— Звёздочкин, ты там не посинел ещё? А то по телеметрии ты похож на баклажан, который увидел прейскурант на собственное рагу. У меня тут в каюте кактус из оранжереи сдох от сочувствия. Говорит, не выдержал экзистенциального вакуума.
— Мышкин, — голос майора был спокоен, как отчёт о расходе туалетной бумаги на МКС. — Заткнись и посмотри в иллюминатор. Видишь эту ледышку?
— Мимас? Вижу. На Печенье «Юбилейное» похож. Такое же крохотное и такое же безнадёжное. Если кинуть, можно кому-нибудь глаз выбить.
— Служили два товарища в Роскосмосном полку, ага, — вдруг нараспев затянул Звёздочкин, — вот Мимас пролетает, и — ага, вот Мимас пролетает, и товарищ мой упал, от радости товарищ мой упал.
— Стоп, — Мышкин подавился своим сублимированным борщом. — Это какая ещё станция? «Союз-1», 1967 год? Ты там что, в криогене пластинку Высоцкого на рёбрах нашёл и теперь она у тебя в затылке крутится? Центр управления, у нас тут майор фольклором пошёл, приём!
— Отставить Центр, — огрызнулся Звёздочкин. — Это не фольклор, это предсмертная аритмия. Тогда ему я руку протянул, ему я руку протянул — он руку не берёт…
— Майор, это я, Мышкин! Я тут, в «Союзе», на орбите! Какую руку?! У тебя руки к подлокотникам примёрзли, я по датчикам вижу! Ты просто дёргаешься!
— Наверное, товарищ мой кукухою поехал, от Мимаса поди, — закончил Звёздочкин и икнул. — Ой. Мимас, не бей по кумполу. У меня там единственное тёплое место.
В этот момент корабль вошёл в зону гравитационного возмущения. Мариванна сочным контральто объявила: — Внимание. Обнаружена неопознанная аномалия. Статус: «Просто какая-то дичь».
— Конкретнее, Мариванна! — взвизгнул Мышкин. — Сатурн начал насвистывать «Мурку». В тональности фа-минор. Рекомендую притвориться ледышкой.
И тут Сатурн действительно издал звук. Низкий, вибрирующий гул, от которого у Звёздочкина заломило не только зубы, но и воспоминания о невыплаченной ипотеке. А потом ледяной гигант чихнул. Прямо в их сторону.
— Это не «Мурка», — побелевшими губами прошептал Звёздочкин. — Это он так чихает.
— Господи, — Мышкин вцепился в штурвал так, что костяшки побелели сквозь перчатки.
— Звёздочкин, у тебя в контракте мелким шрифтом не было пункта «быть сбитым соплями газового гиганта»? У меня в пункте 14-б только про метеориты и инопланетный разум, который хочет научить нас печь шарлотку. Сопли — это форс-мажор!
— Мышкин, — голос майора вдруг стал пугающе ясным. — А ведь шарлотка... это мысль. С антоновкой. И корицы не жалеть. Запиши в бортовой журнал: последняя воля — похоронить в яблоневом саду, а не в колумбарии для героев. Там тесно и пахнет жжёным пластиком.
— Записал. Теперь держись, сейчас нас либо размажет по кольцу А, либо мы познакомимся с внутренним миром Сатурна. Лично я за второе, там хотя бы тепло. И, возможно, есть бар. Называется «У Одноглазого». В честь Мимаса.
— Мышкин, — Звёздочкин закрыл глаза, мысленно уже обнимая воображаемую антоновку. — Если выживем, я тебе руку больше не протяну. Я тебе в неё плюну. От радости.
— Договорились, майор. Только давай сначала убедимся, что сопли Сатурна не содержат лактозу. У меня непереносимость.
Капитан Мышкин, как человек, чья нервная система держится исключительно на сублимированном кофе и врожденном цинизме, решил перевести экзистенциальный ужас в плоскость деловой переписки.
Сопли Сатурна оказались на удивление вязкими, с приятным перламутровым отливом и запахом жжёного сахара и валерьянки. «Союз» Мышкина, словно муха в янтаре, медленно погружался в эту субстанцию. На радаре это выглядело как «повышенная облачность с вероятностью молочных рек».
— Мариванна, — прохрипел Мышкин, счищая с лобового стекла нечто, подозрительно похожее на козявку размером с Мимас, — статус обшивки?
— Мы покрыты чем-то тёплым, липким и очень самодовольным, — отозвалась машина. — Коэффициент трения упал до нуля. Мы теперь не летим, мы — булькаем. Рекомендация: включить дворники. И найти платок. Размером с Бельгию.
— Звёздочкин! — заорал Мышкин в рацию. — Ты там как? Дышишь? Тебя не переваривает? — Мышкин, — голос майора в шлемофоне был подозрительно умиротворённым. — Я, кажется, умер и попал в рай для бухгалтеров. Тут тепло, пахнет корицей, и никто не просит заполнить отчёт по израсходованному кислороду за третий квартал. Только что мимо проплыл мой школьный аттестат. С тройкой по пению. Кажется, Сатурн пытается извиниться. — Он не извиняется, он готовит нас по рецепту «Астронавт в собственном соку»! — Мышкин попытался дёрнуть штурвал. Штурвал чавкнул и остался в руках. — Так, отставить панику. У нас есть протокол. При столкновении с неопознанной вязкой субстанцией... где там папка «Форс-мажор»? А, вот. Пункт 4.1: «Составить акт о порче казённого имущества». Пункт 4.2: «Уведомить Центр». Пункт 4.3: «Не паниковать». Пункт 4.3 я уже провалил.
Он щёлкнул тумблером общей связи с Землёй. Прошло секунд десять, прежде чем сквозь треск донёсся бодрый голос дежурного по ЦУПу, полковника Неделькина.
— «Союз», приём! У вас там что, гравитация кончилась? По телеметрии вы выглядите как идеальная окружность. И пульс у майора Звёздочкина — 42 удара в минуту. Он что, спит?
— Приём, Земля! — Мышкин старался говорить так, как будто у него не залепило соплями Сатурна правый глаз. — Докладываю. Мы столкнулись с атмосферным явлением. Статус: «Планетарная отрыжка с элементами эмпатии». Объект идентифицирован как правый нижний сопливый проток Сатурна. Нанесён ущерб: одна гордость, два подлокотника и вся вера в сухой закон на орбите. Требую прислать комиссию!
— «Союз», — голос Неделькина стал сладким, как тот самый жжёный сахар. — Какую комиссию, капитан? Вы в курсе, что у нас годовой лимит на выездные комиссии по Солнечной системе исчерпан ещё в августе? Мы одну на Марс отправляли, у них там кактус в оранжерее коллективный иск подал о харассменте. Бюджет трещит. Опишите повреждения в форме 12-Ю.
— Форма 12-Ю?! — взвыл Мышкин. — У нас лобовое стекло — это теперь аквариум! Внутри нас! Я пишу: «Обшивка покрыта слезами газового гиганта. Предположительно, он плачет, потому что мы не принесли ему справку от венеролога, которую он запрашивал ещё в 1989 году». Земля, он нас изучает! Я чувствую, как он щекочет мои мысли! Он спрашивает, почему мы до сих пор не колонизировали Титан, там же нефть и пейзажи!
— Капитан, — Неделькин тяжело вздохнул, и этот вздох, казалось, заморозил динамики. — Вы мне тут солипсизм не разводите. У вас есть 15 минут, чтобы заполнить форму 12-Ю, приложить фотофиксацию соплей (не менее трёх ракурсов, один — макро), а потом... попойте ему. У меня в методичке от 1978 года написано: «При контакте с разумным атмосферным явлением рекомендуется исполнить что-нибудь душевное. Из репертуара Бюльбюль оглы или Анны Герман».
— Я не знаю Бюльбюль оглы! — заорал Мышкин, глядя, как по внутренней стороне стекла медленно стекает его собственное отражение с очень грустными глазами. — Я знаю только «Траву у дома»! Но если я её включу, Звёздочкин окончательно решит, что он в раю, и выйдет в космос без скафандра, чтобы нарвать букет!
— Тогда пойте сами, — отрезал Неделькин. — Капитанским голосом. С выражением. И пусть майор подтягивает. У вас там на двоих одна душа осталась, вот её и спасайте. Конец связи.
Мышкин откинулся в кресле. Кресло чавкнуло. — Звёздочкин, — сказал он в пустоту. — Ты там как, в своём бухгалтерском раю? Слышишь меня?
— Слышу, — отозвался майор. — Тут очень уютно. И у Сатурна, оказывается, баритон. Он сейчас поёт «Сормовскую лирическую». Кажется, это он про нас. «На Волге широкой, на стрелке далёкой...». Мы для него, Мышкин, — строчка в песне. Гребцы.
— Гребцы в соплях, — мрачно уточнил капитан. — Ладно. У меня есть одна идея. План «Культурный обмен». Мариванна, ищи в базе данных ноты. Что-нибудь про тяжёлый труд, космос и чтобы припев был простой. И скажи мне, эти сопли... они электропроводны?
— Как душа российского чиновника, — бодро сообщила Мариванна. — Замыкает от любого искреннего порыва. — Отлично. — Мышкин отстегнул ремни. Он плавал в кабине, как муха в варенье. — Значит так. Мы сейчас замкнём его на себе. Сатурн хочет душевности? Он её получит. Мы устроим ему караоке. Прямо в лобной доле. Я буду петь, а ты, Звёздочкин, будешь отстукивать ритм. Зубами. У тебя там всё равно половина примёрзла.
— Я в деле, — голос майора впервые за час звучал почти трезво. — Только, Мышкин... если мы выберемся, я тебе руку не просто не протяну. Я на неё в суд подам. За создание заведомо невыносимых условий труда.
— По форме 12-Ю? — усмехнулся Мышкин, пытаясь нащупать кнопку включения бортового магнитофона ногой. — По всей строгости межгалактического законодательства! — рявкнул Звёздочкин. — А теперь заткнись и начинай. И, Мышкин... «Траву у дома» не надо. У Сатурна, кажется, аллергия на земную ностальгию. Давай что-нибудь... про ипотеку. Что-то вечное.
Мышкин набрал в грудь столько вязкого, пахнущего карамелью воздуха, сколько смог. И запел. Без музыки. Просто хриплым капитанским баритоном, глядя, как в перламутровой мгле перед ним медленно открывается огромный, размером с Евразию, жёлтый глаз.
Первое, что он спел, была импровизация на тему «Роскосмоса»: «Сижу в корабле, весь в соплях по макушку, И Центр не даёт мне на водку полушку. Но есть в этом космосе проблеск один: Сатурн — он, зараза, большой гражданин...»
Глаз моргнул. Слизь вокруг корабля качнулась в такт. Кажется, им дали сольный концерт.
Отлично, клиент просит бис. Сатурн, судя по всему, тоже. Мышкин, плавая в кабине, как расстроенная креветка в сиропе, понял главное: планета-гигант — это не просто газовый шар. Это самый требовательный, самый липкий и самый меломанистый продюсер в Солнечной системе.
Глаз размером с Евразию медленно сощурился. Слизь вокруг «Союза» пошла радужными пятнами, как бензин в луже. Сатурну, кажется, понравился припев про ипотеку. Он издал низкий, вибрирующий звук, от которого у Мышкина в кармане форменных брюк завибрировал забытый там пакетик с лимонной кислотой, а у Звёздочкина в его «бухгалтерском раю» материализовалась квартальная премия. Наличными.
— Он просит ещё, — благоговейно прошептал майор. — У него, Мышкин, оказывается, душа есть. И она, судя по вибрации, работает в отделе снабжения.
— Он не просит, он требует, — просипел капитан, чувствуя, как перламутровая жижа начинает лезть в нос. — Мариванна, у нас есть в медките что-нибудь от заложенности экзистенциального плана? И скажи, у нас по контракту доплата за работу на разогреве у газового гиганта положена? Или это считается «общественно-полезной деятельностью»?
— Согласно пункту 18.4 «О непредвиденном контакте с высшей формой жизни», — бодро отозвалась Мариванна, — вам положен либо двойной оклад, либо грамота. Оклады заморожены до 2040 года. Грамоту могу распечатать прямо сейчас, бумага у меня термостойкая, соплями не возьмёшь. Текст стандартный: «За проявленную душевность в условиях повышенной влажности».
— Печатай, — вздохнул Мышкин. — И пусти звук на внешние динамики. Будем работать. Звёздочкин, очнись от грёз! У нас корпоратив! Твоя задача — бэк-вокал и подтанцовка. И перестань жевать свой рукав, это не антоновка, это теплоизоляция!
Звёздочкин, до этого момента блаженно улыбавшийся в потолок, сфокусировал взгляд. В глазах его плескался космос пополам с тоской по нормальному борщу.
— Я не могу танцевать, Мышкин. У меня ноги к педалям примёрзли. Я могу только страдать. Страдание — это ведь тоже жанр. Русский народный. Сатурн оценит.
— Страдать будешь в отчёте! — рявкнул Мышкин, чувствуя, как по щеке сползает первая капля чужой планетарной слезы. — А сейчас — улыбаемся и поём. Мариванна, ставь «Землю в иллюминаторе». Но в аранжировке для расстроенного синтезатора и одного полутрупа. Поехали!
Он набрал в лёгкие столько карамельной дряни, сколько смог, и грянул. Внешние динамики, рассчитанные на оповещение об аварии, выдали первые аккорды. Мышкин пел так, как не пел никогда в жизни — с надрывом, с хрипотцой, вкладывая в каждое слово всю боль человека, у которого в кармане пиджака лежит счёт за капремонт, а сам он находится в прямой кишке Солнечной системы.
— И снится нам не рокот космодро-о-ома... — выводил он, отчаянно жестикулируя свободной рукой.
Сатурн слушал. Он не просто слушал — он впитывал. Жёлтый глаз увлажнился. Огромная, размером с Чёрное море, слеза медленно скатилась по его щеке — то есть по северному полушарию — и с величавым гулом ухнула куда-то в кольца, подняв цунами из ледяной крошки.
— Он плачет! — ахнул Звёздочкин, который, кажется, начал видеть то же самое, что и Мышкин, сквозь обшивку. — Мышкин, ты его растрогал! Мы трогаем сердце газового гиганта! Это исторический момент! Надо подать заявку в Нобелевский комитет! По литературе!
— Подашь, — просипел Мышкин, переходя на второй куплет. — Если он нас не переварит. Так, а теперь... а теперь — финал. Мариванна, резко меняй пластинку! Врубай Высоцкого! «Спасите наши души»! Максимальный бит, пусть вздрогнет!
Музыка оборвалась на полуслове. Кабину заполнил рваный, нервный ритм и хриплый голос Владимира Семёновича. Мышкин, поняв, что это их единственный шанс сыграть на жалость, перешёл на отчаянный речитатив: — Уходим под воду в нейтральной по-о-лосе!
И тут Сатурн взревел. Это был не звук. Это был удар. «Союз» тряхнуло так, что у Мышкина перед глазами пронеслась вся его жизнь, а также жизнь его прабабушки, видевшей революцию, и жизнь того самого кактуса из оранжереи. Гравитационное поле гиганта издало звук лопнувшей струны контрабаса.
Внезапно вязкая, тёплая масса вокруг корабля пришла в движение. Но это было не всасывание. Это был плевок. Мощный, величественный, исполненный космического достоинства плевок. Сатурн, дослушав про «нейтральную полосу», решил, что с него хватит русской тоски.
— Мы летим! — заорал Звёздочкин, глядя, как перламутровая пелена за стеклом стремительно уносится вниз. — Мышкин, он нас выплюнул! Мы ему надоели! Мы испортили ему пищеварение своей эстрадой!
«Союз» вырвался из соплей, как пробка из бутылки дешёвого советского шампанского. Вокруг снова был чёрный, стерильный, прекрасный вакуум. Сатурн медленно поворачивался вдалеке, величественный и равнодушный. На его боку, прямо под знаменитым шестиугольным штормом, теперь красовалось огромное, светящееся изнутри перламутровое пятно. Похоже, у газового гиганта на нервной почве выступила межгалактическая крапивница.
В шлемофоне снова щёлкнуло. — «Союз», приём, — раздался голос полковника Неделькина. В нём не было ни паники, ни удивления. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. — Телеметрия показывает, что вы только что преодолели звуковой барьер, будучи... эм... внутри планеты. Это как? Вы там портал прогрызли?
— Никак нет! — бодро отрапортовал Мышкин, пытаясь отскрести от лица остатки карамели. — Применили план «Культурный обмен». Исполняли Высоцкого. Планета не оценила надрыв. Выплюнула. Имеем следы контакта, одно моральное истощение и одну грамоту от бортового компьютера. Разрешите приступить к заполнению формы 12-Ю? Там есть графа «Причина досрочного покидания газового гиганта»? Если нет, я напишу: «За отсутствием вкуса у принимающей стороны».
— В форме 12-Ю теперь есть графа «Ущерб, нанесённый психике высшего разового явления», — сухо ответил Неделькин. — Заполнять в трёх экземплярах. И, Мышкин... — Слушаю, товарищ полковник. — Как только отмоетесь... а вы будете отмываться полгода... зайдите в кадры. У вас там накопился неиспользованный отпуск. За 2024, 2025 и, кажется, за всю оставшуюся жизнь. Идите. И майора своего заберите. Он мне тут по защищённому каналу шлёт сметы на озеленение Сатурна. Кажется, его «кукуха» решила там прописаться на ПМЖ.
Мышкин посмотрел на Звёздочкина. Майор сидел в кресле, намертво примёрзший к подлокотникам, и с блаженной улыбкой рисовал на запотевшем стекле бизнес-план по доставке на Сатурн саженцев яблонь.
— Есть забрать, — вздохнул капитан. — Мариванна, курс на Землю. И включи, пожалуйста, что-нибудь нейтральное. Вивальди. «Времена года». Только, умоляю, не «Зиму». У нас тут своей хватает.
Где-то позади, в ледяной пустоте, Сатурн тихо, но очень мелодично икнул. Кажется, у него началась изжога от русского рока.
Земля встретила их не фанфарами, а запахом хлорки и озоном от кварцевых ламп. После трёх недель в карантине, где их отмывали щётками, паром и, кажется, святой водой, Звёздочкин и Мышкин выглядели как два бледных, похудевших призрака. Кожа на руках майора до сих пор слегка отдавала перламутром, а капитан Мышкин вздрагивал каждый раз, когда слышал глубокий баритон или видел что-то жёлтое.
Кабинет главного психотерапевта Роскосмоса, доктора Аркадия Львовича Штерна, напоминал гибрид библиотеки и сейфа. Толстые ковры глушили шаги, а на стенах висели дипломы, подтверждающие, что этот человек способен найти здравый смысл даже в инструкции к тостеру.
— Присаживайтесь, — Штерн кивнул на два кожаных кресла. — Чай? Кофе? Сублимированный борщ для ностальгии?
— Воды, — прохрипел Мышкин. — И, если можно, справку о том, что я временно невменяем. Для бухгалтерии. Чтобы не платить налог на ту грамоту от Мариванны.
— Справку выпишу, — доктор невозмутимо налил воды. — После того как вы мне объясните, почему в вашем бортовом журнале за 14-е число стоит запись: «12:15 — Сатурн заказал "Мурку". 12:17 — мы отказались, сославшись на отсутствие авторских прав. 12:18 — планета надулась». Это метафора?
— Это метеорология, доктор, — Звёздочкин, сидевший в кресле с идеально ровной спиной, поправил несуществующий галстук. — У него атмосферное давление скакануло. От обиды. Вы бы видели его шестиугольный шторм. Он стал трапециевидным. Это был классический пассивно-агрессивный выпад. — Я видел снимки, майор, — Штерн устало потёр переносицу. — Я видел снимки, где у северного полюса газового гиганта светится пятно в форме профиля Высоцкого. Юристы Роскосмоса уже третий день пытаются определить, является ли это нарушением авторских прав и не должны ли мы платить отчисления наследникам. А финансовый отдел плачет, потому что Сатурн, по данным спектрального анализа, теперь состоит на 15% из сублимированного кофе капитана Мышкина. Вы что, плевали в него?
— Я пел, — мрачно уточнил Мышкин. — Это были капли трудового пота. И немного слёз, когда он начал икать после третьего куплета.
Штерн открыл папку. Внутри, среди графиков пульса и анализов крови, лежал сложенный вчетверо листок, вырванный из блокнота. — Майор Звёздочкин, — доктор развернул листок. — Это ваше? «Бизнес-план: Агрохолдинг "Кольца Сатурна". Слоган: "Наши яблоки — самые экзистенциальные в системе"». Вы предлагаете засадить Мимас яблонями. Мимас, майор! Его диаметр — четыреста километров! Там одна яблоня займёт треть планеты!
— Это будет карликовая яблоня, — невозмутимо парировал Звёздочкин. — На подвое. И потом, доктор, вы мыслите категориями гравитации. А надо мыслить категориями души. Сатурну одиноко. Ему нужен кто-то, кто будет просто цвести. Без отчётности. Мариванна, кстати, проект одобрила. Сказала, что по фен-шуй сектор Юпитера конфликтует с Сатурном, и только дерево может сгладить углы.
— Мариванна у вас вообще отдельная история, — Штерн сделал пометку. — Она подала в суд на Центр управления полётами за эмоциональное выгорание. Требует оплачиваемый отпуск на Луне и право раз в месяц исполнять государственный гимн а капелла. Юристы в панике, потому что по уставу Искусственный Интеллект не имеет права на душевные страдания. А она им прислала выписку из своей лог-файла, где три часа подряд повторяет строку «Я не для того считала интегралы, чтобы слушать, как майор Звёздочкин воет про ипотеку».
Звёздочкин впервые за сеанс моргнул. — Интегралы? Она мне говорила, что это были частушки.
— Это были частушки с элементами высшей математики, — отрезал доктор. — Капитан Мышкин. Вы. Написали. Рапорт. На Сатурн. По форме 12-Ю. Сто сорок страниц. В графе «Ущерб, нанесённый принимающей стороне» вы указали: «Моральная травма, вызванная отсутствием у землян слуха. Рекомендована компенсация в виде пожизненной трансляции радио "Шансон" на частоте 102.5 МГц в сторону северного полушария».
— Это был компромисс! — вспыхнул Мышкин. — Он хотел, чтобы мы остались! Он держал нас своими соплями, доктор! Я был в отчаянии! Я обещал ему всё! Я чуть не пообещал ему познакомить его с тёщей! Это был акт психологического самоспасения!
— Тёща — это запрещённый приём, — кивнул Штерн. — Даже Женевская конвенция не регламентирует использование родственников в космических конфликтах. Хорошо. — Он захлопнул папку. — Резюмирую. Вы оба — не сумасшедшие. Вы просто первые люди, которые провели успешные корпоративные переговоры с планетой, используя в качестве аргументов русскую тоску и полное отсутствие вокальных данных. Это... впечатляет.
Доктор встал, подошёл к окну. За стеклом шумел осенний Звёздный городок, сновали электрокары, кто-то вдалеке уже наряжал ёлку — Роскосмос всегда готовился к Новому году заранее.
— Ваша реабилитация, — не оборачиваясь, сказал Штерн, — будет заключаться в полном отсутствии космоса. Мышкин, вы переводитесь в архив. Ваша задача — разобрать склад списанных скафандров. Через резину и кирзу тяга к экзистенциальному должна пройти быстрее. И никакого караоке по пятницам. Уволят без выходного пособия. — Есть, — убито выдохнул капитан.
— А вы, майор, — Штерн повернулся к Звёздочкину, — вы переводитесь в отдел снабжения. На Землю. Будете выбивать для Байконура новые унитазы. Я хочу, чтобы вы каждый день смотрели в глаза прапорщику Сидорову и пытались найти в них бездну. Если через месяц вы сможете написать бизнес-план по засадке унитазов яблонями — значит, вы здоровы. Если нет — вернётесь в карантин.
— Унитазы, — повторил Звёздочкин. В его глазах впервые за всё время мелькнула тень настоящей, не космической, а самой земной тоски. — В них нет колец. И они не поют «Сормовскую лирическую».
— Именно, — кивнул доктор. — В этом и суть. А теперь идите. И передайте Неделькину, что я подписал его рапорт на отпуск. У него после вашего сеанса связи с Сатурном глаз начал дёргаться в ритме «Травы у дома». Это профессиональное. Как и у вас.
Уже в дверях Мышкин остановился. — Доктор Штерн? — Да, капитан? — А как вы думаете... он там... скучает?
Штерн тяжело вздохнул, снова глядя в окно на осенние клёны.
— Знаете, Мышкин... У меня на даче есть старая яблоня. Ей лет пятьдесят. В прошлом году на неё села ворона и каркала так фальшиво, что у меня скисло молоко в холодильнике. Я вот думаю... может, это был Сатурн? Проверял, не вернулись ли мы. Идите уже. И если я услышу, что вы в архиве напеваете Высоцкого, я лично отправлю вас чистить выхлопную трубу марсохода. Зубной щёткой.
Когда дверь за космонавтами закрылась, доктор Штерн подошёл к своему столу, сел, достал из ящика початую бутылку коньяка — неприкосновенный запас на случай конца света или визита инспекции — и налил себе полрюмки. — Форма 12-Ю, — пробормотал он, глядя на телефон. — Сто сорок страниц. Надо будет почитать перед сном. Говорят, помогает от бессонницы лучше, чем феназепам. Особенно глава «Приложение В: Список любимых песен газового гиганта с комментариями».
За окном, в ветвях клёна, сидела ворона. Она посмотрела на доктора Штерна одним глазом, открыла клюв и издала звук, подозрительно похожий на начальные аккорды «Земли в иллюминаторе».
Аркадий Львович молча, не чокаясь, выпил за Сатурн. И за свой будущий отчёт в Министерство здравоохранения. Этот отчёт он решил начать фразой: «Для успешной колонизации дальнего космоса космонавтам рекомендуется иметь не только крепкое здоровье, но и абсолютный слух. Или хотя бы справку от тёщи».
