Шут дремал, прислонившись к нагретому изразцовому боку печки. Стук дверей и каблуков разбудили его. Красные глазки в дряблых веках внимательно взглянули на шумную весёлую процессию. Молодой король вернулся из свадебного путешествия и показывал супруге дворец:
— А вот, дорогая, прошу! Моя главная горгулья! Шут Вирд был седым ещё при моём прадеде. Говорят, что он обыграл в триктрак и насмешил саму Смерть, и за это она сделала ему подарок. Верно?
— Вы правы, Ваше величество! — горбун, одетый в чёрный бархат, поспешил к ним, нарочно оскальзываясь и кувыркнувшись на зеркальном паркете. В толпе хихикнули. Сдёрнул колпак с коротких белых волос, тусклые исцарапанные бубенчики тихо звякнули. — Я просил у неё самую долгую жизнь и красоту.
— Он же похож на старую обезьяну, — поморщилась юная королева. — Уродцы и калеки уже не в моде. То ли дело акробат при короле Дорвейла, чудо, как хорош!
— Красота мужчины в уме и том месте, которое супруг вам, видимо, ещё не демонстрировал, — Вирд осклабился, показывая здоровые мелкие зубы. Фрейлины фыркнули, новобрачная залилась румянцем. Он продолжил: — В Дорвейле шут днём жонглирует настроением монарха, а по ночам вертит его жену.
— Ты мерзок! — прикрикнул канцлер. — Вольности недопустимы!
— Тогда велите арестовать всех блох, ваша милость, — поклонился горбун. — Ибо они с вопиющей вольностью одинаково кусают свинопаса, епископа и герцога.
— Почему вы не прогоните этого урода? — канцлер обратился к королю.
— Его величеству придётся смеяться над самим собой, а это редко, кому под силу, — взмахнул бархатным колпаком шут. Король с улыбкой бросил ему кошелёк золота.
Ночью Вирд сидел за письменным столом при свечах. Сзади послышались шаги и шорох платья вдовой статс-дамы. Тёплые нежные ручки ласково обвили шею и стали бережно сильно гладить кривые дубовые плечи. Шут зажмурился от удовольствия. Дама обняла его, прижимая седую голову к мягкой груди. Вирд слышал быстрый стук разгорячённого сердца, запах липового цвета и мёда. Её поцелуй жадный и требовательный.
— Не злоупотребляй, — он отстранился, чтобы отдышаться, и погрозил пальцем.
— Ты — моё единственное излишество, — сочные губы женщины капризно изогнулись. — Не лишай меня наслаждения!
— Иди в кровать, грейся, — усмехнулся шут. И вывел на бумаге: «Женская любовь хороший яд, сначала греет, потом жжёт. И вдруг ты уже не чувствуешь боли, но не потому, что выздоровел!».
