Уайтфолл. Часть 2
Часть 1
Ночью я разбудил нескольких человек тем, что матерился на таксофон. И все равно звонил. Мел или Мэнди все равно брали трубку. И я все равно не мог разобрать ни слова. И все равно звонил. Потому что она должна была знать: я здесь. И я стараюсь.
Я грохнул трубку на рычаг, когда нас разъединило в третий раз, и полез в карман за новыми монетками. Остались одни бумажки, и я решил разменять одну в автомате. Поесть все равно надо было — целые сутки у меня во рту не было ни крошки.
Я пошел к своему любимому, с клубничными «поп-тартами». Автомат стоял у стены Солт-Лейка. Женщина, сидевшая на полу рядом, прищурилась, когда я подошел.
— Что? — спросил я.
— Что берешь?
— «Поп-тарты».
— Сколько?
— Одну пачку. А что? — В голосе у меня уже не было ничего любезного.
— Мне нужно знать.
— Дамочка, да провались я, если стану объяснять, зачем беру гребаную пачку печенья.
Тут она засмеялась. Кажется, и сама удивилась, и смех у нее был приятный. Она поднялась и протянула руку:
— Аманда Хьюген. Ты из Миннеаполиса, верно?
— Крис Стайкс, — сказал я настороженно.
— Ну, Стайкс, ты у них главный?
— Никто не главный. Мы просто ждем свои автобусы.
Она помолчала, разглядывая меня.
— Дам тебе совет. Здесь тебе никто не друг.
— Это я понял.
— И я тоже.
— Само собой, я тебя первый раз вижу.
Она смотрела на меня еще секунду, потом пожала плечами и села обратно.
— Приятного аппетита, Стайкс.
— Договорились, Хьюген.
Я молча съел свои «поп-тарты» и смотрел, как зал укладывается на ночь. Народ сделался беспокойнее. Младенец кричал громче и дольше. Слышно было, как где-то трахаются, где-то плачут. Все это расползалось по швам. Может, как раз это и пытались мне втолковать Мак, и Аманда Хьюген, и даже Эмили. Дело худо. Ставь фургоны в круг.
Мне казалось, что они преувеличивают, с тем и уснул. Пока в четыре утра меня не разбудил звон стекла. Я вскочил мгновенно, Мак тоже. Какого-то мужика только что впечатали в длинную стеклянную витрину на стене, и Эккер с еще одним орали на него.
— Ты думал, мы не увидим? Что у нас никто не дежурит? — орал второй ему в лицо. — Воровать у нас вздумал?
— Да вы что, это же просто автомат! — заикался окровавленный мужик, а Эккер держал его за горло.
— Это наш автомат. Иди к своему.
— В нашем одна газировка!
— Ну так пей газировку. — Эккер засмеялся и ударил его в лицо еще раз, за секунду до того, как я подоспел. Я оттащил Эккера, и мужик рухнул на пол. Вся его компания разом поднялась и окружила нас. Дело выходило из-под контроля. За спиной я почувствовал Мака, а слева сквозь толпу пробились Грейси с Диллоном.
Я приложил Эккера о стену:
— Ты совсем спятил? Человек просто пожрать хотел!
— Ага. — Эккер выпрямился и одернул манжеты, будто ничего и не было. — Вот пусть и берет еду в денверском углу.
— Ты же слышал, там еды нет! Это просто автомат, мужик!
— Да? Ну тогда пусть берет в том, что у твоей компании.
— И возьмет! Никто ему слова не скажет.
— А через два дня? А через три? А через неделю? А когда еды почти не останется — тогда позволишь?
— Конечно!
— Тогда твоей компании крышка. С тем же успехом пусть вами командует вон тот пятилетний. — Он засмеялся и показал на мальчишку с матерью, которые сели к нам в Колумбусе.
— Ты ненормальный. Ни до трех дней, ни до недели не дойдет. Не могут они нас тут столько держать.
— Четвертый день пошел, Стайкс. Никто не пришел. Никто не объявил. Выгляни в окно: автобусов нет. Мы одни. Нас бросили. Вбей ты это себе в башку. Или не вбивай, Канзас-Сити только легче. Слышали все? Как проголодаетесь — идите к автомату Миннеаполиса. У них там подавай — не хочу.
Его компания заржала и растворилась на своей территории. Мак взял меня за руку и увел. Опять. Слышно было, как в коридоре Эмили орет на окровавленного: ей, похоже, не понравилось, что он сцепился с Канзас-Сити. По дороге к нашему углу я поймал взгляд Аманды. И прочел в нем все, что она хотела сказать. Теперь ты знаешь, как тут устроено. Не дури.
Назавтра все выглядело иначе. У меня открылись глаза на настоящую жизнь вокзала — на все, что шло своим чередом, пока я жевал «поп-тарты» и тосковал по Мелоди. И в этот день по громкой связи опять не объявили ничего. И опять люди пытались выломать или разобрать служебную дверь. Служебные помещения, до которых мы могли добраться, были уже обчищены. Ничего полезного.
Утром я велел Диллону вынуть из наших автоматов все и сложить в углу. Он сказал, что у него не хватит денег, и я велел разбить это чертово стекло. Он разбил. Через час другие группы сделали то же самое.
Я из кожи вон лез, чтобы достать монеты, но они лежали в запертом железном ящике. Мне они были нужны только для таксофона: услышать, как соединяют, послушать треск. Сказать Мел, что я все время здесь. Не достал.
Врача или медсестры у нас не было, зато был студент-медбрат Майлз. Он рассчитал вес каждого и с помощью Мака разделил всю нашу еду по людям. Нас было двенадцать. И мы могли протянуть восемнадцать дней на минимальной норме, необходимой для выживания. Я молил бога, чтобы столько не понадобилось. Оставалось надеяться, что и другие группы делят еду. А на всякий случай мы завели «часовых»: двое из наших всегда бодрствовали и следили за обстановкой.
Мы топили снег на воду. Пробовали стирать. Воняло ото всех, вонял весь вокзал.
К пятому дню стало совсем скверно. Люди плакали не переставая. Ругань, драки, крик. Я видел, как женщина из Денвера толкнула женщину из Канзас-Сити в стену. Началась свалка. Канзас-Сити пошел на Денвер, и вот уже десятки человек с обеих сторон дрались, и перевес был явно у Канзас-Сити. Я был на середине зала, когда Эккер наконец вмешался: со смехом отозвал своих и велел им «играть по-хорошему».
На шестой день пришли новости. Треск громкой связи после такого перерыва, наверное, перепугал всех в здании, но дальше мы ловили каждое слово.
— Добрый день, господа, говорит начальник вокзала, хочу коротко ввести вас в курс дела. Метель за окнами не унимается, поэтому отправить автобусы мы пока не можем, однако надеемся, что за пару дней погода наладится. Так что устраивайтесь поудобнее, выпейте чашечку кофе или чая, кому что по вкусу, и наберитесь терпения. И, пожалуйста, помните: ради вашей же безопасности ни в коем случае не покидайте здание вокзала. Спасибо, господа, как только узнаем что-то новое, сразу сообщим.
Зал, который во время объявления тихо ахал и ругался, после него взорвался. Я чувствовал то же самое. Еще несколько дней. Дней! Хрупкая экосистема человеческого страдания еще нескольких дней не выдержит.
— Твою мать.
— Вот именно, что твою мать, — только и сказал Мак и сел за бумаги, над которыми работал уже несколько дней. Он то писал, то стирал и переписывал заново. Спрашивать его об этом я не стал, а Грейси, похоже, считала, что ему нужно это делать.
— Грейси, у тебя, случайно, «эм-энд-эмсов» не осталось? — спросил я как-то, застав ее за тем, как она отсчитывает орешки для пайков.
— Черт, я бы сама не отказалась, — проворчала она.
Последние пару дней я в основном знакомился с остальными миннеапольскими и играл в карты. Лучше всех в покер играла Грейси, и к концу ей обычно доставались все арахисовые скорлупки — они шли у нас за фишки. Мак тоже играл, но с каждым днем все меньше походил на себя, вечно жизнерадостного (сарказм, если что). Диллон много рисовал и рассказывал про Сару. Как они познакомились (на работе), почему разошлись (он боялся обязательств), когда он понял, что любит ее (столкнулись через несколько лет на новогодней вечеринке) и почему на этот раз все будет иначе (тут у него не было плана, зато была вера).
Следующий день был седьмым — веха, целая неделя. У всех раскалывалась голова от вечно горящих ярких ламп. Ели мы меньше, чем надо, и подыхали со скуки.
Вот в таком настроении к нам подошли Эмили и Джон Поллок, притащив с собой еще двоих денверских. После той драки Денвера с Канзас-Сити группы держались строго особняком, так что я сразу насторожился.
Я встретил их в начале прохода, Мак и Диллон встали по бокам.
— Поллоки. Чем обязаны?
Джон откашлялся:
— Мы, собственно, считаем запасы еды. У нас в углу стоял автомат с сигаретами и автомат с газировкой, так что настоящая еда у нас кончилась довольно быстро. Мы надеялись…
— Нам нужно, чтобы все группы отдали Денверу часть еды, — перебила Эмили. — Мы умираем.
— Умираете? — спросил я.
— Да, — прошипела она. — Или умрем, если не получим еды.
Я пожал плечами:
— И что вы предлагаете взамен?
— Ты издеваешься? Это вопрос жизни и смерти, скотина бессердечная.
— Именно, — сказал Диллон. — Так что вы предлагаете взамен?
— Ничего мы не меняем, — прошипела Эмили.
— Жаль, — сказала Грейси, забравшись на кресло рядом с нами. — Даром, знаешь ли, ничего не дают.
— Сигареты! — сказал Джон. — Мы можем дать сигареты. И газировку.
— Папа, нет. Им это не нужно.
— Возьмем, — пожал я плечами. — Настроение тоже штука важная. Сигареты и газировка пригодятся.
— А травки у вас нет? — встряла Грейси, наблюдавшая за торгом сверху.
— Может, вы просто дадите нам еды, а когда вам захочется курить… — начала Эмили.
— Нет. Нам кормить двенадцать человек, включая ребенка. Вас пятнадцать. Хотите еды — меняйтесь. А еды вам, сдается мне, хочется очень.
— Ладно! — отрезала Эмили. — Будем меняться.
— Минутку.
Я вернулся к своим и рассказал, что происходит. Большинство было не против обмена, лишь бы взамен дали достаточно и лишь бы нам хватило прожить еще неделю. Мать с сыном отнеслись к этому без восторга, и я их понимал: сам бы не стал менять еду, которую может съесть мой ребенок, на сигареты с газировкой. Но здесь были и другие люди, и они могли умереть с голоду, если мы откажем. Я вернулся к Поллокам с предложением.
— Нам нужно двадцать банок газировки и двадцать пачек сигарет. Взамен даем пятнадцать пакетиков орехов, пять пакетов сухофруктов и десять шоколадных батончиков, какие есть.
— Это возмутительно! — крикнула Эмили. — Нам нужно больше, нас пятнадцать человек!
— Тогда советую делить на порции, — отозвался Мак.
Эмили оскалилась и шагнула к Маку вплотную. Я напрягся, решив, что она что-нибудь выкинет, но она только посмотрела на него и сказала:
— Ну и воняет от тебя. — Мак рассмеялся. Мыться мы могли только кое-как, в раковинах туалета. Воняло от всех.
Мы обменялись обещанным, и потом я смотрел, как Поллоки заключают такую же сделку с Солт-Лейком. Людей там было больше, поэтому и дали им меньше, но на этот раз Эмили держала себя в руках. Наконец они двинулись к Канзас-Сити. Я и подумать не успел, чем это кончится, как голос Эккера разнесся по всему зданию:
— Иди-иди, милая, у тебя нет ничего, что нам нужно.
Она что-то ответила, и Эккер засмеялся. Оставалось надеяться, что взятого у нас и у Солт-Лейка им хватит хотя бы на пару дней.
К десятому дню в Уайтфолле никто больше не плакал, не кричал и не дрался. Почти все много спали. Разговаривали вполголоса. Иногда, стоя на вахте, я видел, как люди тихо уходят с вокзала. Вид у них был такой, будто с них хватит. Назад они не возвращались.
По-настоящему первым стал сдавать Солт-Лейк. Группа у них была самая большая, а они еще и делились с Денвером. На половинную норму они перешли раньше всех. Мы отдавали им, что могли. И все-таки на шестнадцатый день пополз слух, что кто-то умер. Я видел, как девушку вытаскивали в снег. Она и так была тоненькая, ни грамма лишнего. Кожа серая. У Аманды было лицо контуженой. Я знал, что она считает себя виноватой. Девушка была ее, из Солт-Лейка. Этот ее взгляд я запомнил на всю жизнь.
К восемнадцатому дню я понял, что младенец больше не кричит. Еды оставалось опасно мало. Майлз перевел нас на половинную норму. Я все звонил Мел — просто чтобы послушать треск. И все равно говорил с ней. Говорил, как люблю ее и нашего растущего ребенка. Говорил, что я все время здесь.
Скука доконала людей. Они лежали и смотрели в стену, в полузабытьи. Клянчили у Майлза, хранителя нашей еды, хоть чего-нибудь. Он каждый раз только мотал головой и молчал. Он, похоже, тоже надламывался. Мак корпел над своими страницами. Диллон рисовал. Грейси снова и снова пересчитывала миндаль. Люди играли в карты. Мы ждали спасения.
На девятнадцатый день нас выдернуло из оцепенения громкое карканье динамика. Прошли недели, и большинство от неожиданности даже не шелохнулось.
— Доброе утро, господа! Хочу снова ввести вас в курс дела. По сообщению национальной метеослужбы, буря не утихнет еще дней десять-двенадцать. Понимаю, вы надеялись на другое. Но не вешайте нос! Угощайтесь кофе или чаем и, конечно, дайте нам знать, если вам что-нибудь понадобится или что-то вас беспокоит. Ждем не дождемся, когда наконец отправим вас в путь.
После щелчка настала мертвая тишина. Ошеломленная. Оскорбленная. Пока ее не разорвал какой-то мужик из Денвера.
— У меня есть кое-какие беспокойства! — заорал он и с разбегу впечатался головой в служебную дверь, головой, как тараном, раз за разом. Я видел через весь зал, как по железу расползается кровь. Люди повскакали с мест — только не для того, чтобы ему помочь. Нет, его отшвырнули и сами стали бить в дверь. Снова и снова, кучей, с разбегу, наваливались, били. Слышно было, как металл поддается. Меня, честно сказать, удивило, откуда у них силы после такой голодухи, но потом я разглядел, что бьют в основном канзасские. Своими пайками они ни с кем не делились.
Громкий треск — и дверь подалась. Люди топтали друг друга, лишь бы влезть внутрь, и мы с Маком тоже рванули туда во все лопатки.
— Хватайте что можно! — крикнул я своим, и они кинулись за нами.
За дверью творилась анархия. Люди рвали и тащили все подряд: молотый кофе для служебной кофеварки, рулоны бумажных полотенец, книги. Оставалось надеяться, что и наши гребут не хуже.
Комната в итоге оказалась так себе. Ковер, шкафчики, диван, несколько приличных кресел — и вторая комнатка поменьше, с ведомостями, картами маршрутов и пультом громкой связи.
— Да где же они, черт возьми? — крикнул Диллон. И правда, где? Никаких водителей. Никого, кто говорил бы в микрофон. Ничего. Никого. Куда они делись? Где человек, который пять минут назад обращался к нам?
Я почувствовал возню в тот же миг, когда Мак попытался мне на нее показать. Эккер с парой своих выталкивал людей наружу.
— Ты что творишь, Эккер? Это не твое шоу, — сказал я, выходя в главную комнату. Он повернулся ко мне и плюнул на пол у моих ног.
— Это территория Канзас-Сити. Эта комната и все, что в ней, — наше.
— Хрен тебе, не будет этого! — сказала Грейси, схватила пустую кофеварку и запустила ею в стену.
— Тише, тише, играй по-хорошему, девочка, — промурлыкал Эккер.
— Эй. — Я щелкнул пальцами у него перед носом, чтобы он смотрел на меня. — Ты решил, что комната твоя, потому что дверь рядом с твоей так называемой территорией?
— Ага. Но если хочешь оспорить, мы с радостью пересмотрим решение.
Мне даже оглядываться не требовалось: никто ничего не оспорит. Люди Эккера выглядели на удивление здоровыми, и мужчин у них было больше, чем женщин и детей. Остальные, и мои в том числе, были бледные и вымотанные. Хочет ковер и диван — пусть подавится.
— Книги, — сказал я. — Дай нам взять столько книг, сколько захотим, и мы не оспариваем твое право на комнату.
Какая-то брюнетка рядом с Эккером засмеялась:
— Забирайте эти книжки к чертовой матери.
— У тебя в группе есть кто-нибудь, кто разбирается в радио? — спросил Мак.
Эккер прищурился на него, будто раздумывал, отвечать ли, и коротко кивнул.
— Попробуйте приспособить эту громкую связь, чтобы она работала на передачу. Или поищите такую аппаратуру, — сказал Мак.
— Мы, старик, торчим тут не больше вашего по своей охоте, — сказал Эккер.
— Идет. — Я повернулся к своим: — Берите книги, сколько унесете. От скуки помогает. Да, все, берите все. — Ни единой странички я им оставлять не собирался.
Аманда Хьюген, похоже, была того же мнения: ее группа, побольше нашей, унесла еще больше. Я увидел у кого-то «Сияние» и выдернул книгу прямо из рук:
— Это я возьму. — А что? Под настроение.
— «Сияние», значит? — сказала Грейси, заметив книгу.
— Ага. Стивен Кинг. Гений. Хоть скоротать время, раз нам вещают по громкой связи раз в месяц.
— Ага. Я вот хочу знать, где этот их кофе с чаем.
Остаток дня группы держались порознь, а Канзас-Сити заперся за служебной дверью. Что там у них творилось, оставалось только гадать. Пока они никого не трогали, и я был рад оставить их в покое.
Пару дней спустя, часов около девяти вечера, случилось первое убийство. Почти все читали, кто-то спал. Грейси с Диллоном играли в карты. Я разговаривал с Майлзом. Еды, даже на половинной норме, хватало от силы на несколько дней. Дело было дрянь. Пора было переходить на четверть нормы, как Солт-Лейк и Денвер сделали еще раньше.
— А если поварить одежду или кожу, что-нибудь такое?
Он покачал головой:
— Поварим. Только этого не хватит.
— Твою мать.
— Может, поговорить с Канзас-Сити?
— Почему с Канзас-Сити? — спросил я. — Это опасные люди. Еще пырнут только за один вопрос.
— Потому что… ты посмотри на них. Они не слабеют. Ни у одного нет признаков истощения. У них есть еда. А Денвер и Солт-Лейк в такой же жопе, как мы.
Я вздохнул и посмотрел на их дверь:
— Черт.
Я не успел договорить, как дверь распахнулась и оттуда вытолкнули парня из Денвера. Молодой, лет двадцать с небольшим, щуплый.
— Поллок! — Эккер вышел следом за спотыкающимся парнем. — Ты где, женщина?
Она вышла из коридора, которым пользовалась ее группа, со скучающим лицом.
— Ну что такое? Что вы делаете с Джереми?
— Ты про своего шпионенка? Мы его поймали, он полз по вентиляции к нам. Тебе про это что-нибудь известно?
— Разумеется, нет, — плюнула она. — Я, по-твоему, дура?
Джереми, надо сказать, был в ужасе. Он не произнес ни слова и только пытался устоять, пока Эккер с брюнеткой — кажется, ее звали Натали — со всей силы пихали его друг к другу.
— То есть ты не посылала этого щенка нас обворовать?
— Нет! Мы бы так не сделали! У вас нет ничего, что нам нужно. Не забывай, мы все побывали в вашей комнатке.
Эккер поглядел на нее еще немного, потом поднял Джереми и швырнул ей под ноги. За ее спиной будто из воздуха выросла вся канзасская группа — здоровые, крепкие, ровно как говорил Майлз.
— Тогда разберись с ним. При всех. — Он развел руки и обвел ими весь вокзал. — Покажи нам, как ты поступаешь с ворами и шпионами. Или мы разберемся с тобой, раз уж ты говоришь за Денвер.
— Я… я ничего не собирался брать… — заскулил Джереми, но Эмили ударила его ногой по ребрам, и он захлебнулся.
— Вот, — улыбнулся Эккер и привалился к стене, скрестив руки. — Хорошее начало.
Эмили не колебалась ни секунды. Ударила его еще раз. И еще. А потом, потому что сил на большее у нее не было, обратилась к своим:
— Все участвуют в наказании Джереми.
Двое-трое из ее группы шагнули вперед, тоже с сомнением. Остальные остались на месте. Эмили отошла и снова показала на Джереми, который стонал на полу и харкал кровью.
— Кто не участвует, тот сегодня не ест. И завтра.
— Господи, — пробормотал я, и подошедший Мак со мной согласился.
Это было зверство. Удары ногами, удары кулаками — слабые. Но Джереми был такой же истощенный, как и они. Это длилось целую минуту, а потом я не выдержал.
— Хватит, Эмили! Вы его убьете! — крикнул я, выходя из своего угла к этой свалке.
— Да, вполне достаточно, — согласился Джон Поллок. — По-моему, он усвоил урок. Прекратите все.
— Нет, — тихо сказала Эмили. Впрочем, тихо или громко — неважно, ее все равно не услышали бы. Они обезумели от крови: били, пинали, злились. Злились на свое положение, на безнадежность, на свою скорую смерть. Только не на Джереми, который к тому времени уже замолчал. А когда последний из них выдохся и рухнул на пол рядом с ним, Джереми захрипел в последний раз.
— Господи боже, — прошептала Грейси где-то у меня за спиной. Эмили велела вытащить тело наружу, Канзас-Сити ушел к себе, Солт-Лейк смотрел так, будто ничего не случилось, а я сел рядом с Диллоном, который все рисовал горы для своей Сары.
— Теперь все будет по-другому, — сказал он, не поднимая головы.
И оказался прав. В ту ночь вырубился свет. Три недели с лишним мы привыкали к слепящим лампам, которые никогда не гасли и все время гудели. Поначалу темнота меня не особенно смущала. У нас были зажигалки, и кто-то нашел среди книг в служебной комнате пару свечей.
Хуже всего было без тепла, и стало это ясно уже через час. Я велел всем вытряхнуть из сумок всю одежду, а потом распределил ее так, чтобы мои не мерзли. Потом мы пересчитали спички и зажигалки. Потом приволокли на свою территорию два железных мусорных бака и свалили в углу, рядом с едой, все дерево, какое нашли: стулья, столики, стеновые панели.
Я видел, как то же самое делают другие. У Солт-Лейка и у Миннеаполиса были горы книг — годятся на растопку. У Денвера, насколько мы могли судить, книг было мало или не было вовсе. Что творилось за закрытой дверью новой канзасской территории, не знал никто. Но вскоре в щели под дверью показался оранжевый отсвет огня. Логично: там у них лежали ведомости и графики за много лет. Дым, которому некуда было деваться, повис над нами. Пришлось приоткрывать двери для тяги, и от этого становилось только холоднее.
Время запуталось. Майлз сбился, когда кормить людей. Часы у меня шли, но время все равно казалось неправильным. День перетекал в ночь и обратно медленнее, чем должен был.
Жизнь превратилась в медленный, скучный, мучительный кошмар. Книги мы жгли понемногу, к огню подходили по очереди. У Денвера с огнем не ладилось. Они начали есть снег, а Майлз мне давно объяснил, что хуже этого почти ничего нет: на то, чтобы согреть снег внутри, тело тратит силы. Мы пробовали им сказать, но Эмили послала меня.
А потом однажды ко мне подошла Аманда. Я только что повесил трубку — сотый звонок Мелоди, чтобы послушать треск и сказать ему, что я всегда здесь. Голоса Мелоди я не слышал уже несколько недель.
— Стайкс.
Я поднял глаза: высокая женщина стояла у соседнего таксофона. Бледная, худая, кожа местами лиловая. Думаю, я выглядел не лучше. Я кивнул ей.
— Как ты?
Я пожал плечами:
— Бывало и получше.
— Знакомое чувство. У вас… кого-нибудь потеряли?
Я покачал головой:
— Пока нет. Но скоро. — В груди все было тяжелое. Скоро мы кого-нибудь потеряем. Пожилую женщину по имени Валери, а может, и Мака, который с каждым днем все больше уходил в свое письмо. Люди начали болеть.
— Мы вчера потеряли человека.
— Сочувствую, Аманда. У вас группа больше. У вас это должно было случиться первыми.
— Да… он заболел. Алекс. Ему было за тридцать, здоровый мужик, а он просто заболел…
— Сочувствую.
Она глубоко вдохнула:
— Когда мы понесли его в снег, похоронить там же, где похоронили Андреа, она… ее не было.
— В смысле? Она была жива?
— Нет, она точно была мертва.
В голове у меня стоял туман, соображал я медленно.
— Ты хочешь сказать, она встала и ушла?
— Нет. Я хочу сказать, ее кто-то забрал.
— Кто-то забрал ее тело?
— Да, Стайкс, кто-то забрал ее тело.
— Зачем?
— Не знаем. Но… ты Натали из Канзас-Сити знаешь?
— Знаю эту суку.
— Так вот, вчера она вышла в туалет — и была… на ней была куртка Андреа. Та самая, в которой мы ее похоронили.
— Ясно. Значит, Канзас-Сити раздел труп ради одежды.
— По-моему, тут не только одежда, Крис.
— Думаешь, они… над телом издеваются? — Повежливее я сказать не сумел.
— Нет. Стайкс, ну подумай сам.
— Они ее едят. — Грейси я услышал раньше, чем увидел. Она стояла рядом уже бог знает сколько.
— Едят?
— Мы тоже так думаем, — сказала Аманда. — Наша стена рядом с их дверью. Мы иногда чувствуем… чувствуем запах жареного мяса. Помнишь, какие они были, когда только заняли ту комнату?
— Голодные почти как мы, — ответила Грейси.
— Именно. А теперь ты их видел?
— Вот черт, — простонал я. Это было… это было неправильно. Есть мертвецов.
— Так что я тебе говорю: с Канзас-Сити будь осторожнее. Еще осторожнее, чем был. Андреа мертва, Джереми мертв, теперь Алекс. А что будет, когда у них кончатся… припасы?
— Мне надо поговорить с Маком. — Я провел холодной, бесчувственной рукой по сальным волосам. — Слушай, может, договоримся о чем-то вроде союза? Мы прикрываем вас, вы нас.
Она кивнула:
— Сейчас, по-моему, без этого никак.
Я кивнул на прощание и пошел к Маку, который яростно стирал какую-то фразу из своего письма.
— Надо поговорить.
— Да? О чем?
— О Канзас-Сити.
— Чего они опять?
— Солт-Лейк считает, что они едят мертвых.
Мак кивнул и продолжал писать:
— Логично.
— Мак, это серьезно. Они забрали первую умершую девушку и того парня, Джереми. А сегодня ночью Аманда потеряла человека, только он был больной. Не знаю, станут ли они его есть.
— Ты беспокоишься, что будет, когда у них кончится мясной запас.
Меня передернуло от этих слов.
— Да. Если они правда этим заняты. Они сильнее нас.
— Ну, у нас проблема покрупнее.
Я подался вперед:
— Какая проблема?
— Не знаю, следил ли ты, но у Денвера сегодня не горит ни один бак.
Я всплеснул руками:
— У нас своих забот хватает, еще и Солт-Лейк на шее, мне некогда думать, не замерз ли Денвер!
Мак перестал писать и перевернул страницу. Поднял на меня глаза из-под тяжелых век:
— Как это — «еще и Солт-Лейк»? Что ты им пообещал?
— Только то, что мы прикрываем их, а они нас.
— Ты шутишь? У нас нет на это ни припасов, ни сил! Группа у них большая, а место расположено плохо, особенно для обороны. Эта Хьюген женщина неплохая, но ее людям конец.
— У них много народу. Мы…
— Много народу ничего не значит, если они на ногах не стоят!
— А что мне было делать, Мак? А? Она ведь могла меня и не предупреждать про Канзас-Сити.
— Я и говорю: у нас проблема покрупнее какого-то там людоедства.
— Покрупнее людоед… Например?
— Например, то, что Эккер с Поллоками в последнее время что-то уж очень много беседуют.
— Черт. Диллон! — Диллон был самым наблюдательным человеком из всех, кого я знал. В таком разговоре он был нужен. — Иди сюда!
Диллон отдал блокнот Дэну, пятилетнему мальчишке из нашей группы. Дэн был бледный и худой, признаки истощения налицо, но ел он лучше всех нас — мы за этим следили.
Диллон сел рядом с Маком и кивнул на письмо:
— Ну как, вышло наконец?
— Продвигается, — буркнул Мак. — Все равно она его не прочтет. Просто время убиваю. — Мне было любопытно, о чем это он и кому письмо, но, как Мак и сказал, у нас были проблемы покрупнее.
— Что думаешь про Поллоков и Эккера?
Диллон покачал головой:
— Не знаю. Похоже, они о чем-то договорились. Может, о еде. А скорее — союз ради силы.
— Бессмыслица, — сложил руки Мак. — Денвер — самая слабая группа. Хуже выбора у Эккера и быть не могло.
— Не обязательно, — ответил Диллон. — Зато Денвер из нас троих самый безжалостный.
— Значит, о чем бы они ни договорились, нам это боком, — вздохнул я. — Черт.
Диллон пожал плечами:
— Остается ждать и смотреть.
— Нет. Не остается. Нам нужно чем-то обороняться. Взять железо от кресел или еще что. Наломать и выгнуть длинные железные дубины.
— Если сил хватит — попробуем, — кивнул Мак.
Мы попробовали. Умаялись страшно, и, может, оно того не стоило. Плодом наших трудов стали семь кривых, острых, гнутых кусков блестящего железа. Не бог весть что, но лучше, чем ничего.
Не знаю, прошли ли после этого часы или дни, но налет случился. Когда меня разбудили, все уже кончилось. На вахте были Диллон и Джессика, и, похоже, только вахтой дело и ограничилось.
— Что было? — спросил я, глядя на солт-лейкских, перепуганных и слегка оглушенных.
— Канзас-Сити и Денвер пошли на них. Эккер с Поллоками о чем-то говорили с Амандой. Разговор, видимо, не задался. Эмили схватила какую-то девчонку из Солт-Лейка и воткнула ее головой в разбитое стекло автомата. Кровь была… везде. Солт-Лейк большой, они пытались драться, но… они же еле живые. Канзасские их поддержали, и все кончилось быстро, у Солт-Лейка много раненых. Денвер и Канзас вместе… Крис, мы бы ничего не сделали. Даже если бы ты не спал.
— Я же им обещал… Черт. Что они забрали? Еду?
— Книги, — ответил Диллон. И тут я заметил, что у Солт-Лейка нет бочки с огнем. А у Денвера есть.
— Твою мать. Пойду поговорю с Амандой.
Она лежала на боку у стены, свернувшись. Когда я познакомился с ней несколько недель назад, Аманда была сильная, уверенная, живая женщина. Теперь это был совсем другой человек. Я опустился рядом на колени.
— Я слышал, что было ночью. Мне жаль.
— Ни ты, ни твои ничего бы не сделали. Денвер с Канзасом вместе… Мы слишком слабы, чтобы драться.
— У нас книг прилично. Идите к нам, в нашу группу. С едой что-нибудь придумаем, зато будете в тепле…
— Я утром это предложила тем, кто остался от Солт-Лейка. Они не хотят иметь дела ни с кем. И с вами тоже.
— Аманда… они же умрут. Они это понимают?
— Понимают. Они устали. Мы все устали. Никакого спасения не будет. Они это приняли. Скоро мы все будем есть друг друга.
— Нет. Не будем.
Она улыбнулась половиной рта, и до глаз эта улыбка не дошла. Потом закрыла глаза и закашлялась. Черт.
— Надеюсь, ты это переживешь, Стайкс.
*
Я это пережил. А вот Джон Поллок — нет. Через несколько дней Канзас-Сити вышел из своей комнаты — теперь они делали это редко. Следом они выволокли письменный стол.
Мы с Диллоном стояли у таксофонов. Я слушал треск, Диллон тихо говорил в трубку — с Сарой или с той, кого он считал Сарой, надо думать. После месяца в Уайтфолле мало что удерживало нас в своем уме.
Эккер, Натали и еще несколько человек покрупнее подошли к денверскому коридору. Первым вышел Джон, за ним дочь, Эмили. Остальной Денвер жался к стене позади.
— Итак, — начал Эккер. — Денвер. То, что вы нам передали, — это не то, о чем мы договаривались.
Эмили сложила руки на груди. Она пыталась держаться небрежно, но по испарине на лбу было видно, что ей совсем не до небрежности.
— Это чем же мы вас обделили? Вы получили обещанное.
Эккер засмеялся:
— Получили? Что-то не похоже. Книги, которые вы выпрашивали, вы получили, а вот платы, которую вы обещали, мы не видели. Так где она?
Эмили переступила с ноги на ногу:
— Мы отдали вам мальчишку…
— Уговор был не такой. Вы прекрасно понимали условия, когда мы согласились помочь вам с топливом для ваших костров. Итак. Где. Эта. Женщина?
Эмили опустила руки:
— Мы тоже голодаем! У меня в группе четырнадцать человек, нам надо есть! У нас на территории были только сигареты и газировка!
— Это не мои трудности. Где женщина?
— Ее нет! Ее уже несколько дней как нет! Ты не знаешь, что творится в этом коридоре!
— И это тоже не мои трудности. Мне обещали взрослого человека, а я его не получил. Вы мне солгали. Обманули нас. Так не пойдет.
Эккер посмотрел на рыжего здоровяка из своих. Тот схватил Эмили за затылок и повел к горящей бочке в денверском коридоре. Я дернулся вмешаться — опять, — потому что это могло кончиться только зверством и только одним концом, но Диллон выбросил руку мне поперек груди и покачал головой. У нас были свои проблемы. Мы уже несколько дней сидели на четверти нормы. Варили одежду, ели кожу. Приходилось выбирать, в какую драку лезть, а в этой войне мы не участвовали.
Рыжий толкнул Эмили к Эккеру, и тот поймал ее за волосы. Эмили закричала, когда он пригнул ее голову к бочке.
— Стойте! Прекратите, мы достанем то, что обещали, клянусь! — заорал Джон Поллок. Его держала какая-то женщина, а второй канзасский ударил его по ребрам. — Пожалуйста, не трогайте ее, клянусь, мы отдадим вдвое больше за эти книги!
— Поздно. Денвер нарушил уговор, а за Денвер говорит Эмили Поллок. Значит, Эмили Поллок и понесет наказание.
Эккер вдавил ее голову глубже в бочку, и мы услышали шипение огня на коже и запах горелых волос. Эмили не кричала — она стонала, так стонет умирающее животное, которое пожирают заживо и которое еще чувствует, как из него вырывают внутренности.
— Прошу вас! Прошу, хватит! — снова закричал Джон, и слезы текли у него по лицу. Диллон отвернулся, а я смотрел. Я говорил за Миннеаполис. Я должен был смотреть. Ради них.
— Жалость какая. Ты ведь была очень недурна собой. Представить страшно, на кого ты теперь похожа. Может, закончим? Сжечь тебя в этой бочке? Твои будут греться несколько дней, правда же? Вожак должен жертвовать собой ради людей.
Эмили опять застонала, но все равно отбивалась ногами, пинала, лягалась. Эккер засмеялся, вытащил ее голову из бочки и швырнул ее спиной к стене. Волосы на передней половине головы у нее выгорели. Кожа оплавилась, свернулась, стала чудовищной. Но она была жива.
— Итак, — сказал Эккер и помог Натали перекинуть длинный шнур через потолочную балку над столом. — Кто говорит за Денвер?
Люди в коридоре молчали. Джон был вялый, обмякший, будто вся надежда пропала, будто дочь уже умерла.
— Ну же, скажите мне. — Эккер влез на стол и стал закреплять шнур, а Натали тем временем ловко, откуда только умение, вязала петлю. — Кто у вас говорит? Эмили Поллок? С такими ожогами она умрет за считаные дни, и она это знает. Так что же? Она?
Тишина. И вдруг:
— Мо-ой те-ец.
Мы все услышали, все услышали, как Эмили пытается говорить, а ее выпученные глаза следят за тем, как Натали крутит петлю. Эккер спрыгнул со стола и присел перед ней на корточки, упершись руками в колени.
— Похоже, ты одна тут готова принимать решения, вишенка моя. Вот тебя и спрошу. Кто говорит за Денвер?
— Мо-о… те-е…
— Еще раз, милая, и погромче.
— Мо-ой о-тец.
— Ты говоришь: твой отец?
Эмили слабо кивнула. Джон поднял голову, и выражения его лица я описать не могу. Боль. Полный крах. Дочь продавала его, когда у самой не оставалось никакой надежды.
— Мерзость, — прошептал рядом Мак.
Эккер поднялся:
— Согласны? — спросил он остальной Денвер, все так же жавшийся к стене в коридоре. — За вас говорит Джон Поллок?
Сперва никто не пошевелился. Потом кто-то кивнул, кто-то слабо поддакнул. Эккер пожал плечами:
— Да будет так.
Он кивнул женщине, державшей Джона, и та потащила его к столу. Джон не сопротивлялся, будто и не хотел избежать своей участи.
Натали с рыжим подняли Джона на стол и надели ему петлю на шею. Диллона рядом со мной трясло, я развернул его и подтолкнул к Грейси, она приняла его в объятия, но сама смотреть не перестала.
Эккер обратился ко всему залу:
— Обещания в таком положении — вещь очень важная. Часто именно от них зависит, жить тебе или умереть. Денвер нас предал, и Джон Поллок за это умрет. Пусть это будет уроком всем, кто еще жив. С Канзас-Сити шутки плохи. — Эккер наклонился к самому лицу Джона и сказал ему то, что не предназначалось для всего зала. Но я услышал: — Когда умрешь, мы тебя съедим. А потом съедим твою дочь.
Джон остался бесстрастен, не шевельнулся, не сказал ни слова, а Эккер спрыгнул со стола. Без всякой торжественности Натали и рыжий выбили стол у Джона из-под ног. Веревка провисла на полшага и натянулась. Джон дрыгал ногами, хрипел, цеплялся за петлю. Это тянулось несколько минут, несколько долгих минут, пока он не перестал шевелиться. И я смотрел на все это.
*
Эмили умерла на следующий день. Говорили, что больше она не сказала ни слова: последними ее словами были те, что отправили на казнь ее отца. В довершение расплаты за их вину Канзас-Сити забрал у Денвера все книги, все дрова и половину остатков еды, так что на двенадцать человек у них осталась одна пачка орехов. Они начали умирать, один за другим, за три дня. Почти все и так были больны, как в Солт-Лейке, и тела либо выбрасывали в снег, либо утаскивал к себе Канзас-Сити — смотря от чего человек умер, от болезни или от голода.
— Мы умираем, — сказал мне Мак однажды ночью. — Кое-кто не дотянет до завтрашнего вечера.
— Знаю, — сказал я. — Только не знаю, что с этим делать.
Карандаш Диллона перестал шуршать на этих словах.
— Знаешь, — сказал Диллон.
— Ну так предлагайте. Что нам делать?
— Все, что понадобится, — сказала Грейси, и в ее голосе было на удивление много огня для человека настолько ослабевшего и разбитого. — Я пережила все, что было в моей жизни, не для того, чтобы сдохнуть на гребаном автовокзале.
— И чего вы хотите? Есть людей? Этого? Стать людоедами, как Канзас-Сити?
— Не только Канзас-Сити, — сказала Грейси. — Солт-Лейк тоже.
Она кивнула на стену, у которой когда-то сидело человек двадцать с лишним. Теперь их было тринадцать. Я подыхал с голоду, соображал плохо и не замечал. А это была правда. Я с ужасом смотрел, как мужчина из Солт-Лейка срезает полосы мяса с ноги мертвой женщины и передает другой женщине и, кажется, ее дочери. Они развесили куски на железном пруте над своим скудным огнем и смотрели, как те жарятся.
Я поднялся и пошел к человеку с перочинным ножом.
— Вы едите мертвых, — сказал я ему в лицо.
— Ага. — Он даже не поднял глаз.
— И Аманда это разрешает?
Мужчина вытер лицо рукавом. Глаза у него слезились. И были пустые.
— Аманда умерла.
— Когда? — быстро спросил я.
— Сегодня утром.
— Но как же вы… Зачем вам… Она бы никогда этого не захотела, — настаивал я. — Это против человеческого. Это против…
— Она сама на этом настояла. — Он показал на тело, которое разделывал. И это была она. Лицо накрыли футболкой, но ее длинные каштановые волосы, теперь тусклые и ломкие, я узнал бы где угодно.
Я попятился:
— Господи.
Мак схватил меня за руку и уволок обратно в наш угол. Втолкнул в кресло.
— Сынок. Слушай меня. Человечность нам больше не по карману. Эти люди хотят выжить. И наши тоже.
— То есть ты хочешь сказать, что мы должны… просто…
— Я хочу сказать, что я тут все равно умираю, так что я не буду. А ты должен. И они должны, — он кивнул на нашу больную, умирающую компанию попутчиков.
— Ты здесь не умрешь, Мак, — возразил я.
— Умру. Может, мы все умрем. Но ты хотя бы попробуй. Тебе ведь есть ради чего жить?
Я сглотнул. Во рту было сухо. Губы потрескались.
— Кому ты каждый день звонишь?
— Мел, — ответил я. — Мелоди. Моей девушке. Она… она беременна. От меня.
— Семья? Этого достаточно. Ради этого стоит жить. — Он печально кивнул.
— А ты, Мак? Кому письмо? Что у тебя в Пост-Фоллсе?
Мак откинулся в кресле и улыбнулся — впервые за много недель.
— Дочь.
— Да? И внуки есть?
Улыбка немного сползла.
— Не знаю. Она не сказала. — Он помолчал. — Я был глупый мальчишка. Обрюхатил одну знакомую девушку. Хорошая была девушка. А мне не хотелось связывать себя. Оставил ей денег и машину и смылся. Не вернулся. Больше ее не видел. Про своего ребенка я думал все эти годы. Лет десять назад наконец покопался и узнал, что у меня дочь. Элейн. Ей теперь за сорок. Десять лет я собирался с духом ей написать. Она разозлилась. — Он засмеялся, и смех был ломкий. — Она и сейчас злится, и я ее не виню. Пару лет я доставал ее каждые несколько дней, и она согласилась встретиться. В Пост-Фоллсе. Только она одна. Если у нее есть дети, она не хочет, чтобы я был с ними рядом, и за это я ее тоже не виню. Я не заслужил знать своих внуков.
Я помолчал несколько минут, вспоминая Мака, каким я его встретил, и то, как отчаянно он боялся опоздать на пересадку и не успеть в Пост-Фоллс.
— Ты с ней встретишься, Мак.
— Я вот что сделаю: допишу письмо, пока не умер. А когда меня не станет, разрешаю тебе пустить мое тело на то, чтобы жило твое.
— Твою мать, Мак.
— Я в тебя верю, Ромео. — Он похлопал меня по плечу и лег на пол спать. В последнее время Мак много спал.
*
— Денвера больше нет.
— Что?
— Денвера больше нет, — повторила Грейси. — Последние четверо решили, что лучше погибнуть, попытавшись уйти, чем издохнуть тут у стены и быть съеденными. Я видела, как они уходили, час назад.
Я кивнул:
— Это я понимаю.
— Крис, нам надо решать. Я была в туалете и слышала через стену Канзас-Сити. Они говорили, что на тех, кто умирает сам, мяса почти нет, и этого не хватает. Они спорили.
— О чем спорили?
— О том, кого из своих отдать на мясо.
— Из своих?
— Да. Крис, все очень плохо. Они едят самих себя, потому что с мертвых мяса не хватает.
— Мы голодаем уже месяц. А может, больше. Я даже не знаю, сколько прошло.
— Знаю, — сказала она. — Но еды у нас нет. Совсем. Ни скорлупок от арахиса, ни кожи, ничего не осталось. Придется делать то, что нужно, чтобы выжить.
— Знаю.
— Слышь, Стайкс. — Диллон сел рядом с Грейси и долго на меня смотрел. — Мы, э-э… мы сегодня ночью потеряли человека.
— Что? Кого? Кого мы потеряли? — спросил я.
— Майлза.
Я провел ладонями по лицу:
— Черт.
— Он не доедал свои пайки, пока у нас была еда. Хотел, чтобы хватило Дэну и его матери.
— Ох, черт, Майлз.
— Нам надо… Перед смертью Майлз объяснил мне, как… как разделать мясо для еды.
Я услышал его. Я понимал, о чем он. Я оглядел одиннадцать человек, которые остались от моей группы. Долго нам было не протянуть. Майлз был только первым.
— Ладно, — вздохнул я. — Делай.
*
Случилось это, надо думать, ночью. Бочки прогорали. Спящих было больше, чем бодрствующих. От часовых мы, честно говоря, давно отказались. Никто не мог продержаться без сна дольше часа. Наши тела отключались.
Меня разбудили крики. Слабые, вялые, из моей группы. Понять, в чем дело, было недолго.
Всю группу Солт-Лейк-Сити вырезали, пока все спали. Почти всем перерезали горло, кровь стекала из шей на пол. Дверь Канзас-Сити стояла нараспашку. Я видел, как внутри разделывают тела. Я поднялся на ноги и пошел через весь зал к этой двери. Спиной чувствовал Диллона и Грейси.
Эккера я увидел сразу. Он стоял над грилем — самым настоящим грилем «Вебер» — и переворачивал вилкой куски мяса. Пахло мертвым мясом. Бумажные тарелки с мясом стояли рядами на книжных полках. Сцена была абсурдной.
— Вы их убили? — вот все, что я сумел протолкнуть сквозь зубы.
— А, Стайкс. Ага, нашли эту штуку в кладовке. Целый гриль «Вебер»! Получше, чем те мусорные баки, на которых готовил Солт-Лейк, верно?
— Вы их убили! — Я бросился на Эккера, готовый разорвать его в клочья, но рыжий встретил меня кулаком в подбородок. Я полетел к стене. Диллон поднял меня.
— Тише. Играй по-хорошему. — Эккер передал вилку кому-то из своих и неторопливо подошел ко мне, сунув руки в карманы. — Толку, кстати, вышло мало. Многие из них были больны. А у остальных мяса почти нет. Они все равно бы не выжили, Стайкс. Большинству оставались часы. То, что мы сделали, — милосердие.
— Тут нет ничего милосердного! Сколько человек вы уже убили на этом вокзале?
— Мы выживаем, мужик. Оглядись. Посмотри на нашу группу. Мы живы, а не при смерти. Марафонов никто не бегает, но мы здоровее, чем твои. И чем те, другие. Мы делаем то, что делаем, ради выживания. В конце концов, все мы животные. Ты станешь винить животное за то, что оно убивает ради жизни?
— Животные — не люди.
— Нет. Зато люди — животные. И до тебя это начинает доходить. Мы видели. Сегодня ночью мы тебя видели. Твои разделывали того парня в куртке «Джетс». Вы его съедите. К этому все и шло. Надо было раньше. Теперь поздно, как и Солт-Лейку.
— Это угроза?
— Может, и была бы. Но, судя по тому, сколько мы снимаем с этих людишек, овчинка выделки не стоит.
— Позволь спросить, Эккер: какой смысл выживать, если ты теряешь человеческое?
Он наклонился ко мне вплотную, и от него пахло съеденными людьми.
— Тут все просто. Выжить.
Я смотрел на него, а он завел руку назад, вытащил с бумажной тарелки полосу мяса и протянул мне. Я стиснул челюсти. Он улыбнулся, сунул мясо себе в рот и стал жевать, не отрывая от меня глаз.
— Пойдем, Крис, пойдем отсюда, — прошептала Грейси.
*
Запах жарящегося мяса стоял густой. К тому времени он пропитал все здание. Как я его ни ненавидел, а слюна набегала, и ни о чем другом думать не получалось. Майлза уже разделали и приготовили. Мясо жарилось неподалеку. Дэн смотрел на него с восторгом, и другие мои — тоже. Я просил только об одном: чтобы Диллон с остальными разделывали тело подальше от нашего угла. Но Дэн был смышленый мальчишка и наверняка все понимал. Только ему было уже все равно. Нам всем было почти все равно.
Мясо пустили по кругу, а я отказался. Я знал Майлза. Разговаривал с ним. Держал с ним совет. Знал, что он ехал домой из колледжа на каникулы к Дню благодарения. Он радовался, что увидит маму и брата-близнеца. И когда кусок железяки, служивший нам тарелкой, дошел до меня, я передал его дальше. Да, я подыхал с голоду. Но это был человек. А я? Я не мог съесть человека. Тем более знакомого.
Канзас-Сити почти все время держал дверь приоткрытой, чтобы дым от гриля уходил. Иногда оттуда доносилась ругань, иногда настоящая драка, а потом все опять затихало.
Мак над письмом почти не работал. Он больше слушал, как Диллон рассказывает про Сару. Мак, по-моему, был неравнодушен к молодой любви. Грейси много сидела с Дэном: его мать слабела с каждым днем и болела все сильнее. Она тоже отказалась от мяса, но Дэна уговаривала есть досыта и всем запретила говорить ему, что это на самом деле. Вернее, кто. Дэн любил Майлза.
Что до меня, я по-прежнему каждый день звонил Мелоди и говорил ей, что я всегда здесь. А еще говорил, что сожалею о том, что я не вернусь домой, не увижу ее больше, не узнаю нашего ребенка, не увижу, какой замечательной матерью она станет.
Время шло странно. Утекало непонятными отрезками. Голод не отпускал. Холод не давал спуску. Даже костры, кажется, теряли тепло с каждым часом.
Мясо Майлза кончилось в первый же день. Потом во сне умер пожилой человек, Гарри. Жена сказала, что он желал послужить общему делу. Мы приготовили его и тоже съели. Кроме меня. Я не смог есть человека на глазах у его жены.
А потом настал последний день. Самый последний наш день в Уайтфолле. Какое это было число, кто ж его знает.
Начался он с крика. Кричал, конечно, Эккер и кто-то из его людей. Из служебной комнаты выбежал парень, которому от силы было восемнадцать. Похоже, он рвался к входной двери, но Эккер поймал его и швырнул на пол.
— Правила ты знаешь, Кларксон, ты ими достаточно попользовался. — Он повернулся к Натали: — Принеси молоток.
Я поднялся на ноги, шатаясь от слабости. Несколько дней я не ел ничего, кроме вареной кожи. Но то, что сейчас должно было произойти, было скверно. Если я все равно умираю — может, я успею это остановить. Хотя бы одно зло не пустить в мир.
— Что вы делаете? — спросил я, подойдя. Эккер обернулся, потом посмотрел еще раз и захохотал.
— Мать честная, Стайкс, это ты? Видок у тебя хреновее некуда! — Эккер хмыкнул, а я протолкался в середину свалки.
— Что тут такое? Что вы делаете с парнем?
Эккер пожал плечами:
— Тебя не касается.
— Я все равно хочу знать.
— Может, лучше поковыляешь к себе? Доумирать в углу?
— Что вы с ним сделаете?
— Понимаешь, у нас в Канзас-Сити есть правило про общее благо. Какое наибольшее благо ты можешь дать группе, то и дашь.
— И какое от него наибольшее благо? — процедил я.
Эккер взял у Натали молоток и показал им на парня:
— Его мясо. Больше ему предложить нечего.
Сзади раздался голос Грейси:
— Вы убьете совершенно здорового человека ради мяса?
Натали засмеялась:
— Милочка, это будет не в первый раз.
— Вы жрете собственную группу? — спросил я Эккера.
— Мы же выживаем, верно?
— Ты окончательно рехнулся, Эккер. Парню лет девятнадцать, не больше! — заорал я. — Возьми кого постарше!
— У наших стариков есть другие полезные умения. У него нет. И вообще, Стайкс, это не дискуссия, любопытство твое я удовлетворил, а теперь пошел вон. Бумер, держи его.
Здоровенный рыжий перевернул парня, сел ему на спину и сжал его голову своими мясистыми лапами. Парень завизжал от смертного ужаса. По-моему, столько страха в человеческом голосе я не слышал ни до, ни после. Этого я уже не вынес.
Эккер повернулся к парню, а я кинулся сзади и ударил его по затылку. Он рухнул, молоток отлетел по полу. На меня навалились мгновенно. Били ногами, кулаками, черт, даже кусали. А я не мог драться. Мужик я крупный, но теперь отощал, силы из меня вытекли. Не хватало пороху. Я слышал, что там же Мак, дерется, пробует стащить их с меня. Мак и в лучшие времена был не боец, а теперь, за несколько дней до смерти…
Я слышал, как бьют его, и чувствовал, как бьют меня. В какой-то момент я лежал на полу, смотрел вдоль пола, а меня пинали сзади. Мак свернулся клубком, закрывая голову. Грейси пыталась пробиться к нему и сама раздавала удары. Она и правда была отчаянная, только удары по ее телу звучали громче. Я пробовал крикнуть, чтобы все прекратили. Но из меня не выходило ни звука. На этом мои воспоминания обрываются.
*
Очнулся я оттого, что мне в горло лили воду. Это был Диллон. Я лежал на спине на полу в нашем углу. Эти потолочные плиты я узнал бы где угодно. Я смотрел в них, кажется, годами.
— Тихо, тихо. Тебе крепко досталось, — сказал Диллон. Я все равно с трудом сел. В глазах плыло, голова работала медленно. Болело все, мать его.
— Грейси, — прохрипел я.
— Цела. Помяли, но она крепкая.
Я кивнул. Похоже на нее. Он подал мне бутылку, и я еще отпил.
— А Мак?
Диллон не ответил. Я посмотрел на него, а он глядел в окно, на черное снежное поле.
— А Мак? — переспросил я громче.
— Маку… Маку все равно оставались часы, Крис.
— И… он?..
Диллон кивнул:
— Драки он не перенес.
— Черт. Нет, Мак. Только не ты, — простонал я.
— Он велел передать, что дописал письмо.
Я вдавил ладони в глаза:
— Где оно?
— Я положил тебе в рюкзак. Мне показалось, ты знаешь, что с ним делать.
— Так. А остальные?
— Напуганы. Но… как будто чуть покрепче. Они едят…
— Кого?
Диллон промолчал.
— Гарри?
Диллон глубоко вздохнул:
— Кстати… тебе надо поесть, Крис.
— А тот парень? Из Канзас-Сити. Он…
Диллон покачал головой:
— Они все равно не отпустили бы его. Ты же понимаешь.
— Значит, он все равно умер. После всего этого.
— Да.
— И Мака я тоже угробил.
— Маку все равно был конец.
Я ничего не сказал и выпил еще воды. Где-то рядом Грейси пела Дэну. Хоть ее я не угробил. Одной божьей милостью, правда, а Бог, я почти уверен, оставил Уайтфолл давным-давно.
— Крис, тебе надо поесть. Ты слаб. Телу надо чиниться.
Я опустил глаза на тарелку у Диллона на коленях. Куски серого мяса, пахнущие гнилью и смертью. И от них же у меня текла слюна.
— Не могу, — сказал я.
— Я слышал, что ты говорил Маку. Про свою девушку и ребенка. Ты когда-нибудь говорил Мелоди, что ради нее сделаешь все?
Глаза у меня метнулись к его лицу:
— Пошел ты.
— А ради ребенка сделаешь все? Ты ему нужен. Или ей. И Мелоди ты нужен.
— Ты поэтому это делаешь? — спросил я. — Ради Сары?
Диллон помолчал с минуту.
— Нет, не ради Сары. Нет никакой Сары. И не было. Я делаю это ради Сэма.
— Нет никакой Сары, — повторил я.
— Все, что я тебе рассказывал, правда. Только про Сэма, а не про Сару. — Он перевел дух. — Я его люблю.
Я посмотрел на мясо у него в руках. Значит, и правда любит. Раз он на такое идет. Против природы. Против всего, что делает его человеком. Он делал это ради Сэма.
Я поднял глаза:
— Сэм, который любит горы.
Диллон кивнул и снова опустил взгляд на мясо.
— Он, похоже, отличный парень, — сказал я.
Диллон чуть улыбнулся и опять протянул мне тарелку:
— Сделай это ради нее. Ради них.
Я медленно, долго выдохнул.
— Мак бы тебе за отказ по затылку дал, сам знаешь.
Мне хотелось засмеяться, да смеха во мне не было. Мак ни разу не ел знакомого человека. Он умер раньше, чем ему пришлось принять этот позор. А я знал, что я ем. И хорошо представлял, кого я ем. И не мог.
Но… то, что я не мог, ничего не значило. Потому что я был должен. Я подыхал с голоду. Я умирал. Мак умер за меня. Я был нужен Мел. Я был нужен нашему ребенку. И я протянул руку и взял кусок серебристого мяса. Прожарен насквозь, нарезан будто на рагу. От запаха мутило, и все равно рот наполнялся слюной. Я положил кубик в рот и стал жевать. Мясо было жесткое, безвкусное, и я проглотил его почти целиком. Взял еще кусок и съел. Потом еще и еще. И тут я озверел, одичал. Оголодал до бешенства.
Я видел его, пока глотал кусок за куском. Эккера. Он стоял в дверях своей комнаты. Смотрел на меня. С довольной усмешкой. А мне было плевать. Я ел, пока не остался последний кусок. И когда я потянулся за ним, над головой захрипела громкая связь. Кто-то из нас вскрикнул от неожиданности, кто-то ахнул. А потом мы все замолчали.
— Добрый вечер, господа. У меня хорошие новости! Буря утихла, снег от посадочных ворот расчищен. В ближайшие тридцать минут мы вас отправим, поэтому, пожалуйста, посмотрите на табло в зале и займите очередь у выхода, соответствующего вашему автобусу. Я знаю, что многие из вас в Уайтфолле пересаживаются, так что не забудьте еще раз проверить билет, прежде чем вставать в очередь. Водители уже прогревают автобусы, и через несколько минут мы все тронемся в путь. Благодарим вас за терпение во время этой задержки.
Все кончилось. Все кончилось, и мы уезжали.
Свет на вокзале вдруг вспыхнул, и нас залило ярким белым сиянием. И в нем мы разглядели свои преступления во всей полноте. Полуобъеденные тела. Лужи крови. Стекло. Поломанные вещи. Свои впалые щеки и ребра под кожей. И серый кусок мяса передо мной, который когда-то был моим другом. Я видел жилистые волокна мышц. И этот последний кусок я тут же съел. Потому что мы уезжали, а я все еще был голоден.
Мы поднялись, собрали то, что осталось от наших сумок, и, как во сне, пошли смотреть табло. У меня был четвертый выход. У Диллона — второй. У Грейси — первый. Мы стояли рядом и читали табло. И смотрели друг на друга, расходясь по своим очередям. Но не сказали ни слова. Говорить было нечего. Даже «прощай».
В сумке у меня остались только письмо Мака, какое-то тряпье и шесть долларов. Как в тумане, я смотрел, как открываются ворота, и шарил в кармане, ища билет: он был на месте, после всех этих недель, окровавленный и надорванный.
Ричард, наш прежний водитель, взял билет и молча его прокомпостировал. Я вошел в автобус и сел к окну, лицом к вокзалу. В салоне была всего горстка людей. Остальные погибли или пропали. Нас всех оглушило, мы не верили, что это правда, что мы выбираемся, что мы не умрем в Уайтфолле.
Когда мы отъезжали от вокзала, я заметил, что метель кончилась и видно на километры вокруг. За автовокзалом не было никакого городка. И никогда не было. Те, кто уходил наружу, не возвращались. Они терялись в белом ничто.
Кто-то плюхнулся на сиденье рядом, и я обернулся: Эккер запихивал билет обратно в рюкзак.
— О, Стайкс, не думал, что ты в моем автобусе. Тоже в Сиэтл?
Я смотрел на него.
— В Спокан.
— Хорошо. А я к девушке. У меня там и родня, только День благодарения у отца — всегда та еще, бля, радость из-за его жены. Я им даже не сказал, что приеду. Отсижусь у своей.
Я не ответил.
— К девушке едешь?
— К родне, — ответил я медленно.
— А, ну тогда не повезло. — Он расстегнул сумку, порылся и вытащил большой «Милки Уэй». — Хочешь? У меня их несколько.
Я уставился на батончик.
— У тебя были конфеты?!
Эккер пожал плечами:
— Приберегал. Они мои любимые.
Я вырвал батончик у него из рук, встал и, оттолкнувшись от его коленей, выбрался в проход.
— Меня, кстати, Люк зовут, — сказал он.
Я не ответил. Ушел в хвост и сел в пустом ряду. Я разорвал обертку, и батончика не стало меньше чем за минуту.
На первой же остановке, где была забегаловка, я вышел, купил три самых больших позиции из меню за доллар и бесплатно набрал воды в бутылку. Думать о том, что было в Уайтфолле, я не мог. Тело требовало: ешь, отдыхай, ешь, Мел. Уайтфолл дождется своей очереди.
Первое, что я сделал, получив чек, — посмотрел на дату. Вторник, двадцатое. За два дня до Дня благодарения. Значит, в Уайтфолле мы пробыли одну ночь. Одну. Ночь. Это было невозможно.
Я бросился к таксофону на стене здания, сунул монеты, которые нарочно взял сдачей, и набрал номер Мэнди.
— Алло?
— Мел?
— Привет, маленький. Ты где?
— Мел, когда мы с тобой в последний раз разговаривали?
— Что? — В голосе у нее было недоумение.
— Когда я последний раз звонил?
— Ну… вчера. Связь была плохая, я пыталась рассказать тебе про прием у врача. Ты меня слышал? Линия была совсем никуда.
Я постарался дышать глубже.
— Да, маленькая, я тебя слышал.
— Хорошо. Как дорога?
— Мел, а ты меня слышала? В трубке?
— Да. Ты сказал, что любишь меня и что ты всегда рядом.
— Да. И я рядом, Мел.
— Знаю.
— Я ради тебя сделаю что угодно. Ради тебя и нашей дочки.
— О, так это уже дочка? — засмеялась она.
— Да. Я прямо уверен.
Тут водитель свистнул, и я еще раз сказал Мел, что люблю ее и что позвоню из Биллингса.
Бургеры я старался растягивать, чтобы не стало худо. Меня все еще шатало от голода. С первого бургера меня чуть не вырвало. Дальше я ел по половине каждые несколько часов.
Из-за Пост-Фоллса я нервничал. Приехали мы вечером, около девяти. Было холодно, но не так, как на вокзале в Уайтфолле. Я вышел из автобуса, сжимая в руке письмо Мака. Я увидел ее сразу. Темные волосы, невысокая, как Мак. Но остановило меня другое — дети у нее на руках. Малыш на бедре и мальчик постарше, державший ее за руку. И был он вылитый дед. Я глубоко вдохнул.
Женщина волновалась, но глаза у нее горели. Она переминалась с ноги на ногу, а мужчина за ее спиной гладил ее по плечу и что-то шептал на ухо. Я обрадовался, что он тут. Ей понадобится опора, когда я отдам ей письмо.
Я подошел к дочери Мака и ждал, когда она меня заметит. Но она меня даже не видела — так пристально смотрела на ступеньки автобуса.
— Элейн?
Она вздрогнула, и глаза ее метнулись к моим. Брови сдвинулись в недоумении.
— Да?
Я протянул ей письмо:
— Это от вашего отца.
Она медленно взяла его и оглянулась на автобус:
— А где он?
— Он… он очень хотел приехать.
Больше я ничего не мог сказать. Оставалось надеяться, что остальное Мак написал ей сам.
— Он не приедет? — Глаза у нее налились слезами.
— Нет. Но он очень, очень хотел, Элейн. Больше всего на свете.
— Я… я не понимаю.
Я кивнул на листок у нее в руках:
— Прочтите письмо.
Я повернулся и пошел к таксофонам.
— Постойте! — окликнула она. Я обернулся. — Вы знали моего отца?
— Хотелось бы думать, что знал. — Я пожал плечами. — Может быть. Настоящего имени он мне так и не сказал.
Она помолчала.
— Артур Уоррен Маккензи. Вот его имя.
Я кивнул.
— Спасибо за письмо, — сказала она и повернулась к мужу. Я пошел к таксофонам, чтобы позвонить своей девочке.
«А ты был неправ, Мак. Вся твоя семья пришла тебя встречать».
*
Когда я сошел с автобуса в Спокане, я не обернулся. Эккер ехал дальше, хотя почти все время сидел в наушниках и играл в карманный покер. Мой плеер давно пропал — он пошел в огонь еще несколько недель назад.
А потом я передумал. Влез обратно в автобус, дошел прямо до его места и, не дожидаясь, пока он меня заметит, ударил его в лицо, а потом коленом по яйцам. Взял за волосы и поднял ему голову. Нос у него уже был разбит.
— Ну как тебе, Эккер? По-хорошему?
Я швырнул его на пол, а Ричард, наш водитель, орал, чтобы я убирался, и клялся, что на автобусы «Грейлур» меня больше не пустят.
В Спокане меня встречала родня. Они отвезли меня домой. Я ел, отсыпался и в конце концов окреп. Дяди взяли меня на работу, я отработал три недели, а на заработанное купил билет своей девочке. Билет на самолет.
В мае Мел родила нашу дочь. Мы назвали ее Аманда Грейси Стайкс.
В автобусной компании решили, что я сумасшедший, когда я позвонил «с жалобой». Мне сказали, что в Уайтфолле нет никакого вокзала. Более того, между Фарго и Грейт-Фоллсом в Монтане вообще нет никаких остановок. И, добавили они, города под названием Уайтфолл нет нигде в континентальных Штатах.
Мой билет давно пропал, так что доказать, что все это было, я не мог ничем. Ничем, кроме смертей. И я часто думал о тех делах о пропавших без вести и о том, куда они завели следователей. Если Уайтфолла нет, то и искать негде. Они, надо полагать, решили, что все эти люди попросту растворились в воздухе. А может, так и было.
Я стараюсь больше не думать об Уайтфолле, тридцать лет спустя, но по ночам он никуда не девается. В снах, которые превращаются в кошмары. Я так и не выбрался оттуда по-настоящему. Потому что я все время возвращаюсь. И всегда буду возвращаться в своих снах.
Оригинал: Whitefall, C. K. Walker
Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале
