного, двоих, троих, не заведёте ни одного, какая разница? Миша! (обернулась она в сторону кухни) А принеси нам ещё чаю, будь так любезен!

— А что у вас тут происходит? Всё нормально? — Миша принёс заварочный чайник и чайник с кипятком,

Маша сидела с красным лицом и прятала от него взгляд, мама его была подчёркнуто спокойна.

— Михаил, это наши женские разговоры, тебя они не касаются.

— Ой ли не касаются?

— Если и касаются, то участия твоего не требуют. А коньяк ты почему не захватил? Вот, Маша, в этом все мужчины: попроси их чаю подать, так только чай и принесут! Как с ними вот нам приходится страдать, да?

— Коньяк?! Ого, да у вас тут что-то важное?

— Отнюдь. Лечим нервы. Свободен, Михаил, отведи Егорку в парк, пока дождя нет, погоняйте там голубей по лужам. Нам тут долго ещё, да, Маша?

Маша кивнула. До начала разговора ситуация казалась ей противной, неприятной и глупой, но хотя бы ясной, а сейчас она стала просто глупой. И Маша совсем не понимала, к чему всё это приведёт: на сердце стало легче от того, что Мишина мама её не презирает (ей очень хотелось верить в её искренность), но что теперь делать и как ей правильно поступить? Нужно ли просить прощения? Нужно ли собираться и уезжать? Ну всё равно ведь придётся.

Говорили они ещё долго. Маша, неожиданно для себя, рассказывала Вилене Тимофеевне всё, что у неё было в душе, делилась всеми своими сомнениями и переживаниями. И рассказывая, понимала, что запутывается лишь сильнее, и времени, которое она просила у Миши на ответ, нужно ей намного больше.

Миша с Егоркой вернулись с прогулки чумазыми, но довольными, и весь разговор о любви, семье и долге, о жизненных трудностях и сложности принятия правильного решения и прочих высоких материях сразу перешёл к корабликам из коры, которые Егорка с Мишей пускали наперегонки по ручьям и лужам. Вот, смотрите, Миша даже сделал им паруса из листьев липы и каштана, видите, как красиво? Как настоящие, да? А видели бы вы, как они плавали по воде! Совсем как настоящие! Завтра пойдёте с нами пускать? Ну и что, что грязные и мокрые, подумаешь, зато как было весело!

— Вот так всегда, — шепнула Вилена Тимофеевна Маше на ухо, — всё заканчивается тем, что нам нужно стирать, сушить и отпаивать их горячим чаем, чтоб не заболели. Как они прошли естественный отбор — вот что для меня самая большая загадка природы!

Маша с Егоркой оставались у них ещё недолго: Машин больничный заканчивался (отпуск закончился давно уже) и пора было выходить на работу, а от них ближе было добираться и до детского сада, и до работы. Миша ходил грустный: его отпуск тоже подходил к концу и расставание неизбежно становилось всё ближе и ближе и чувствовалось, что вот-вот уже оно войдёт и скажет: «Ах, вот вы где! Я уже и замаялось вас искать!». Вилена Тимофеевна взяла с Маши слово, что они непременно станут её навещать, хотя бы раз в неделю или две, что бы там у них с Мишей не происходило дальше: «Я уже привязалась к вам, Маша, и я так устала терять близких, друзей и знакомых, что мне очень нужно держаться с вами рядом».

Петрович обрадовался возвращению домой Маши с Егоркой и даже не стал этого скрывать за вечным своим напускным недовольством всем вокруг. Миша бывал у них ежедневно, а перед отъездом принёс Маше огромный букет роз, взяв с неё обещание, что она будем ему писать и обо всём, без утайки; Егорке вручил настольную игру «Морской бой», чтоб он готовился стать моряком и не терял времени, а Петровичу выдал строгие указы и наставления, как нужно беречь Машу с Егоркой, пока его нет рядом. Ну и спортивный костюм — авансом за будущие услуги. На этом они и расстались, и провожать его на вокзал не ездили.

***

Конец лета и осень слились в одно непонятное время года, и о том, что началась осень, судить можно было только по тому, что с улиц исчезли лотки с мороженым и появились школьники с ранцами. Листья пожухли и облетели ещё в августе, и этого почти никто не заметил: всё произошло в два дня, и дворники, чертыхались, когда их никто не слышит, и едва справлялись с уборкой мокрой листвы, мягким ковром устлавшей тротуары, скверы, парки и дворы. Задули холодные ветра и все даже с некоторым нетерпением ждали зимы: может, повезёт и будут морозы, а, значит, наконец кончится дождь, который никому тут не мешает, но хочется же и разнообразия. Про лето, такое неожиданно яркое в этом году, но короткое, воспоминания быстро смывались дождём, и ленинградцы, рассказывая друг другу истории о вылазках на дачи, пикниках и даже о купании, сами сомневались с правдивости своих рассказов. Ещё чуть-чуть и начали бы полагать, что рассказывают просто свои сны: обычная история для человеческой памяти, хоть в Ленинграде, хоть в Антарктиде.

И хотя Маша этого не осознавала, но такая погода и общая обстановка меланхолии, сдобренной сплином и убаюканной однообразием, быстрее успокаивали её боль и переводили болезнь из стадии обострения в стадию хроническую, когда уже почти не болит или болит, но ты уже привык и не обращаешь на это внимания. Временами бывало грустно, иногда остро давило одиночество, особенно по ночам, когда не спалось, и много раз она благодарила судьбу за то, что та подарила ей Егорку, к которому только прижмёшься — всё почти: нет ни одиночества, ни страха, а только убаюкивающее тепло и тихое счастье. Она помнила те времена, когда была им беременна, и мать с отцом уговаривали сделать аборт, чтоб не позорить их и не позориться самой перед людьми, и теперь Маше становилось от этих воспоминаний чуть не страшнее, чем тогда — тогда страшила неизвестность и полная неопределённость будущего, а сейчас было страшно от того, что было бы, если бы она тогда поддалась на уговоры, и послушалась родителей, и поверила им, что мнение каких-то людей вокруг важнее, чем её собственная жизнь, её желания и стремления и, блин, да лучше вообще об этом не думать!

Миша писал часто — длительных выходов в море у них не было и письма приходили регулярно, — большие, обстоятельно рассказывающие обо всём: о погоде, о том, как проходит жизнь, часто с воспоминаниями о них и всегда интересные. Читала их Маша вслух, и Егорка, а иногда и Петрович, помогали ей писать ответы и переписка их становилась не личной, а общей, для всех, и это нравилось Маше, — что бы ни говорила Вилена Тимофеевна, но было хорошо от того, что Миша не давил, не торопил, не настаивал на своей любви и даже почти и не напоминал о ней, а, если и писал о своих чувствах, то очень осторожно, ограничиваясь общими словами: «скучаю», «жду встречи», «думаю о вас».

Маша с Егоркой, как и обещали, часто навещали Ми-шину маму, иногда оставались у неё ночевать и даже встречали вместе Новый год — Миша приехать не смог.

Как раз под Новый год они ушли в море и планировали вернуться до него, но сначала непогода, а потом, «раз уж непогода, то давайте отработаем ещё задачи», задержали их там надолго после.

Маша скучала по Мише и сразу после его отъезда, но просто скучала, не придавая тому значения и не роясь в причинах, а после того, как от него долго не было писем во время этой их задержки в море поняла, что уже не просто скучает, а волнуется и не находит себе места от мысли, что может потерять и его, а её в этот момент даже не будет рядом, и если кто ей и скажет, то только Вилена Тимофеевна — ведь сама Маша, по сути, никто для Миши в глазах посторонних людей, и прав не имеет не только на самого Мишу, но и на то, чтобы знать о нём что-то от посторонних. И эта мысль показалась ей важной, но не совсем ясной, и она немедленно поделилась с Мишиной мамой. И мама Мишина сказала, что вполне её понимает, и если это ещё и не любовь, то уж точно довольно весомый повод для брака, не думала ли Маша об этом? И оказалось, что Маша об этом не думала, а почему — и сказать не могла: просто отложив решение в долгий ящик, завалила потом его сверху всяким, да и позабыла, будто решение уже и приняла. А какое? Даже и не спраши-вайте, Вилена Тимофеевна, потому что на самом деле не приняла и сомнения уже замучили совсем. А сомнения не в том, что хочет она того или нет, а в том, что она может сделать Мишу несчастным, потому как до сих пор думает, что уж не долг ли перед Славой заставляет его так поступать и точно ли она сможет дать ему то, чего он хочет? Слишком уж ты порядочная, Маша, вот в чём твоя проблема, заметила на это Вилена Тимофеевна, — как аристократка, а не беженец из семьи швеи и наладчика токарных станков из Жданова. Интеллигентность такая — это, безусловно, хорошо и приятно, но в меру, как и соль в бульоне — чуть пересыпал и уже вызывает недоумение вместо ожидаемого восхищения. И, если бы ты спросила моего совета, ну теперь-то это не в счёт, после того, как я намекнула, то я посоветовала бы тебе готовиться к свадьбе, и ты, конечно, как знаешь, но я вот, например, точно уже начну. Миша мой, и это я говорю не потому, что я его мать, а с высоты прожитых лет, партия для тебя более, чем подходящая: красив (красив же? ну а я о чём!), воспитан (всем понятно, чья заслуга), добр (в мать), умён (тут сразу и не поймёшь в кого, то ли только в мать, а то ли в мать и отца) и, как будто и этого ещё мало, но дома бывает редко из-за своей службы и надоест не скоро. А если и этого не хватает, то и жильём в Ленинграде обеспечен. И ты хоть маши руками, хоть не маши, а, знаешь, меркантильность хоть и не в моде, но никто её и не отменял, и что плохого в том, чтобы подумать о своём будущем и будущем своих детей и с этой стороны? Не только с этой, я это подчёркиваю, но и с этой тоже — вот что в этом плохого? Вот и я не знаю. Что такое? Сам цел? Ой, Маша, прекрати! Ну и что, что Егорка разбил эту вазу — это всего лишь ваза, было бы из-за чего расстраиваться! Так мы друг друга поняли по поводу нашего разговора, да? Вот и чудесно.

И после этого разговора Маша в первый раз решилась и дописала в конце своего письма, что она тоже скучает и не уверена в том, что это означает, но, чем дольше они в разлуке, тем скучает она сильнее. Как бы продолжался их роман в письмах и несмелых признаниях дальше и к чему бы он их в итоге привёл, никто никогда не узнает, потому что господин Случай, устав ждать решительных действий от них самих или просто заскучав, взялся за дело.

От повышения по службе Маша отказалась, и к весне на место начальника отдела устроили племянника их начальника — парня ещё довольно молодого, не очень умного, хоть и образованного и с абсолютной уверенностью в своей собственной исключительности и привлекательности. На первые знаки внимания с его стороны Маша не реагировала со-всем, на более настойчивые отвечала отказами и это, казалось, раззадоривало неудачливого ухажёра всё больше и больше. Начальник, заходя к ним в отдел или встречаясь с Машей случайно, нет-нет, да и намекал, что как неплохо ей было бы составить партию её племяннику и как это вообще перспективно для неё прежде всего, и как, даже странно, она не ценит знаков внимания в её-то положении и от такого-то человека?

«И откуда, — поражалась Маша, — у этих серых людей, которые не могут связать и пяти слов в одно предложение, если речь идёт не о них самих или не об их работе, берётся такая самоуверенность в собственной исключительности?».

Настойчивые ухаживания всё больше раздражали её, а намёки начальника уже откровенно злили, и она чувствовала, что этого долго терпеть не сможет. На одном из их «торжественных вечеров» (так было при-нято называть совместные застолья на работе) настойчивый ухажёр быстро перебрал алкоголя (они даже пить толком не умеют — и это раздражало Машу), и принялся лапать под столом Машины коленки, и шептать ей на ухо какие-то сальные слова. Маша не выдержала: вылила ему на голову бокал шампанского, а когда он схватил её, не давая уйти, влепила пощёчину и прямо оттуда пошла на почту и дала Мише телеграмму: «Забери меня отсюда тчк не спеши если это тебе неудобно зпт но забери вскл». Сначала думала подписаться «твоя Маша», потом «любящая Маша» или «с надеждой, Маша», но все прилагательные показались ей лишними, ненужными и мелкими, как воробьи за окном и подписалась она просто: «Маша».

* * *

Миша прилетел через два дня и с порога, не раздеваясь, сказал Маше:

— Одевайся — пойдём.

— Куда, Миша? Ты хоть пройди, разденься.

— Потом, Маша, потом, давай, собирайся.

— Ну хоть пройди чаю выпей, пока я одеваюсь!

— Хорошо. И паспорт с собой возьми, на всякий случай, там может пригодиться.

— Да где там-то, Миша? Куда мы?

— Увидишь, всё увидишь, а сейчас не отвлекайся — у нас очень мало времени!

Оказалось, что срочно им ехать нужно было в загс. И Машу взяла оторопь: не то, что она не думала об этом, но, блин, Миша, к этому же нужно как-то готовиться, я не знаю. И я не знаю, ответил Миша, но меня отпустили на пять дней для того, чтоб на тебе жениться и, если я вернусь неженатым и без тебя, то меня, пожалуй, выгонят со службы, а то и вовсе посадят в тюрьму за обман командования. Ну да, немножко привираю, но как ещё я тебя заберу к себе, если там пограничная зона? Пошли, наше время.

Заведующая загсом была, видимо, из специального инкубатора, в котором в те годы их и выращивали: неопределённого возраста, чуть полноватая, безвкусно и густо накрашенная и с высокой, замысловатой причёской. Да. И, конечно же в очках.

— Как это, за три дня расписаться?

— Ну так это, вот, видите — справка у меня от командования части, что через три дня я убываю для выполнения важного задания на длительный срок.

— Что-то странная справка…

— Ну что в ней странного? Гербовая печать? Подпись командира войсковой части? Кто из них двоих вызывает у вас подозрения?

— Ну-у-у, не знаю, у нас всё занято, куда вас тут поместить… может, вот через пять дней?

— Через пять дней, мадам, я, возможно, уже погибну, защищая нашу советскую родину!

— Знаете, я тут одна, между прочим, а вас вон, ходит тут! И каждый требует, будто я вам всем что-то должна!

— Но, мадам, так же и есть: вы нам должны и в этом и есть ваша работа. Вот моя работа, например, родину защищать, а ваша — меня расписать. Я же, когда родину защищаю, не спрашиваю вас, удобно мне это делать или нет? Не спрашиваю. Вот и вы, будьте добры, без лишних эмоций, только, разве что, с радостью.

Заведующая злилась и даже не планировала этого скрывать, но неожиданный отпор с Мишиной стороны и её собственный опыт подсказали ей единственно правильное решение: заявление у них принять и назначить дату церемонии на третий день от сегодняшнего.

Обратно шли под ручку и, Маша волновалась, но было ей радостно и хорошо: решение, когда оно уже принято и не может приносить ничего, кроме облегчения.

— Ты с работы успеешь уволиться?

— А я уже уволилась вчера.

— А если бы я не приехал?

— Искала бы другую, а тебя бросила бы и нашла бы себе нормального мужчину.

— Ах вот как?

— А как ещё?

— Тогда надо вещи собирать: распишемся и сразу полетим. Егорку из садика выписать, не забыть.

— Да вот прямо сейчас зайдём и выпишем. Мама знает твоя?

— Ой, слушай, нет, а мы успеем заехать к ней рассказать до садика?

— Да не может быть! — отреагировала Вилена Тимофеевна. — Без родительского разрешения, — ну кто бы мог подумать! А у меня уже и платье в загс готово, между прочим, и на стол почти всё есть: я, в отличие от вас, наперёд смотрю на пару шагов. Ну поздравляю, поздравляю, ладно уж. Полетишь с ним сразу, Маша? Надо же, а ты ещё и смелая, оказывается! Ну в отпуск-то ко мне, правильно? Так просто спрашиваю, чтоб другие мысли не возникали. А куда вы? А посидеть? Ну с Егоркой потом заезжайте хоть! Да успеете вы собраться, что вам там собирать на Север? Валенки с шубой положить? Жду! Хоть завтра, ладно уж!

Потом Вилена Тимофеевна смотрела на них в окно, долго потом от него не отходила: они давно уже ушли, а она так и стояла. И плакала.

А потом закружилось: сборы, посиделки «для своих», на которых настоял Петрович, опять сборы, радостный Егорка, хмурый Петрович, регистрация в загсе, на которой Мишина мама была свидетельницей, а Петрович — свидетелем, и Машино «согласна», которое она сказала после того, как Миша шепнул ей: «Скажи: согласна», торжественный стол (опять же для своих), опять сборы, снова сборы, аэропорт Ленинграда, самолёт, аэропорт Мурманска, Мишин сослуживец на помятых «Жигулях» и крохотный посёлок, который выплыл из-за поворота дороги между сопок и там вон, за тем поворотом уже заканчивался, чего Маша ещё не знала, но ей об этом уже рассказали, их новая квартира (пока однокомнатная, но это ненадолго, — пообещал Миша, — скоро получим двушку! Будто это и в самом деле имело какое-то значение), распаковка вещей на скорую руку… И вот настал вечер — Егорку уже уложили спать, и Маша стоит на кухне и смотрит в окно. И тут, в этот момент, вдруг понимает, что та, прошлая её жизнь прекратилась, а началась новая и суета закончилась, как звук в магнитофоне, когда поджевало плёнку на бобине и всё ускорилось, а потом исправилось и резко стало нормальным. И Маша, наконец, почувствовала, как что-то отпускает её.

За окном были только белые сопки до самого горизонта, и от того, что по небу тянулось полно белых облаков, было непонятно, где кончаются сопки и начинается небо. Было красиво и торжественно. У отвыкшей в Ленинграде от безлюдья Маши захватывало дух от пустоты и простора всюду, — сначала вперёд до куда хватало глаз, а потом вверх и обратно до сюда — и только снег, облака и солнце. И крики чаек, видно которых не было, но слышно было хорошо. Надо же — десять часов ночи уже, а солнце всё ещё светит. И хоть и Слава, и Миша рассказывали ей и про полярный день, и про полярную ночь, но видеть это впервые было удивительно и казалось чудом. А как, интересно, они тут спят в полярный день?

— А как вы тут спите в полярный день? — спросила она у Миши, который подошёл сзади и обнял её.

— Обычно лёжа и с закрытыми глазами, а так — как придётся.

— Ну брось, я серьёзно!

— Так и я не шучу. Завешиваем окна одеялами, особенно те, кто привыкнуть не может, а так — не больно и наука спать, когда спать хочется. Вот в полярную ночь, без солнца, сложнее, но ничего — и к этому привыкают. Днём не уснуть, а ночью не проснуться — вот такая вот диалектика в живой природе.

— Как это, не понимаю, никогда не бывает солнца?

— Никак, конечно. Солнце бывает всегда, просто отсюда его не видно: холодно ему, вот оно и прячется.

— Ну т

Показать полностью
7

Норд, норд и немного вест. Часть 7

***

За две недели они успели съездить и в Петергоф, и в Эрмитаж сходить, и в художественный музей, парк аттракционов и даже в цирк. Егорка чуть не каждое утро просыпался с вопросом: а придёт ли сегодня дядя Миша? Они много гуляли по городу, и Миша рассказывал им истории тех мест, в которых они бывали, о которых Маша, жившая в Ленинграде не так давно, и не подозревала, и часто, для красоты и эффективности, привирал, но Егорке нравилось. Маша так привыкла к тому, что Миша просто и естественно всё время рядом, ничего не требуя взамен, ни на что не намекая, что когда ночью у неё случился приступ аппендицита, не долго думая, позвонила ему с только вот вчера установленного им телефона и попросила помочь с Егоркой — потому как оставить его не на кого и она, наверное, может попросить взять его с собой в больницу, когда за ней приедет скорая… Но на этом месте Миша её прервал и был у них чуть не быстрее самой скорой. Он помог Маше собраться, долго ковыряясь на полках в шкафу (свет был из коридора, чтоб не будить Егорку) и показывал ей эту ли сорочку положить, и то ли полотенце она имела в виду. А она мучилась от боли и стеснялась, что он достаёт её вещи и складывает их в сумку, и видит там её нижнее бельё, и может быть, чёрт, всё-таки давно пора было выбросить те бабушкины рейтузы, в которых так тепло зимой!

Доктор торопил, и давать подробные указания было не с руки.

— Миша, ты тут справишься?

— Маша, я не то, что справлюсь, а сделаю это самым замечательным способом, давай, езжай спокойно, а мы тебя каждый день будем навещать!

— Ты извини, что я тебя среди ночи…

Но доктор нахмурился и прервал их, сказав, что вот на эти вот расшаркивания из мерлезонского балета точно нет времени, и Машу увезли в больницу.

Миша помахал Маше в окно и показал, что всё будет хорошо. После этого в квартире стало тихо и пусто. Миша походил из угла в угол, заглянул к Петровичу («чуткий сон» сопровождался таким храпом, что Миша моментально закрыл дверь, чтоб не разбудить Егорку), подёргал ручку средней комнаты, сходил на кухню и произвёл там ревизию продуктов, закрыл плотнее кран в ванной, чтоб не шлёпало, и пошёл в комнату Маши и Егорки. Спать не хотелось. Миша, как не уверял Машу, что всё будет в порядке, немного волновался. Он посмотрел на сладко спящего Егорку, но потом в голове откуда-то взялось, что на спящих детей смотреть нельзя и он, включив настольную лампу, начал изучать Машины книги. «Надо же, даже Конецкий есть» — с восхищением подумал он и взял в руки смутно знакомый томик — и точно: на внутренней стороне обложки было написано: «Моему душевному другу Славе с пожеланиями расти над собой и достигнуть, наконец, моих высот», а ниже его подпись и смешная рожица с высунутым языком. До самого утра Миша так и просидел с открытой на своей дарственной подписи (такой смешной тогда и такой глупой, нелепой и стыдной сейчас) книгой. И только когда совсем уже посерело за окном, сел на пол, положил голову к Егорке на кровать и уснул.

Разбудил его Егорка, казалось, тут же после того, как закрылись глаза.

— Дядя Миша, дядя Миша! — аккуратно тряс он его и смотрел сверху вниз.

— О, привет! Не спится?

— Уже утро же, пора вставать! А где мама? А что ты здесь делаешь? А ты когда пришёл? А почему ты на полу спишь?

— Так, стоп! У меня голова сейчас закружится от такого обилия вопросов! Давай-ка умываться, чистить зубы и завтракать! А за завтраком я тебе всё и расскажу.

Зубную щётку Миша с собой не брал — так торопился, что едва успел одеться, и поэтому чистил зубы пальцем, от чего Егорка смеялся, но Миша резонно возражал, что плохая гигиена всё-таки лучше никакой и на месте Егорки, он бы не смеялся, а мотал на ус, как надо преодолевать жизненные неурядицы. Егорка резонно возражал, что усов у него пока ещё нет, хотя уже не помешали бы, для красоты и солидности. Фу, ответил Миша на это, усы для красоты — это всё равно что дыра в мосту для надёжности.

На завтрак делали омлет с зелёным горошком и сделали много. Миша послал Егорку будить Петровича и тащить того на завтрак.

— Да что такое, малец? — возмущался Петрович. — Куда ты меня тащишь спозаранку? Не понял. А ты что тут делаешь?

— Военный переворот. Устанавливаю хунту, так что марш умываться и за стол!

— Какой стол? Семь утра!

— Я же сказал — хунта, так что никаких тут разговорчиков! Сказано — завтракать, значит завтракать! Давай, шевелись, — стынет же всё, и ребёнок вон голодный! И кроме трусов наденьте ещё что-нибудь на себя, будьте так любезны, гражданин Петрович!

За завтраком Миша рассказал, что Машу забрали в больницу на недельку:

— … но ничего страшного, доктор сказал это простой аппендицит, и он даже здесь, на кухне, мог его вырезать и лишь высокие стандарты советской медицины не позволили ему этого сделать. Так что завтракаем, собираемся и едем в больницу, проведывать Машу. Возражения? Вопросы? Прения?

— А что такое прения? — не понял Егорка.

— А мне-то за каким ехать? — не понял Петрович.

— Вот, Егорка, видишь — это и есть прения, — объяснил Миша, — говорят человеку, что надо делать, а он вопросы задаёт, как будто от его вопросов что-то изменится. Одежда-то приличная есть у тебя, Петрович?

— А я такой приличный, что меня одевать — только портить!

— Тут не поспоришь, но всё-таки, может, слышал: нормы морали и вся церемониальность в обществе, правила, приличия? Э, куда ты пошёл-то, а тарелку кто за тобой мыть будет?

— Хунта! — бросил Петрович. — Ладно, поеду с вами, пойду проверю, не доела ли мой костюм моль.

Больниц Миша не любил и чувствовал себя в них сильно неуютно, хотя в детстве даже к зубному ходил почти что с охоткой. Но потом отец надолго заболел и они с мамой навещали его, и вся эта обстановка вокруг, арестантские халаты, запахи, стены с местами отвалившейся краской и общее ощущение безнадёжности в воздухе, обильно подпитываемое слезами мамы, сделали своё дело, и с тех пор ходил Миша в больницы только на обязательные ежегодные медосмотры.

С одним из них связана была забавная история, и Миша рассказал её Петровичу, пока ждали в приёмном покое разрешения на посещение: заставили как-то Мишу пересдавать мочу, не то сахар в ней нашли, не то белок, и Миша, чтоб уж наверняка, попросил Славу насифонить в баночку за него.

— Красноватого цвета какого-то, — заметила врач, принимая анализ.

— А он вчера свеклу ел, — ответил Слава.

— Всё с вами понятно, — врач посмотрела на них с видом: перевидала я таких ушлых на своём веку, но медкомиссию, в итоге, подписала.

— Да, Миша, умеете вы врать-то, как я посмотрю, — одобрил смекалку Петрович, и тут их позвали в палату.

В палате было людно (лежало человек восемь), и Машу они заметили не сразу: лежала она под окном и была бледной, маленькой и трогательно-беззащитной.

— Мама! — Егорка бросился к ней на кровать и обнял.

Миша с Петровичем подошли не спеша, солидно, по пути здороваясь со всеми. На них смотрели с интересом: высокий и красивый Миша в ярко-голубой рубашке, брюках и ослепительно начищенных туфлях и Петрович, ещё не совсем старый, но довольно потрёпанный и помятый жизнью в тёмно-сером костюме (явно видавшим свои лучшие времена лет двадцать назад) с орденами, медалями и в кедах, составляли довольно колоритную пару.

— Привет, Машенция! А мы тебе апельсинов привезли! Привезли же, Миша?

— А как же! Обязательно привезли. И шоколад вот, тебе же больше нельзя ничего.

— А тебе почём знать, ты подпольный хирург, что ли?

— Нет, Петрович, мне вырезали пару лет назад, так что я в курсе.

— А мне вот ничего. За всю жизнь, даже гланды на месте, вот измельчал нынче народец, да?

Маша гладила Егорку по голове и смотрела на них с улыбкой:

— Как у вас там дела-то?

— Да какие дела, Маша? Этот заставил сегодня нас горошек съесть, что ты на Новый год покупала, говорил тебе, выброси ты его, от греха подальше и этому говорил, а он, аспид алчный, попробуй ты, мол, а коли не подохнешь, то и мы тогда с Егоркой!

— Петрович, вот ты врёшь, я же на той неделе его покупала!

— Ну он-то этого не знал! А горошка так не хотелось…

— Он-то на дату посмотрел, не пальцем деланный! — вставил Миша.

— Ишь ты, жук, каков, ну вы посмотрите! На дату он посмотрел! Людям в глаза смотреть надо!

Маша смеялась и просила прекратить её смешить — смеяться было больно.

В палату заглянула симпатичная молоденькая медсестра и, выйдя на минуту, вернулась со стулом:

— Садитесь, дедушка! — предложила она Петровичу.

— Кто дедушка? — оглянулся Петрович. — Ты мне, что ли? Да я тебя в кино сегодня приглашу ещё, может, а ты мне дедушкаешь тут!

— У меня жених есть, — покраснела медсестра.

— Не стенка — подвинется. Ты девка с виду умная, — придумаешь что-нибудь!

— Ну вас, — ответила медсестра и вышла, но стул оставила.

Миша был рад, что потянул с собой Петровича: тот, видно давно не бывал в обществе и, соскучившись по живому общению, за полчаса очаровал всю палату и половину медицинского персонала отделения (им даже принесли чай), и Мише можно было почти всё время молчать и молча любоваться Машей.

Пробыли они у неё чуть больше часа, и Маша их прогнала — нечего им торчать в больнице и каждый день ездить им сюда нечего, потерпит она, но тут ей возразили, что и без неё три мужчины разберутся, что им следует делать, а чего — нет.

Петрович выдал Мише ключ от средней комнаты. Хоть ему и всё равно было (прокомментировал он), на полу Мише спать или на потолке, но, если у того заболит спина или скрутит поясницу, то кто тогда за ними с Егоркой присматривать будет? Вечером, уложив Егорку, сели на кухню поправить нервы и смазать разговор: и что, что Егорка? Ну выпьем мы бутылку на двоих, что тебе со стакана-то станет? Вон какой лось.

После третьей разговор ни о чём прервал Петрович:

— Ну и как ты уже, Миша, влюбился в Машу?

— В смысле?

— А чо ты краснеешь-то? В прямом смысле.

— Петрович, ну…

— Неча нукать, коли не запрягал. Давай по-простому, без этих вот всех экивоков, а то у тебя водки не хватит. Нравится тебе Маша?

— Да.

— Ну, конечно, она тебе нравится! Девка — огонь же! Красивая, умная, воспитанная, хозяйственная: лет пять отмотать бы назад, так я и сам бы на ней женился! А ты чего ждёшь? Пока уведёт кто? А кто-нибудь обязательно уведёт! Помянёшь моё слово потом, помянёшь! Чего ты молчишь? Вот чего?

— Не знаю, Петрович, как это… устроить и как она… отреагирует…

— Дык не спросишь, не узнаешь, логично же? Ссышь?

— Ссу.

— Давай тогда я тебя посватаю?

— Нет, Петрович, не надо. Я сам… разберусь как-нибудь.

— А не надо как-нибудь, Михуил! Надо в яблочко чтоб! Думай, давай, быстрее, уедешь потом на сколько?

— На год почти.

— Ну и всё, считай — столько она в девках не проходит! Наливай и думай. Пока её нет, давай план составим и будем действовать.

— Да я уж составил.

— Кого?

— План.

— Ну и?

— Ну и буксует всё. В теории гладко было, а так не очень выходит. Обидеть её боюсь и перед Славкой неудобно.

— Ага. Слушай, косолапый, у меня в войну двух братьев убили, отца и всех моих друзей. Всех, понима-ешь? Ваську под Минском в самом начале, Геника под Москвой, Петруху, когда Прагу освобождали, а Кольку и Ваню в концлагерях замучили. Вот приезжаю я с войны, а дома мать одна и на всю деревню — три мужика и один из них — одноногий, вот как мне жить было? Удобно?

— Ну нашёл ты чем мерить!

— А чем мерить, Миша, чем? Покажи мне ту мерку, которой, по-твоему мерить надо. Молчишь? Ну умер Слава, умер, так что теперь и вам жить перестать? Ну так ложитесь да помирайте! Егорку жалко только или нет? Не жалко?

— Да ну тебя.

— Да ну меня, конечно, я же во всём виноват. Давай, по последней и по койкам. Вот только как ты спать спокойно можешь, — не понимаю.

***

На второй день после Машиной операции в Ленинград пришло, наконец, нормальное ленинградское лето, а не это возмутительное и пошлое нечто с солнцем и теплом, когда каждый день коренной житель вынужден с недоумением смотреть в окно и думать, что же ему сегодня надеть и для чего он тогда по блату приобретал югославский плащ к лету? Небо затянуло от сих до сих и заморосило, то сильнее, то совсем мелкой взвесью, как туманом. Шпили, купола, трамваи и троллейбусы из радостных и сверкающих, стали обычными, тусклыми, блеклыми и по-ленинградски интеллигентными. Заметно похолодало, и горожане, успокоившись, наконец перестали смотреть в окна по утрам, облачились в пиджаки, куртки, плащи и облегчённо вздохнули, почувствовав себя в своей тарелке. Мороженщицы на улицах поддели под белые халаты и нарукавники пальто и опять стали привычно-бесформенными, своими, родными.

Шов у Маши заживал споро, врач хвалил её молодой, здоровый организм и волю к выздоровлению и даже, раздобренный Петровичем, разрешил ей выписаться на восьмой день, сразу после снятия швов, выдав строгие инструкции, как и сколько времени себя беречь и когда являться на осмотры.

Петрович, Егорка и Миша к приезду Маши домой явно готовились, и это её обрадовало: в квартире всё было вылизано, расставлено по местам и в ванной даже висела новая шторка тёмно-синего цвета.

— Красота! — заметила Маша, походя по квартире. — А я-то думала, что тут бедлам будет!

— Это ты за что сейчас Мишу обидеть хотела? — уточнил Петрович.

— Почему только Мишу?

— А кого? Мы с Егоркой порядок знаем и бедламов тут не устраиваем — Егорка, подтверди! (Егорка радостно закивал). А, выходит, в Мишанин огород камень-то ты метнула! А зря, он тут, знаешь, — ого за порядком как следил. Надоел уже, сил нет! В угол не плюнь, в занавеску не сморкнись, пальцы об обои не вытри, тут переобувайся, тут — разувайся, тут — одевайся! Развёл тут, понимаешь, институт с благородными девицами!

— А, и девицы были?

— Какие девицы?

— Ну вот, про которых ты сейчас…

— Ну Маша, ты даёшь, это же художественное преувеличение! Тебе точно только аппендикс удалили?

— Петрович, я тоже так рада, что вернулась!

Делать Маше дома ничего не разрешили. А может, с ложечки меня кормить будете, уточнила Маша и все втроём утвердительно ответили, что да, будут, если понадобится. Но было, конечно, мило, и Маша откровенно наслаждалась таким вниманием и заботой к себе. Когда засобирались ложиться спать, Миша стал прощаться.

— А ты куда, — удивился Петрович?

— Домой поеду… ну… я же здесь больше не нужен, я так понимаю.

— Звучит оскорбительно и высокомерно, да, Маша?

— Абсолютно. Поздно уже, Миша, оставайся у нас, а завтра и поедешь с утра.

— А это уместно?

— О, нет! Опять начинается! — и Петрович, взявшись за голову, ушёл на кухню.

— Миша, ну конечно, что здесь такого?

— Вот и хорошо, — явно обрадовался непонятно чему Миша и остался.

Спать хотелось, но уснуть он долго не мог и отчего — было непонятно: за окном тихо (машин отсюда почти и не слышно и днём), в доме тихо, соседи не шалят, и только мысли шумно и назойливо крутятся в голове. И ладно там бы важные какие, так нет, глупости всякие: о том, что вот она, рядом, спит в соседней комнате за тоненькой стеночкой и так близко, так интимно он к ней ещё не был, хотя близость такая что давала — не вполне ясно. И от этого загадочно было, почему же эта близость так волнует. Пролежав так час или два (ночью время идёт вообще непонятно как, когда не спится), Миша уже жалел, что не взял у Маши что-нибудь почитать: лежать просто так он больше не мог, казалось уже, что болят бока и как не ляг, всё неудобно и какие-то новые пружины, бугорки и ямки в этом диване образовываются сами собой и, чем дольше лежишь, тем больше их давит то тут, то там. Миша встал — лежать дольше было невозможно. Он видел тут раньше подшивку журнала «Крокодил» десятилетней давности и тогда только подивился (ну кому нужно это старьё), а теперь подумал — ну почему бы, собственно говоря, и нет?

Аккуратно подтащив стол к окну, чтобы не включать свет, Миша уселся с подшивкой и собрался было окунуться в бездну сатиры и юмора прошлого поколения, как услышал, что в соседней комнате встал Петрович. Петрович постучал к нему и, не дожидаясь ответа, вошёл.

— Не спится?

— Как видишь.

— И мне. Может того… по пять капель?

— Среди ночи?

— А какая разница? Что, ночью как-то по-другому усваивается?

— Да не в том смысле. Что мы, как алкаши какие-то будем?

— Ну, хочешь, не будем, как алкаши, будем, как дворяне. Лечиться от меланхолии.

— А, к чёрту, — пошли! Но только по пять капель! Строго!

— Непременно! А зачем тебе брюки, так пошли, по-свойски — спят же все!

На кухню шли на цыпочках и там тоже старались не шуметь, хотя и пол скрипел, и дверцы шкафчиков, и даже холодильник, после того, как в него слазили, обрадовался компании и загудел в два раза громче. Выпили по стопке. Миша понял, что нет, не лезет и поставил себе чайник, на что Петрович сказал, экая ты фифа, ну и ладно, сиди голодный, — мне больше достанется. Чай пился вкусно и Миша, чокаясь с Петровичем, налил себе уже вторую чашку, когда в кухню тихо вошла Маша:

— Чего вы тут? Не спится?

Миша застеснялся своих трусов и, схватив полотенце, прикрылся им, но оно оказалось маленьким и стало ещё смешнее.

— Оспаде, Маша, ну напугала-то как! — встрепенулся Петрович. — Думал, смерть за мной пришла!

— Что, на смерть похожа? — Маша была в ночнушке и куталась в накинутую на плечи шаль, но бледная и сгорбленная она всё равно не была похожа на смерть.

— Да слушай ты его! — вступился за неё Миша. — Выдумывает тут! Ты совсем не похожа на смерть, а выглядишь… («очень даже привлекательно» хотел сказать Миша)… хорошо и мило!

«Хорошо и мило, ну я и дурак!»

— Спасибо, Миша! А что вы тут? Пьёте?

— Только мужики пьют! А этот — чаи гоняет. Кого ни попадя теперь на флот берут, как я погляжу!

— Ну и мне тогда налейте, что ли.

— Водки?

— Тьфу на тебя, Петрович! Чаю.

Миша попытался встать, застеснялся опять, сел, попытался поухаживать сидя — выходило неловко.

— Да я отвернусь, Миша, — засмеялась Маша.

— Будто мужиков ты в трусах не видала! — хмыкнул Петрович. — А ты чего бродишь-то?

— Да что-то ноет всё, вроде усну, а тут же и проснусь. Надоело уже.

— Шов ноет?

— Да. И шов тоже ноет.

— А я ведь знаю, что тебе делать! — стукнул кулаком по столу Петрович.

— Да ладно? А чего ты меня Машкой больше не называешь, кстати, всё спросить хочу.

— Да, как бы тебе сказать, — Петрович переглянулся с Мишей.

«Нет», — покачал головой Миша.

— Расту над собой, понимаешь, — развел руками Петрович.

— А-а-а. Ну тогда понятно. Так что же мне, по-твоему, делать?

Миша заподозрил уже неладное, но остановить Петровича не успел, — тот схватил у него полотенце, перебросил его через плечо, расправил плечи, поставил локти на стол и развёл руки ладонями вверх.

— И не перебивать старших, — Петрович строго посмотрел на обоих, — у меня как бы есть товар (сжал левую руку в кулак, потом передумал, разжал и сжал правую) и у меня же, хоть это и звучит странно, но так уж сложились обстоятельства, есть, как бы, и купец (сжал в кулак левую руку). Вот, собственно, что я имею вам сказать.

— О чём это ты, не поняла?

Миша всё понял, и не так уж и стыдно сейчас оказалось сидеть в трусах, как сидеть здесь вообще. Дошло и до Маши:

— Петрович, ты серьёзно сейчас?

— Более чем. Ну так что скажите, голуби сизокрылые?

— Ну тебя, — сказала Маша и вышла из кухни.

Миша молчал. Вышло неуклюже и слишком рано, но, пока Петрович говорил, была мыслишка «ну а вдруг, чем чёрт не шутит?», а теперь вот оказалось, что чем бы он там не шутил, но вот не этим. И то ли оттого больше было неудобно, что Маша вышла, то ли от этой промелькнувшей тогда мыслишки — не сразу и поймёшь.

— Да ну вас самих! — Петрович забрал недопитую бутылку и тоже ушёл.

«Надо уходить сейчас, — думал Миша, глядя в недопитый чай, — прямо сейчас и не возвращаться больше никогда. Что теперь? Теперь ничего уже и не исправить, а как ей утром в глаза посмотреть? Или это трусость с моей стороны, убежать прямо сейчас? Может, наоборот, надо не сдаваться, и в глаза смотреть, и разговаривать, и попытаться вину свою загладить? Да какую вину-то? В чём я виноват? Но чувствую-то себя виноватым и, выходит, что точно виноват…»

В наполовину выпитой кружке, по поверхности воды плавала чаинка и, как Миша не размешивал чай, как не толкал её ложкой — тонуть всё не хотела.

— Прямо как колокола тут у тебя звенят, — в кухню опять вошла Маша и присела на табуретку рядом с Мишей.

— Ой, прости, я не думал, что так громко звеню.

— Да ничего, это мелочи всё. А о чём думал?

— Слушай, Маша…

— Так слушаю же, Миша.

— И не перебивай, будь так любезна! Иначе сейчас решительность пройдёт и ничего не скажу!

— Звучит угрожающе!

— Маша!

— …как рыба…

— Неудобно вышло, вот я о чём думаю и что дальше мне делать тоже думаю, как мне правильно поступить и где взять…чего-то взять, в общем, чтоб так поступить. Как правильно.

— Ты из-за Петровича?

— Да при чём тут Петрович, Маша? Я из-за тебя, из-за Славы, из-за себя, в конце концов.

— Погоди, так он не с бухты-барахты ляпнул?

— Не знаю откуда он ляпнул, но не просто так, были у нас разговоры… ну знаешь, всякие… вот он и решил, видимо, что… ну… что-то там решил.

— Миша. Давай прямо, да? Ты решил на мне жениться?

— Прямо вот прямо, да? Маша кивнула.

— Да, Маша, решил. Хотел бы.

— Из-за чего, Миша?

— Из-за чего что?

— Из-за чего ты решил на мне жениться? Жалко меня стало? Или ради друга долг на себя берёшь?

— Глупости какие! Ты молода, красива, привлекательна, — с чего мне тебя жалеть? И долг другу я найду, как отдать и без этого, да я не думал даже об этом вот в таком ключе, откуда это у тебя взялось? Да какой долг? Мне горько, я места себе не нахожу, но какой долг? Ну, может, какой-то и есть, долг памяти, ещё какой-нибудь, сейчас не соображу, но ты-то тут причём?

— А я не знаю. Ты мне и скажи причём?

— Я люблю тебя, Маша вот и все дела! Чего тут будем, да? Ну нет, так нет, а чего молчать-то, правильно? Я не сразу это понял, признаюсь, и вот совсем если уж руку на сердце положить, то сначала ты мне понравилась очень, ещё когда Слава фото твоё мне показал, то, которое я тебе так и не вернул. И даже завидовал ему — ну такую отхватил себе! А потом, познакомился когда, то и про красоту твою думать перестал, то есть думал, да, но не только про неё, а почувствовал, что вот тянет меня к тебе, а когда расстаёмся, то так грустно становиться, что хоть плачь или вон, как Петрович, — пей. Нет, дай мне закончить! Я думал и про Славу и как вообще это выглядит со стороны, но я же знаю, понимаешь, я же знаю, как оно всё на самом деле, а не как выглядит! Ну и пусть выглядит, ну и что! Люди вон, бывает и вовсе друг у друга жён отбивают или там, знаешь, обманывают друг друга и что? Ну поосуждают их день-два, ну месяц, а потом привыкают все, что вот — теперь так. Я, знаешь, обрадовался даже, когда тебя в больницу положили! Вот, думаю, хорошо же — каждый день можно Машу видеть и поводов не искать!

Миша засмеялся, но смех вышел нервным, рваным и затих, едва родившись.

— Миша, да я ведь не осуждения боюсь. Я, думаешь, не привыкла к нему? И по поводу вот Егорки, и по поводу мужа своего первого, и по тому поводу, что сюда из городишки своего приехала, потому что душно там стало невыносимо, и когда комнату эту получала… Да я, было время, без осуждения себя голой чувствовала и боялась, что не так делаю что-то. Я ведь не люблю тебя, Миша, вот в чём дело. Ты погоди, дай договорю. Я не то, что именно тебя не люблю, я бы раньше в тебя втрескалась, знаешь, не с первого, так со второго взгляда — это точно. Я Славу люблю и места у меня здесь (Маша дотронулась до груди) нет больше, понимаешь? Ни для тебя, ни для кого другого, и будет ли и когда оно будет, если будет вообще когда-нибудь: этого я тебе сказать не могу, и обещать ничего не могу, и просить тебя ни о чём не могу. Ну что я тебе должна сказать: подожди Миша, полгода, может год или два и всё у нас потом наладится? А, если не наладится? Понимаешь меня?

— А, — Миша даже вздохнул шумно и с облегче-нием, — это-то я понимаю тогда уж, раз мы начистоту, и не хотел сейчас говорить об этом. Ну, думал, мы же подружились, так будем дружить, письмами там обмениваться и… ну вот всё, что друзья делают, а потом, со временем, я тебя, глядишь, и завоевал бы. Вот. Но. Тут же другой вопрос: я — там, ты — тут, а тут, вокруг тебя мужчин ведь пруд пруди, и они же тоже будут… ну… пытаться. И кто знает, где вот тот момент настанет, который я обязательно пропущу и уже поздно будет. Страшно же, Маша. Но я всё равно не стал бы твои чувства ранить, некрасиво на Петровича валить, но это его инициатива, я не угадал намерений его, не остановил, — это да, но я его точно об этом не просил. Не сердись на меня, ладно? И давай забудем и пусть всё развивается так, как должно, а там уже и посмотрим.

— Дай подумать, — Маша подняла руку ладонью вверх, как бы останавливая Мишу, хотя он сидел спокойно и никуда не собирался, — я что-то сейчас вот прямо поняла, что забывать не хочу этого. Погоди, да я и тебя терять не хочу. Я что-то совсем… запуталась…

Стало тихо, но молчание не было неловким: Миша внутренне ликовал, Маша думала, и тишина просто была здесь и не мешала им, но давить на них будто и не собиралась, а так — любопытствовала, как же они будут выкручиваться из этакого занятного переплёта.

— Ну нет, — очнулась Маша, — я так быстро не могу. Мне надо больше времени подумать, давай отложим этот разговор?

— Да, не вопрос. Чаю?

— Я бы, знаешь, вина какого лучше…

— А тебе можно?

— Ну вино-то чего нельзя?

— А мне почём знать?

— Достань: там где-то шампанское на антресоли было. По бокалу — и спать. Идёт?

— Ну только ты отвернись…

— Ну само собой. Я и забыла, что ты голый тут мне предложение делаешь.

— Не голый, а в трусах!

— Точно! Это в корне меняет дело!

Шампанское Миша открывал аккуратно, практически не хлопнув пробкой, и как об этом узнал Петрович — осталось загадкой.

— Ну! — резюмировал он, заходя на кухню, — А я о чём? Совет вам, как говорится, да любовь!

— Петрович. Мы просто для снятия напряжения. Ничего такого.

— Да ладно? Как вы мне надоели, кто бы знал! Не надо мне наливать кислятину эту — я от неё икаю! А кто ломается из вас? Ты или ты?

— Я, Петрович, взяла себе время подумать!

— Так я и знал. Одно слово — баба! Вот зачем вам дали равноправие, а? Нет, ты мне ответь — зачем? Вот раньше бывало: понравилась тебе какая, ты её хвать за волосья, косу на руку намотал и в сельсовет тянешь, а она довольная — ну ёпт, ухаживают же! А сейчас что? Срамота одна! Нет, я категорически поддерживаю все достижения пролетарской революции, но вот это вот — позор, я считаю. Подумает она, ишь, — Гегель в юбке! Гляди: уведут-то мужика! Порядочный мужик не песец тебе, а зверь более редкий!

Миша и Маша допили шампанское и, не сговариваясь, направились к выходу из кухни.

— Куда пошла, вот пороть тебя некому! — возмутился Петрович. — Ушли они, видишь ли, не в жилу им стариковские мудрости! А и ладно, ну поикаю немножко, не помру же. А и помру, так никто не заплачет.

Так он и сидел до утра, сокрушаясь и, допив шампанское, вытащил из заначки бутылку портвейна и продолжал разговаривать с ним. За разговором с бутылкой портвейна Маша и застала его, зайдя попить воды.

— Петрович, ты чего тут? Плачешь?

— Я, говорю, помру, так никто и не поплачет.

— Ой, только не начинай. И я тебя умоляю, песен не пой, а?

— А! Кстати! Где мой баян? Ну-ка, ну-ка…

— Так нет у тебя баяна-то.

— У меня нет баяна? Надо же… вот так жизнь прошла, и только в конце оказалось, что зря!

Маша сходила за Мишей, и тот отвёл Петровича в его комнату, уложил и сидел с ним, пока Петрович не уснул.

P.S.: Текста будет очень много, повесть разбита на несколько частей, кто не хочет читать добавьте пожалуйста тег в игнор. Ссылка на источник в комментариях.

Показать полностью
8

Норд, норд и немного вест. Часть 6

Миша почти не выходил из дома — сбегает в магазины или ещё по какому поручению мамы и сидит в своей комнате: то старые фотографии смотрит, то книги читает, то просто в окно смотрит. Когда мама спрашивала его почему так, он отшучивался и Вилену Тимофеевну почти не пугало это его состояние — он был с ней, как обычно, учтив, в себе не замыкался и общался охотно, только держался чуть более отстранённо, чем раньше. И это, с одной стороны, было хорошо для неё (много времени проводила с сыном), но, с другой стороны, помня обычные его отпуска, когда чуть не раз в неделю он приводил знакомить с ней свою новую «вот точно уже будущую жену», всё-таки тревожило не на шутку.


— Мишенька, — постучалась она к нему в дверь, — можно? Я бельё постельное поменять.


— Мам, да и так можно, что ты как маленькая, повод какой-то всё ищешь: позавчера же бельё меняла.


— Я не как маленькая, а как воспитанная интеллигентная женщина! Пойдём, Миша, чаю попьём?


— А давай здесь, я сейчас на столе уберусь, тут вид из окна лучше.


— Эх, не зря папа себе эту комнату под кабинет выделил.


Комната была не самой большой, но из-за высоких потолков могла показаться и огромной. Солидный письменный стол, основательный, с двумя тумбами (теперь таких уже и не делают) стоял в комнате прямо посередине и, сразу видно, — был здесь главным. Большое окно выходило в соседний двор, в скверик с тополями, а из мебели, кроме стола, был только небольшой диван (на котором Миша и спал) с огромной картой мира на стене над ним и книжные шкафы от пола и до потолка, в которых за стеклом жили теперь не только книги, но и Мишины модели кораблей, собирал которые он с детства. Да и сейчас, иногда, клеил или мастерил сам.


Миша аккуратно сложил по стопкам разложенные на столе фотографии и какие-то свои записи, всё убрал в коробки и поставил в шкаф, потом помог маме с чашками и чайником.


— Поужинать, может, хочешь?


— Да нет, мама, обедали же недавно.


— Ну, как знаешь, тебе сахара сколько? Вот я что спросить у тебя хочу, только ты не обижайся на меня, будь так добр — ты отчего из дома не выходишь почти, сидишь тут днями и ночами, уж не в монастырь ли собираешься?


— Мам, ну скажешь тоже! Просто не хочется, настроения нет.


— А как же твои вечные романы, Миша? Я мама, и ты меня стесняешься, я понимаю, но я же вижу, что вот ты бегал день и ночь, как в горячке, за каждой юбкой и я, хоть и женщина, но гордилась даже тобой: какой ты у меня и красавец, и умница, и как легко сходишься, да, чего уж там, ещё легче расходишься со своими пассиями, а тут — как подменили тебя.


— Да надоело, мама. Вот честно, хочешь верь, а хочешь — нет, но скучно от этого и даже думать об этом скучно. Всё одно и то же и всё кончается ничем, а тут, видишь как: вот жизнь она есть, а вот ветерок дунул и нет её. Чего-то другого хочется, чего-то большего. Не слишком я высокопарен?


— В меру, вполне в меру…


В прихожей зазвонил телефон.


— Я возьму, — Вилена Тимофеевна вышла, — Миша, тебя!


— Алло.


— Миша, ты?


— Я, а вы кто?


— Не узнал? Такие вы, нынче, с глаз долой — из сердца вон.


— Петрович? Ты?


— А, вспомнил-таки! Слушай, я же по делу тебе звоню, давай без предисловий. Ты чем занимаешься вообще?


— Я? Да вообще ничем. А что, дело есть?


— Есть, Миша, есть. Ты приди к нам, слушай, зайди как-нибудь, ну, вроде как ко мне, или ещё по какому делу…


— А что случилось?


— Ничего. Ничего, Миша, не случилось и, боюсь, что ничего и не случится, если мер не принимать.


— Да ты о чём?


— Я о Маше. Она в отпуске же, но как тогда сходила, так выходит только Егорку в сад отвести и забрать.


— Плачет?


— Нет, уже нет, но и не живёт, вообще ничего, как призрак по квартире ходит, или у себя сидит и в окно смотрит, посадишь есть — ест, не посадишь — не ест. А что мне делать с этим, Миша? Я и так и этак, всё без толку, может, ты? Может, мы вдвоём? Ну сколько так будет продолжаться?


— Не знаю, Петрович, я не сказать что специалист в этих делах…


— Да бабник ты, Миша, сразу по тебе видать, может… ну…


— Что ну?


— Ну пригласишь там её куда, знаешь, отвлечёшь… как-нибудь. Что скажешь?


— Неправильно это как-то, Петрович, вот что я думаю.


— А ты меньше думай! Ты слушай, что тебе старшие говорят, а то вы со своими «правильно-неправильно» так и сидите в жопе вечно: то вам не так выглядит, это вам не так пахнет, тут люди что подумают… Сам-то как, в тоске небось, сидишь и куда себя деть не знаешь? Вот и она — так же. Ну так встретьтесь, поговорите, может, легче станет, может, вдвоём-то проще горе пережить, а? Не думал об этом? А, если кто осудит, что неправильно, так ты на меня всё вали — Петрович, мол, змей, искусил и заставил шантажом и обманом. Понял? Да что ты стучишь своими копейками, не видишь — говорю я? По лбу себе постучи, умник! Понял, спрашиваю? Давай там, сопли не жуй, тут очередь к таксофону. Так что я жду.


В трубке запикало.


— Кто это был, если не секрет?


— Это Петрович, старик, который в коммуналке с Машей живёт.


— А, знаю, Маша о нём рассказывала, милый довольно старик, судя по её рассказам. А чего он хотел?


— Хотел, чтоб я Машу отвлёк как-то, пока она совсем с ума не сошла.


— Ты?


— Я, мама, я! Именно так я и сказал. Слушай, мне одному побыть надо, ладно? Все вопросы — потом.


Миша не хамил, хотя был на грани, и Вилена Тимофеевна удивилась, отчего так резко переменилось его настроение, но, подумав, начала понимать отчего и опасаться, что добром это всё не кончится.


Звонок Петровича взволновал Мишу не на шутку, и оставаться дома, чтоб спокойно подумать, он не мог. Почти в чём был, надев только туфли, он вышел в соседний двор. Уже вечерело, в скверике было спокойно, пахло листвой и остывающими от дневного тепла стенами домов. Если бы не белые ночи, то, пожалуй, стало бы уже совсем темно. Усевшись под тополем, старым своим знакомцем, Миша подумал, что вот ведь как бывает — такая шикарная погода, при таких никудышных жизненных обстоятельствах.


— А ты подобрел, братишка, я смотрю! Стареешь! — Миша похлопал тополь.


Тополь угрюмо молчал в ответ — видимо, до сих пор не мог простить ему надписи «Миша+Люда», вырезанной на нём лет уж этак с десять назад перочинным ножиком, сразу после выпускных экзаменов в школе — когда Миша собирался жениться чуть ли не раньше, чем поступить в училище. С тех пор сколько уж имён было, приходило и уходило, а надпись эта до сих пор видна, почти заросшая, но вон она — смотрит с укором: эх, Миша, Миша, зря только кровь мне пустил.


Маша ему нравилась и, впервые увидев её на фотографии, он даже сказал Славе, что вот, надо же, как везёт некоторым олухам: ничего не делают, а на тебе, — призы получают! Дружба давала право на откровенность. Теперь, встретив её в жизни, он подумал, что у них всё могло бы получиться, но крамольность этой мысли испугала его не на шутку, и он старательно отогнал её прочь. А тут этот Петрович! И благородно помочь невесте погибшего друга и стыдно от того, что сам-то ты знаешь, что помогаешь не только от того, что весь из себя рыцарь, а и оттого ещё, что и самому эта невеста нравится и при других обстоятельствах ты бы бежал на штурм любых башен с любыми драконами, заломив рога за спину и трубя, как благородный олень. Но что если никому об этом просто не говорить? Никто же и не узнает, а Слава чего мог бы ещё желать, спроси его кто про такой поворот событий? Нет, ну правда? Чтоб она всю свою оставшуюся жизнь провела в гордом одиночестве, кутаясь в чёрное? Да и всю жизнь она не сможет, это как пить дать. Ну поболит и будет щемить какое-то время, а потом страх одиночества, неопределённость будущего и просто даже желание устроить свой быт, очевидно, толкнут её к новым отношениям, а повезёт или нет, это бабушка надвое сказала. Нет уж: Славу он знал хорошо и Слава был совсем не такой, чтоб желать своей любимой неизвестно чего. И если кому и предстояло стоять за его спиной, то пусть уж лучше это будет Слава. И мысли эти, которые Миша крутил в своей голове и так и этак, с одной стороны приносили облегчение и радовали, что можно вот так вот просто взять и решиться, а, с другой, — никак не могли найти верных путей, чтоб показать ему, что никакой он не подлец. В итоге Миша решил, что попробует, а там — как получится, но если даже ничего и не выйдет, то он всё равно будет помогать Маше с Егоркой столько времени, сколько того потребуется. На этом он остановился и принялся за то, что умел делать хорошо, — составлять план.


***


Дни шли друг за другом, не оставляя за собой следов: Маша не замечала их и сколько их прошло, не знала, да и знать не хотела. Если бы не Егорка, то и ночи от дней отличались бы мало: та же серая стена в окне была чуть темнее ночью, вот, пожалуй, и всё. Егорка неожиданно повзрослел, стал к ней более внимателен и даже меньше шалил (она не видела, что они творят в комнате у Петровича). И если раньше Маша чувствовала к нему любовь, безграничную, как космос, то теперь к этой чистой любви примешался откуда-то страх, и она стала бояться за него: не выпускала его руки из своей, когда они шли по улице, выходила с ним во двор, когда он бежал туда играть, по сто раз за ночь проверяла, хорошо ли он укрыт одеялом, щупала его лоб и слушала его дыхание и даже снова стала пробовать локтем воду, которую наливала ему в ванну. А однажды даже наорала на Петровича за слишком горячий суп, чем удивила и самого Петровича и Егорку.


— Ветер под носом есть, ничего, — Петрович не обиделся или, если даже и обиделся, то виду не показал.


— Ветер под носом? Это как? — удивился Егорка.


— А вот так, — и Петрович со всей силы подул на него, отчего оба рассмеялись, а Маше стало неудобно и потом она долго извинялась, а Петрович только отмахивался от неё рукой.


Пить он стал заметно меньше и в основном по ночам, когда они уже спали. Начал убираться в квартире (раньше не делал этого потому, что баба раз есть, то нечего мужику веником махать), каждое утро выходил провожать их и внимательно (но Маша не замечала) следил за каждым её жестом, каждым движением и каждым словом. По вечерам они обычно играли в лото или в домино, а однажды Петрович принёс колоду карт, но Маша замахала на него руками и категорически запретила.


— А чего такого-то, — не понял Петрович, — я обычную колоду принёс, без всяких мамзелей.


— Да ты что! Узнают ещё в садике!


— А откуда они узнают, если мы им не скажем? Правильно, Егорка?


— Да, Петрович, ещё и врать моего сына научи.


— И не тому ещё научу, не боись, Машутка!


Когда пришёл Миша, они как раз собирались за партию в лото.


— Миша? — удивилась Маша, открыв дверь.


— Помните? Это хорошо, можно заново не представляться!


— Миша! — Егорка явно обрадовался его приходу, он рассказывал маме, что никто с ним не разговаривал как со взрослым, кроме Славы и Миши, и Маша сейчас это вспомнила. И вспомнила про Славу, хотя и не забывала совсем, но старалась не думать и почувствовала, как в глазах опять щиплет.


— Я ненадолго, вы не расстраивайтесь, Маша. Егорка, держи, тут тебе мама передала кое-что.


— Ух ты! Глобус! Настоящий! Старинный!


— Ага. Говорит, что тебе понравился, когда в гостях у нас бывал. Вот тут тебе ещё напекла она всякого, ну и конфеты какие-то.


Эти воспоминания, как она ходила к Мишиной маме, когда ждала Славу, снова нахлынули и потащили назад, в ту депрессию, из которой она ещё не выбралась, но уже смогла хотя бы выглядывать наружу.


— Спасибо, Миша, — даже ей самой её тон показался чересчур сухим, — вы что-то хотели ещё?


— Маша, как тебе не совестно, — вступился Петрович, — хоть пройти пригласи человека!


— Ничего-ничего! Я на минутку, буквально! Маша, мы хотим пригласить вас с Егоркой завтра покататься по Неве.


— Вы с мамой?


— Нет, — и Миша засмеялся, — мы с экипажем нашим. У нас завтра день экипажа и мы собираемся, кто может, и меня попросили вас тоже привести. Славу вспоминать будем, говорить о нём. Вам, я думаю, нужно быть.


Маша запаниковала до слабости в ногах.


— Это нужно, Маша, — продолжил Миша, — и нам нужно и вам. И ему было бы нужно, понимаете?


— Я горячо поддерживаю выступающего! — высказал Петрович своё мнение.


— Мам, ну пожалуйста, ну давай пойдём!


Эта просьба Егорки всё и решила. Подумав, Маша осознала, что он истосковался по какому-то веселью, каким-то приключениям и по мужской компании, в конце концов.


— Хорошо, если это удобно, конечно, — согласилась Маша.


— Вот и чудесно! Петрович, ты, может, тоже с нами? — Не, не, не, не, не! Я с сорок пятого года к воде глубже ванны не подхожу! Наплавался вдоволь, спасибо уж!


— Как знаешь. Ну так я зайду завтра за вами в десять. До свидания.


Миша раскланялся и, пожав руки Егорке и Петровичу, ушёл.


— У него одеколон такой же, как у Славы, — зачем-то вслух сказала Маша.


— Да больно удивительно, да. Целых три сорта в магазине! — съязвил Петрович.


***


Готовиться к мероприятию Маша стала только наутро, — пообещав вчера быть, забыла об этом совсем (как и обо всём остальном забывала в последнее время), и только когда Егорка разбудил её в восемь, уже одетый и даже в кепке, спохватилась, что надо бы как-то подготовиться. Миша (в парадной форме) пришёл сильно заранее, едва за девять часов, и Маша попросила их всех посидеть в комнате у Петровича и не мешаться у неё под ногами и, пока собиралась, слышала, как они там что-то оживлённо обсуждают и даже над чем-то смеются, и Егорка смеялся тоже, что было ей особенно приятно: его смеха, такого задорного и звонкого, она не слышала уже давно и только сейчас поняла это и, поняв, осознала, как же сильно ей этого не хватало.


На причале их уже ждали, и Маша, не зная сколько это — экипаж, удивилась тому, как их много, но потом оказалось, что набралось их здесь едва половина: приехать смогли не все и только из ближайших к Ленинграду мест, да из Белоруссии и с Украины — остальные либо не успевали, либо не ехали вовсе. Большинство было с жёнами и детьми, и Егорка сразу убежал знакомиться. Маша встревожилась было, но её тут же успокоили — за детьми присмотрят старшие дети и у них так заведено всегда и волноваться не следует. Народу вокруг была тьма-тьмущая: лето, хорошая погода и не только туристы, но и сами жители с удовольствием гуляли вдоль набережных, по проспектам, улицам и вообще везде, куда можно было дойти ногами. Их группа выделялась и в такой толпе: почти все мужчины были в парадной форме, многие с орденами и медалями, но удивляли даже не они (от них-то все, по умолчанию, ожидали организованности и порядка), а их семьи, — жёны и дети, которые тоже вели себя слаженно и без суеты, хотя ими никто не командовал. Только малыши, в возрасте Егорки или около того, шалили без оглядки и старшие дети, приглядывая за порядком, были не очень довольны и подчёркнуто строги, явно тяготясь своими обязанностями воспитателей, но отнюдь не манкируя ими.


Зафрахтовали большой прогулочный катер, и Миша рассказал Маше их план: они выходят в залив, там пускают в плавание венок в память о погибших товарищах, а потом едут в Пушкин, на дачу к их старшему помощнику на торжественный стол из шашлыков и всякого остального.


— Миша, а вы ничего не говорили мне про дачу, — укорила его Маша.


— Боялся, что не поедете, — признался Миша, — вину свою полностью признаю и сердечно раскаиваюсь в этом злодеянии!


С Машей все знакомились, но она почти никого не запоминала: лица, имена, сочувственные фразы и подбадривающие слова мелькали перед ней разноцветным калейдоскопом, то складываясь в стройные узоры, то вновь рассыпаясь. На катере ей нравилось, нравилось лететь на нём куда-то и подставлять лицо ветру и смотреть на Егорку, который был в восторге от того, что они идут (его быстро научили говорить «идут» вместо «плывут») в самое настоящее море. Восторга своего, по-детски непосредственно, он не скрывал, а делился им с окружающими, как самый настоящий мот и кутила, заражая всех вокруг восторгами от такого, казалось бы, не сверхъестественного события, да ещё и окрашенного траурными тонами.


Выйдя в море, остановились. Налив себе по рюмке, стоя без головных уборов, выслушали речь старпома о погибших товарищах, о памяти, которую они должны теперь носить в своих сердцах всегда и жить не только за себя, но и за тех парней, и к каждому своему поступку, каким бы мелким и незначительным он не казался, ставить мерку справедливости не только свою, но и другую, — своих погибших друзей.


Выпили, опустили венок в воду, и капитан катера дал длинный прощальный гудок. Долго стояли у борта, смотря на уплывающий венок. Рассказывали по очереди истории и про Славу, и про Сашу, и истории эти из торжественных неумолимо перерастали в интересные и весёлые. Маша сначала не осуждала, нет, но удивлялась, как они даже смеются, но потом поняла, что да — именно так и правильно, именно такой след и должен оставлять за собой человек: не из горя, печалей и вздохов, а из радости и смеха, а горе и печаль отлично могут уместиться на венке и плавать себе по морям да океанам сколько им влезет.


И Миша тоже рассказывал: одну уморительную историю про то, как Слава купил себе какие-то шикарные ботинки, а Миша с друзьями заставил его их обмывать, и они потратили в ресторане денег в пять раз больше, чем стоили те ботинки, которые, в итоге, развалились через два месяца, но зато то как они их обмывали, вспоминали потом долго! И про Машу тоже рассказывал (посмотрел на неё, спрашивая разрешения — она утвердительно кивнула) и Миша рассказал, как в тот день, когда Слава познакомился с Машей, была отвратительная погода и Миша, проводив свою даму из театра, долго не мог взять такси и приехал домой промокший до костей, промёрзший до дна и злой, напился парацетамола, чтоб не заболеть и лёг спать, но тут прибежал Слава и он был так возбуждён, так счастлив, что носился по квартире и не мог найти себе места и всё время тормошил Мишу, чтоб тот немедленно встал и выслушал его: так много счастья, говорил Слава, так много надежд и радужных ожиданий, что я непременно должен ими поделиться, иначе лопну, а ты, чёрствый Миша, как сухарь, а называешься ещё моим другом, и если немедленно не встанешь, то весь оставшийся отпуск вынужден будешь отчищать с поверхностей квартиры ошмётки моего богатого внутреннего мира. И Миша встал — так заразительна была радость Славы, и достал из специального шкапчика бутылку армянского коньяка с выдержкой чуть не в пятьдесят лет, и они пили этот коньяк из чайных чашек (не хотели лезть за бокалами и будить маму), но мама всё равно проснулась, потому что Слава не мог говорить тихо и, захлёбываясь от восторга, рассказывал Мише, какая Маша красавица, какой Егорка умница и как они хорошо провели время. И мама возмутилась, что они пьют коньяк для торжественных случаев, даже не разбудив её, непосредственную владелицу этого коньяка, и ну-ка, дайте мне немедленно чашку, да кому нужны эти бокалы, не каждый день в их доме любовь рождается, бокалы слишком чопорны для такого случая, а вот чайные чашки — в самый раз!


Маша, слушая рассказ, снова плакала, но слёз своих не стеснялась, хотя прежде проявление крайних эмоций на публики не допускала, — вокруг неё плакали многие женщины и некоторые мужчины тоже тёрли глаза, жалуясь на солёные брызги волн. После этого стало легче и Маша подумала, что Миша был прав вчера, когда не сказал ей про дачу — она точно отказалась бы, а теперь ни секундочки не жалеет, что согласилась и, конечно же, поедет с ними.


Сбор объявили на площади у вокзала в Пушкине, на тот случай, если кто отстанет, но все так и прибыли туда дружной гурьбой и оттуда уже направились на дачу, которая оказалась на поверку не то сарайчиком с раздутыми амбициями, не то маленькой избёнкой в полтора этажа (на чердаке у старпома была оборудована спальня, и на этом основании он называл его мансардой). Небольшой участок в шесть соток был ухожен, и во дворе стоял уже мангал. Мужчины дружно взялись за работу, попросив женщин и детей не путаться под ногами, а погулять в лесу и у ручья часа два. Егорке, на правах новенького, выдали самый настоящий сачок и велели наловить к десерту бабочек и кузнечиков.


— Вы что, — удивился Егорка, — будете есть бабочек?


— Нет, — успокоил его кто-то из старших детей, — это они так над нами шутят. Мы же дети.


— Вы только не напейтесь тут без нас! — строго наставляла жена старпома.


— Обижаешь, душа моя, мы обязательно напьёмся! Непременно и в стельку, но только вы этому никак не сможете помешать! В сад! Будьте добры, — в сад!


Далеко не уходили и гуляли тут же, в чахлом лесочке и небольшом поле сразу за дачей. Машу без внимания не оставляли, но и какой-то навязчивости, как бывало с ней не раз в незнакомых компаниях, она не ощущала. Маша вообще не любила незнакомых людей, особенно когда те собирались компаниями и она в них по какой-то причине присутствовала, томясь лишь одной мыслью в таких ситуациях — ну когда уже можно будет отправиться домой. Тут же, не прошло и полдня, а уже казалось, что почти всех их она хорошо знает, хотя имен и половины пока не выучила. Маша наблюдала за мужчинами, как те, разделившись на группы, ловко орудовали во дворе: кололи дрова, разжигали мангал, сколачивали из досок длинный стол, выносили на двор продукты, резали, смешивали, раскладывали и спорили, кому лучше доверить мясо. Она узнала, что ей здесь все ужасно рады и многие уже слышали о ней заранее и ждали их с Егоркой у себя, но сейчас, хоть так и сложилось, Маше не следует терять с ними связь и, даже наоборот, нужно всячески поддерживать, потому как они смогут помочь и ей и Егорке, вон уже какой большой и скоро поступать, а связи не там, так там, но имеются и чего всё тянуть одной, когда вон — можно всем колхозом. А может, всё-таки, она решится и приедет к ним? Там всё легко вообще устроить, а, по факту, и стаж северный и денег побольше, ну да, ну климат, ну полярная ночь совсем не подарок, но быстро привыкаешь и, что главное, никогда не потеряешься, не будешь один (только если сам этого не захочешь) и любой человек, с которым ты будешь знакомиться уже что-то будет знать о тебе ещё до знакомства, а ты — о нём. И это — хорошо, да и детям — все рядом, друзей куча, а на лето можно выезжать, да вот в тот же Ленинград, чтоб совсем не одичать без цивилизации, но вот они, сколько тут, месяца ещё нет, а уже нет-нет, да и потянет назад. Странно всё это звучит, но работает без сбоев.


Женщины разговаривали с ней и по очереди и вместе, и Маша даже и вправду начала думать, что да, мысль вполне хорошая, ну а почему бы всё не поменять в своей жизни, что терять-то, когда по факту и терять-то нечего? А потом мужчины позвали их к столу. Сбитых лавок на всех не хватило, и усадили за стол сначала детей, потом женщин, а мужчины в основном стояли где придётся и ухаживали. Скоро начало темнеть, заголосили сверчки. Разговоры почти утихли, велись медленно и степенно, и Маше вдруг нестерпимо захотелось остаться тут, а не ехать домой. Тут было спокойнее и не надо быть одной, тут можно было даже и немного улыбаться и это не казалось неестественным. И тут, что самое главное, все её понимали и никому не нужно было ничего объяснять. Миша, она видела, выпивал мало и на все удивлённые вопросы отвечал, что он же не один, ему ещё Машу с Егоркой домой доставлять и от этого тоже было спокойно: не нужно было переживать успеют ли они на метро и как вообще отсюда выедут. Миша вызывал у неё доверие и ощущение того, что на него можно положиться.


Когда уже совсем стемнело и светила только лампочка на переноске, которую соорудили и закрепили на тут же вкопанном столбике, старпом сказал, что гулять так гулять и, разбудив соседа, съездил с ним куда-то и привёз коробку мороженого. Дети пришли в натуральный восторг, и Егорка даже попытался отдать своё мороженое девочке, которой не хватило, и девочка долго отказывалась, а потом они ели его вдвоём, облизывая по очереди и Маша порадовалась, что вот какой молодец растёт, какой рыцарь — мороженого не пожалел.


Разъезжались поздно и в Ленинграде Миша взял такси от Витебского вокзала — ехать и на метро было совсем ничего, но Егорка уже откровенно клевал носом. — Тебе понравилось, сынок? — спросила Маша, качая его на руках в машине.


— Да, мама, у меня теперь столько друзей! Ты видела? А когда мы ещё поедем?


— Послезавтра, — неожиданно вставил Миша, — в Петергоф. Гулять. Там не все будут, но подружка твоя точно придёт.


«Надо же, — подумала Маша, — как сговорились, прямо».


Петрович дома наворчал на них за то, что они так поздно и заставляют его переживать, на что Миша резонно возразил, что раз Петрович их с ним отпустил, то мог бы уже и довериться. Петрович согласился, что это довольно логично и он об этом просто не подумал. Миша вручил ему кастрюльку с шашлыком и какой-то там зеленью, а когда Петрович посетовал на то, что всухомятку есть уже не может, сунул ему ещё и бутылку, завёрнутую в газету. Егорка уснул прямо в прихожей, едва разувшись, и Миша отнёс его в комнату на кровать, категорически отстранив от этого Машу, ещё чего не хватало, столько мужчин в доме, а она будет спину надрывать. От предложения Петровича составить ему компанию отказался, сославшись на усталость и что вообще это неудобно, пожелал всем спокойной ночи и, подтвердив, что послезавтра они едут в Петергоф, ушёл. Задёргивая шторы в комнате, Маша выглянула в окно и увидела, как Миша вышел из подъезда и в тёмном дворе он был так похож на Славу, что Маша подумала: обернётся он или нет, но он не останавливаясь и не оборачиваясь, вышел из двора — явно спешил. Да и к чему бы ему оборачиваться, глупости какие в голову лезут.В эту ночь, первую с того дня, как она узнала о гибели Славы, Маша уснула, едва коснувшись подушки и проснулась поздним утром от того, что Егорка громко рассказывал на кухне Петровичу о том, где они вчера были, что делали и с кем познакомились.


***


Мишу прямо подмывало оглянуться и посмотреть на окна, но или была бы там Маша или нет — в любом случае выглядело бы это крайне неудобно. Ну вот он оборачивается, и в окне стоит Маша, и что? Махать ей рукой? Кланяться? К чему это и как это будет выглядеть? Клоунада же. А нет её в окне — потом переживай и страдай, как мальчишка. Нет уж, лучше сделать вид, что ужасно торопишься!


Хотя торопиться до послезавтра Мише было некуда. Выйдя из арки двора, он пошёл дальше медленно и не торопясь, наслаждаясь летним вечером и ночным городом, который любил с самого детства, и чем старше становился, тем увереннее считал, что прекраснее ночного Ленинграда не сыщешь во всём мире. Да и желания искать не возникало. Старые дворы, улицы и проспекты пусть и были опошлены современным освещением, но своего изящества от этого не теряли — очень легко было представить себе, как всё это вокруг было ещё молодым, новым и дышало жизнью, наполнялось легендами, преданиями и традициями и зачало в себе, а потом долго носило и рождало то, что теперь отличало жителя Ленинграда от любого другого, пусть и самого замечательного жителя любого города страны: эту смесь интеллигентности, своеобразного юмора и северной, промозглой и промокшей меланхолии, рождённой обилием прекрасного вокруг, которую некоторые полагают за высокомерность, но это просто от поверхностного мышления, простим их, как Миша прощал.


— Что делать в твоём Ленинграде? — спрашивали его друзья, планируя отпуск. — Айда с нами, в Крым! Там же море, понимаешь, радостные люди и женщины в купальниках, палатки поставим, костры, гитары, вино и никаких условностей!


— Бедненькие, — жалел их Миша, — это надо же так мозгом травмироваться, чтоб Айвазовского на костры с гитарами добровольно менять! Это же как нужно лениться, чтобы предпочесть женщину, которая полна загадок, пока в пальто и шляпке, на ту, которая в купальнике, и даже раздевать её неинтересно — и так же всё понятно. Как же весь вот этот процесс от знакомства до первого поцелуя в ваших палатках происходит? Тебя как зовут? А меня — так: пошли целоваться? Так, что ли? А как же вся вот эта вот охота, когда выслеживаешь жертву, сидишь в засаде, расставляешь силки, примани-ваешь, распуская перья, прикармливаешь прекрасным и до последнего момента непонятно, чем это всё закончится! Это же, ребята, как первый раз теорию сопротивления материалов сдавать — дрожь в коленках, пока не вышел! Эх, жаль мне вас, серые, убогие людишки, и как хорошо, что вас так мало в Ленинграде: нам, нормальным самцам, свободнее дышится! Езжайте в свой Крым, а мы со Славкой в Ленинград! Да, Славка? Вот — один нормальный человек в экипаже, не считая нас со старпомом!


Славка, Славка… Как же так, дружище, а? Как ты столько места занимал, что ушёл и всё — столько пустоты вокруг стало, что кто бы мог подумать, что так ценен в моей жизни, что и поговорить теперь не с кем… Ну как, есть с кем, но не хочется: тот глупый, тот жадный, этот умничает всё время и высокомерен, как индюк, этот не понимает тебя, а только делает вид, хотя всё равно видно, что ни черта не понимает, у того и проблем нет никаких, но что ни скажи, то всё у него уже было, только много хуже… А мы с тобой столько лет, да, Славка, и не ругались ведь ни разу, ни разу ничего не делили, а только спорили, кто из нас кому должен уступить. Ну и что теперь мне делать, Славка? А с Машей ты не подумай, я серьёзно всё, я, не как раньше, я первый раз чувствую, что если не выйдет, то страдать буду, а не дальше побегу. Ты прости меня, ладно? Я, вроде как, всё равно чувствую себя виноватым перед тобой за то, что так думаю, но я попробую, Славка, хорошо?



P.S.: Текста будет очень много, повесть разбита на несколько частей, кто не хочет читать добавьте пожалуйста тег в игнор. Ссылка на источник в комментариях.


P.P.S.: продолжение в комментариях

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!