Вводные данные

Мой уровень английского – чуть лучше «London is the capital of Great Britain». Словарный запас позволяет смотреть видосики без субтитров, знание грамматики почти нулевое. Был опыт перевода книг с помощью ИИ (я работаю литературным редактором, и одно издательство прислало перевод с корейского в стиле «Я ходить школа, селёдка, пароход хорошо». Пришлось писать с нуля, опираясь на перевод ИИ. + Переводила несколько книг для себя, тоже через ИИ).

Уровень русского – больше 10 лет литературного редактирования. Чуток в теме.

Модель ИИ – выбрала свой любимый – GPT 5.2. Он мой дружбанчик, советует, как какать. Умею в нём составлять промты, чтобы не было тупняков, в целом комфортный для меня инструмент. Вообще мы с братом потестировали другие модели, дипсик показал себя неплохо, но GPT, на мой скромный взгляд, адекватнее и сообразительнее (либо же я просто к нему привыкла).

Сразу предупреждаю: я не профессиональный переводчик и на это звание не претендую, ИИ полноценной заменой живого, ХОРОШЕГО переводчика не считаю (но видели бы вы, переводы какого качества приходят в издательства… ладно, об этом как-нибудь в другой раз). В общем, я просто пробовала свои силы и весело провела новогодние каникулы.

Далее мы пойдём по сюжету книги (будут спойлеры! включая финал), разберём всякие лингвистические приколы и задачки, а также решения, которые я выбрала для итогового результата.

Сюжет

Действие происходит на острове под названием Ноллоп, недалеко от Америки. Обособленное государство, в котором ещё до основных событий книги прослеживается диктаторская политика: жители острова возмущены, что не работают телефоны из-за урагана (который был больше года назад), что у власти находится некий Круг из пяти советников, и процедура их смещения настолько сложна, что никто не может разобраться. Основной способ связи на острове – письма, которые отправляют через курьерскую службу. Жители Ноллопа называют себя «нацией сочинителей писем», и это реально важная часть их существования.

В начале произведения мы видим сложные, распространённые предложения, осложнённые всеми видами оборотов, обособлений, приложений и так далее. У ноллопцев очень насыщенный язык с точки зрения синтаксиса и лексики. Можете сравнить этот скриншот с другими, которые будут ниже, уже после деградации языка.

Также на острове стоит монумент в честь Невилла Ноллопа – человека, который придумал гениальнейшую фразу-панграмму (это когда в одном предложении используются все буквы алфавита, вам наверняка известен пример:

Однажды с монумента падает одна из букв, и Верховный Круг (местный орган власти) запрещает её использовать: наказание за первое нарушение – предупреждение, за второе – порка или колодки на выбор, за третье – изгнание с острова либо казнь. В английской версии первой падает «Z» (политические шуточки в сторону, роман 2001 года).

И тут мы сталкиваемся с первой переводческой задачкой – порядок убывания букв. Роман эпистолярный, то есть в письмах, поэтому любой запрет будет касаться непосредственно текста книги.

По какому принципу выбирать буквы в русской версии? По схожести? По порядку в алфавите? Я выбрала вариант – по частоте использования (и учла некоторые ограничения, которые будут далее по сюжету. Например, когда в английской версии падает «G», говорится, что это повлияет на все глаголы, не будет окончания «ing» – что сделает нацию бездействующей. Поэтому в русском варианте мне пришлось убрать «Т»).

Рандомный сайт выдает такую информацию:

Послушав свою интуицию, я выбираю в переводе исключать букву «Ф» – она тоже довольно редкая, к тому же не «исконно русская» – она попала в праиндоевропейский язык благодаря влиянию греческого и латинского языка. Так что в случае исключения «Ф» под удар попадают в основном иностранные слова («официальный»), слэнг («фига се») или звукоподражательные слова («фу», «уф» и т. д.). Нестрашно.

Но это уже повод задуматься: в каком порядке идём дальше? На этом моменте я перевела через GPT весь текст, чтобы понимать примерный порядок в английском варианте и быть в курсе сюжета. Ужаснулась тому, что в конце книги останется всего пять букв, а люди продолжат друг с другом общаться. Но этот ад ещё впереди, пока вернёмся к сюжету.

Большая часть писем в романе – между Эллой и её двоюродной сестрой Дейзи, живущей в деревне. Элла сообщает Дейзи о новом законе Круга касательно буквы «Ф», делится переживаниями и обсуждает первые наказания: кто-то выбирает публичную порку на главной площади, но большая часть «преступников» всё же предпочитает колодки. Шея затекает, но в остальном нормально. Обычно наказания – это последствия случайных оговорок, но нашлись и те, кто намеренно нарушал запрет. Например, после того как наказали местного фермера-пчеловода, некое семейство, изображая, гусей, прошло протестующим маршем по площади.

Так, стоп. Какие, к чёрту, гуси и при чем тут пчёлы? В оригинале правительство разгромило ульи, потому что негодяи насекомые посмели издавать запрещённый звук «ZZZZZ». Тут было сложновато, убирать пчёл из повествования мне не хотелось, так что их звук я описала так: «…пчёлы так громки, и их жужжание звучит как шум, состоящий сплошь из запрещённой буквы». Ну типа «бжжжж» складывается в фоновое «фффф». Не особо элегантный вариант, к сожалению, но пока так.

Возвращаемся к гусям. Они были только в оригинале, озвучивали вторую упавшую с монумента букву: «Q». В моем переводе она заменена на «Ц» (выбрала, т. к. она тоже довольно редкая), а гусей я заменила на «куриных детей», то бишь цыплят, которых изображали протестующие, приговаривая «цып-цып-цып».

Это решение уже кажется мне удачным.

Тем временем мама Дейзи, работающая в деревенской школе, тоже ошибается, говорит слово с буквой «Ф» на уроке математики (глупые американцы с измерением в фунтах, лол), и на неё пишет донос некая Диана – пожалуй, мой любимый, хоть и эпизодический, персонаж в романе. Диана свято верит в слова Круга: это не просто буквы падают, это сам Великий Ноллоп даёт нам знак, что язык должен очиститься!

Пока мама Дейзи находится в унынии из-за оговорки, к ним приезжает журналист Уоррен – прямиком из Америки. Эмигранты с острова заинтересовали его диктаторским кошмаром, что происходит в Ноллопе, и Уоррен решил всё разведать лично (он там ещё влюбится в Дейзи, и вообще все во всех влюбляются, но не будем о грустном, мы тут ради диктаторского режима). Уоррен принёс и важную новость: таблички с буквами падают не по воле Великого Ноллопа, а потому что они были прикреплены на плохой клей. Вот и всё, никакой божественной тайны.

Разумеется, Круг в такую чушь, как наука и химический анализ, не верит, так что Уоррен с его доказательствами был послан к чёрту. Но один советник Круга всё-таки заключает с Уорреном сделку – если журналист, или его друзья, или кто угодно острове сможет придумать столь же совершенную реплику, как священная фраза Ноллопа, тогда Круг отменит запреты на использование букв.

Давайте на секунду обратимся к панграмме, о которой они спорят. Вообще поиски подходящей фразы будут идти на протяжении всей книги: в оригинальной версии было объявлено такое требование – во фразе должны быть 26 букв английского алфавита, не более 32 букв в сумме. Для русского языка я выбрала наиболее короткую версию панграммы, которую смогла придумать: 33 буквы алфавита, 51 в сумме.

Тут ИИ сильно подвёл. Мало того, что он не смог придумать панграмму сам, так он, оказывается, ещё ужасно считает буквы во фразах. Не может определить, каких букв нет в предложении, ошибается в подсчёте количества букв (почему-то через раз), я уж молчу о том, что некоторые панграммы нужно было выдумывать на определённую тему. Идеальную фразу искали всей маршруткой все жители острова, каждый в своей тематике: садовник писал про цветочки, верующие люди про дьявола (с этой панграммой, кстати, мне помогла мама, спасибо ей <3), военные – про оружие. Все версии пришлось придумывать своей головой, и они далеки от идеала, увы. Но для меня важно было сохранить прогрессию: сначала панграммы выходили настолько длинными, что казалось, невозможно добраться до «идеальной фразы» в 51 букву. Постепенно версии становились всё короче и короче. Так что хотя бы с этой точки зрения всё совпадает с оригиналом.

Идеальная реплика Ноллопа звучит так:

Бурый лис, фыркнув, с дурью прыгает через эту щуплую собаку, у шпица съёжился мех.

Это не рандомный набор слов, наличие прыгающей лисы и щуплой собаки во фразе позже будет объяснено по сюжету (давайте сразу спойлерну, что основатель острова был полным придурком, и его «великая фраза» – это просто его комментарий в детской книжке, которую он читал). Ну а детали про шпица, съежившийся мех и фырчание – это уже добавлено от меня, потому что иначе 33 буквы никак было не задействовать.

Итак, остров всеми оставшимися умами бросается на поиски нужной фразы. Сам остров же приходит в упадок: люди эмигрируют, не дожидаясь изгнания, в городе заканчивается еда, на электростанции нет работников. Правительство начинает забирать имущество эмигрантов (и кстати, есть подозрение, что вся эта возня с запретом букв была придумана именно для этого – чтобы народ свалил, а Круг захватил все ценности и недвижимость себе).

Деревня, где жила Дейзи с мамой, тоже пустеет. Там буквально никого не остается, все уехали либо в город, либо вообще подальше от острова. Тут вновь появляется Диана – помните, я рассказывала, что это моя любимая героиня? Она дважды донесла на маму Дейзи и была уверена, что делает бравое дело, помогая Кругу искать нарушителей. Но вот сын Дианы под угрозой: кто-то напутал его документы, и теперь её сыну якобы 8 лет – а пользоваться запрещенными буквами могут только дети до восьми лет (через них и передаются придуманные панграммы, официальной почте уже никто не доверяет, потому что цензура не спит. Для цензуры, кстати, был нанят "имбецил из Франции, не знающий языка"). Диана в панике: ее сын и муж покидают остров, а до неё наконец доходит, что она натворила. Она пытается извиниться перед мамой Дейзи за предательство – искренне извиниться. Но букв осталось так мало, что письмо выглядит как кривая издёвка.

Здесь мне было прямо больно. Перевод книги и так получился настоящим «иммёрсив симом»: при переводе я страдала без запрещённых букв так же, как и жители острова (ну вы уже поняли, что ИИ не умеет писать без указанных букв, да?). Вот в этом конкретном письме-исповеди уже нельзя толком пользоваться глаголами («Т» присутствует в прошлом и будущем времени и в начальное форме – остается только настоящее время и повелительное наклонение), прилагательными (важные «Г» и «Х» запрещены), нет и некоторых других важных букв. И вот со всеми этими ограничениями нужно извиниться перед человеком, которому ты не желал зла, которому буквально сломал жизнь!

И кстати, можете оценить, как примерно на этом этапе общаются жители Ноллопа.

Их речь уже пошла по пути деградации – отказ от глаголов привёл к канцелярским «вагончикам» из существительных: «наше разрешение на прошение о запрещении…», слова с нелегальными буквами заменяются на другие – порой с довольно далёким от изначального значением: «не-день» вместо «ночь», «с первым светом дневной звезды» вместо «утром», «пиши буквы» вместо «скажи».

Ещё один момент на данном этапе перевода: имена. Оставлять их оригинальными было невозможно – они содержат буквы, которые я в русском варианте решила убрать. Так что многие персонажи были переименованы изначально, например Диана Аудей в оригинале была Джорджианной Таугет. Да, подмена нехилая, но я просто чуть опередила события: там к концу романа даже самый главный член Круга сменит имя на более примитивное – зато легальное. Кстати, «Круг» это тоже моя придумка, в оригинале «Совет», но «Т» и «С» слишком рано нас покинули.

Диана зря ищет маму Дейзи. Они всей семьёй уехали с острова: сначала журналиста Уоррена чуть не арестовали (он приехал на остров незаконно), потом Дейзи отправляла угрозы членам Круга, потом её мама заработала последнее предупреждение. Выкрав Дейзи из тюрьмы, они все уехали, скинув на бедную Эллу – главную героиню романа – все обязанности. Мол, наши сердца с тобой, но дальше придумывай спасительные фразы сама.

Это вообще интересный момент. Элла сама признаётся ближе к концу романа: «Я не самая умная (профессора университета, который им помогал, убили), я не самая смелая (она не выступала против Круга так открыто, как, например, Дейзи). Я просто единственная, кто остался».

Наша любимица Диана Аудей сходит с ума от осознания своей вины и травится свинцовой краской. Отца Эллы высылают с острова за использование запрещённой буквы, напоследок он смачно послал членов Круга на запрещённую «Х».

Многие люди голодают, запираются в домах, буквально зашивают себе рты. В общем, творится кошмар, а Круг выносит новый закон: на этот раз чуть облегчающий жизнь. Теперь можно использовать «буквы-близнецы».

Вообще в оригинале имелось в виду сочетание букв, которое даёт нужный звук, например: «oph» вместо «of», «cophee» вместо «coffe».

Как перенести такое на русский? Я не стала выдумывать колесо и призвала на помощь древнее зло…

Олбанский снова в моде на Ноллопе. Так что даже самые важные письма, например, сообщение о смерти близкого, начали выглядеть так:

Если вы думаете, что «письма с заложенным носом» сильно облегчили перевод… Ну да, на самом деле облегчили, потому что на момент этих событий нет уже доброй половины алфавита. Но не все буквы имеют пару, а некоторые буквы уже исчезли вместе с парой. Зато запрещенные «С» и «Т» теперь можно заменять на «З» и «Д» соответственно, и это прямо облегчило задачу.

До момента, пока с монумента не повалились гласные…

Последние письма между людьми уже похожи на шизу и набор рандомных слов. Спасительную фразу уже никто не пытается придумать – бесполезно. Элла, оставшаяся без родных, с незнакомой девочкой-сиротой на руках, тоже уже не хочет бороться. Остров Ноллоп рухнул. Элла в приступе ностальгии перечитывает письма своих родителей – старые, новые. В том числе письмо её папы – он вообще довольно важен для сюжета, но не так значителен для пересказа, так что давайте коротко: Амос, закодировавшийся отец Эллы, много лет держался и только производил какие-то дорогущие хэндмейд-бутылки для импорта в Америку. С запретом букв он опять запил, и перед тем как уплыть с острова, отправил родным записку, мол: принесите мне мои бутылочки, я их продам и перевезу вас в Америку. А если точнее, он написал следующее:

Курсивом – искомая фраза, которая всё это время была у Эллы на руках. Спасение!

Хэппи энд прекрасный, сказочный: все буквы вернули в оборот, Круг в полном составе отстранён от дел. Народ думал поставить монумент Элле или её папе, они ж придумали спасительную фразу-панграмму, но вместо этого соорудили другой монумент: с изображением тех самых хэндмейд-бутылок и фразой в духе «не позволяйте собакам из прошлого влиять на настоящее», причём буквы на всякий случай не прицепили на клей, а выбили в монументе. Вот бы так сразу, и не было бы проблем!

Вот такой получился перевод. Я пока что буду допиливать его, потому что, хотя я и вычитала текст раз на двадцать и прошлась поиском по буквам, всё равно какие-то запрещённые литеры ещё всплывают. Но большая часть работы завершена, при чтении уже можно ощутить погружение. Текст пока что висит в моём тг-канале (ссылочка в профиле). Доработаю и отправлю текст в свободное плаванье по морям интернета, потому что больше не придумала, что с ним делать :)

Роль ИИ, как и в других моих переводах, значительная, но не решающая: он прекрасно доносит мысли. Да, иногда тупит и пишет несвязную чушь, но после пары вопросов даёт адекватное объяснение. Он, в отличие от меня, знает английский и может, по правильному промту, отмечать ключевые для перевода моменты: выделять фразеологизмы, пояснять детали иностранных реалий. Он совершенно не подходит для перевода вот таких текстов, типа прогрессирующе липограммического эпистолярного романа, коим является «Элла Миноу Пи». Даже в более простых текстах за ним нужно многое перепроверять (поверьте, за человеками-переводчиками следить нужно не меньше).

Но ИИ уже дал мне самое главное – возможность дотянуться до текстов, которые ранее были мне недоступны. Кайф!

Тяжелая дверь скрипнула, жалобно, как старик. Ярослава не обернулась, продолжая всаживать иглу в ткань, будто это была плоть врага. В комнату ввалился смрад — перегар, застоявшийся пот, лук и что-то кислое, рвотное.

Мезенмир стоял в дверях, опираясь плечом о косяк, иначе бы упал. Лицо красное, одутловатое, с капельками испарины на лбу. Дорогая рубаха из беленого льна расстегнута до пупа, являя миру впалую, но жилистую грудь, некогда крепкого мужа.

Ярослава сидела у слюдяного оконца, пытаясь поймать последние лучи серого осеннего солнца. В руках пяльцы, на коленях — тяжелый бархат, предназначенный для праздничного кафтана. Только праздников в этом доме давно не было. Иголка с жемчужной нитью входила в ткань с сухим, неприятным треском, похожим на хруст ломаемых жучиных лапок.

Стежок. Еще стежок. Терпение.

Снизу, со двора, долетел пьяный, гогочущий смех, а усыпанную крошками от пирога и пятнами пролитого вина.

— Сидишь, царевна? — рыгнул он. Звук вышел влажным, мерзким. — Всё иглой тычешь? Глаза портишь, красоту свою… товарную?

Яра наконец отложила пяльцы. Повернулась медленно, с тем спокойным достоинством, которое всегда бесило брата больше, чем слезы.

— Отец звал, — язык Мезенмира заплетался, глаза плавали в мутной поволоке. — Опять бредит. Иди, утри ему слюни. Я не нанимался за смер следом — сдавленный девичий визг. Не радостный, а испуганный, какой издает дводящим стариком горшки выносить. Я наследник, а не нянька.

— Ты бы хоть раз к немуровая девка, когда ее зажимают в темном углу конюшни. Ярослава замерла, игла зависла над тканью.

Мезенмир. Брат опять гуляет.

Тяжелые трезвым зашел, брат, — голос Ярославы был тихим, но холодным, как ноябрьский ручей. — Ему немного осталось. А он ведь тебе вотчину оставит. Власть оставит.

М шаги на лестнице. Дверь в горницу не открылась — она распахнулась от пинка, удаезенмир вдруг захохотал. Смех был похож на кашель, он согнулся пополам, прившись о стену так, что с потолка посыпалась труха.

В комнату ввалился Мезнул тяжелую дубовую скамью, отбив, наверное, палец, но боли не почувствовал.

— Вотчину?! Какую вотчину, дура?! — он шагнул вглубь комнаты,енмир. Его лицо, некогда красивое, сейчас лоснилось от жира и пота, глаза были мутными, а рот кривился в полупьяной ухмылке. Рубаха рас нависая над сестрой. — Долги он мне оставит! Да счета от этих шарлатанов-знахарей!

Он махнул рукой куда-то в сторону стены, за которой медленно умирал глава рода.

— Все серебро, что было, ушло на его гнилую ногу. На заморские мази, на нашептывания волхвов, на жирную жратву, которую он и переварить-то не может! А теперь ты мне мораль читаешь? Ты, на которую шелка покупали, пока я в рваных портах ходил?!

Ярослава встала. Она была ниже брата, но в этот момент казалась старше.

— Не кричи. Слуги услышат.

— Пусть слышат! — взвизгнул он, но тон сбавил. В его глазах мелькнул страх — тот самый животный страх нищстегнута до пупа, являя миру впалую, но жилистую грудь, на которой застряли крошки от пирога и, кажется, засохшая капля вина.

— Сидишь, царевна? — рыгнул он, опираясь плечом о косяк, чтобы не упасть. — Всё иглой тычешь? Словно паучиха в углу.

Он шагнул внутрь, и с ним в комнату ворвался запах перегара, лука и дешевых благовоний, которыми душились девки с посада. Ярослава медленно отложила вышивку. Спина её оставалась прямой, как натянутая струна.

— Отец звал, — бросил Мезенмир, подходя к столу и бесцеремонно хватая кувшин с водой. Пить он не стал, лишь плеснул себееты, который и толкал его на дно бутылки. — Ну ничего… Скоро все наладится. С на лицо, отфыркиваясь. — Опять бредит. Иди, утри ему слюниветозар богат. У него земли — краев не видать, у него холопов сотни. А главное — он за тебя отсыпал столько, что нам хватит долги раздать и еще останется пожить всласть.

Ярослава почувствовала, как внутри всё леденеет. Она знала это. Слышала шепотки. Я не нанимался за смердящим стариком горшки выносить. Мне еще... — он сально ухмыльнулся, — делами заниматься надобно.

Яра подняла на него глаза. В них не было страха, только бесконечная усталость и презрение, которые она даже не пыталась скрыть.

— Делами? — переспросила она тихо. — Ты бы хоть раз к нему трезвым зашел, брат. дворовых, видела алчные взгляды, которыми отец провожал посланников своего "старого друга". Но Он ведь тебе вотчину оставит. В глаза бы ему посмотрел, пока он видит.

Лицо Мезен слышать это вслух, так просто и грязно…

— Я не вещь, Мезенмир.мира перекосило. Упоминание наследства действовало на него, как искра на сухой

— Вещь! — он вдруг сделал выпад, быстрый для пьяного, и схватил её за толстую порох. Он с размаху пнул дубовую скамью, опрокинув корзину с ни русую косу у самого основания.

Боль обожгла кожу головы. Брат дернул, заставляя её запротками.

— Вотчину?! — захохотал он лающим, злым смехом. — Да какуюкинуть голову, глядя ему прямо в налитые кровью глаза. Изо рта его несло г вотчину, дура?! Он мне одни долги оставит да лекарские счета! Все знахари внилью не меньше, чем от отцовской ноги.

— Самая дорогая вещь в этом доме, — про округе уже карманы набили моим золотом! На тебя всё уходит, да на его болячки! Терем сыпется, крыша течет, а мы жемчуга переводим!

шипел он, брызгая слюной ей в лицо. — Светозару плевать на тОн вплотную подошел к сестре, нависая над ней. Яра чувствовала его горячее, злововою гордость. Ему наследник нужен, пока он сам в могилу не лег. Будешь шелка носить, пить сладко, есть жирно. А ночью потерпишь. Стариковские чресла холоднное дыхание.

— Ну ничего... — голос брата стал вкрадчивым, липким. — Скоро всё поправим. Светозар богат. У его земель край не виден, железо роетные, да быстрые. Кряхтит-кряхтит, да и кончит. Не убудет с тебя.

Ярослава смотрела на него, не моргая. Она не дала ему удовольствия увидеть страх. В её глазах плескалось презрение — густое, темное.

— Пусти, — сказала она.

— Не смотри на меня так, волчонок, — он оскалился, но хватку осла, лес корабельный валит. Он за тебя хорошо отсыпал, щедро. Взял, не торгуясь.

Сердце Ярославы пропустило удар, но лицо осталось каменным.

— Продал, значит? Как кобылу на ярмарке?

— Пристроил! — рявкнул Мезенмир. — Скоро заживем. Я долги раздам, крышу перекрою... губил, а потом с силой оттолкнул её. Ярослава ударилась бедром о край сундука, но устояла. — Стерпится — слюбится. Или ты думаешь, твоя целка дороже золота, что мы получим? Завтра приедут люди Светозара — проверить "товар". Чтобы причесана была, умыта и рот свой открывала только для того, чтобы улыбаться. Поняла?!

Он развернулся, пошатнулся, едва не снеся плечом лучину, и вышел, громко, с треском хлопнув дверью.

Ярослава осталась стоять посреди полутемной комнаты. Тишина вернулась, но теперь в ней звенело эхо его слов: "Дороже золота". Оналять буду, как положено боярину! А ты, сестрица, будешь шелка носить. Да стариковские чресла греть по ночам. Говорят, Светозар жену свою прошлую до смерти загонял любовью, хоть и стар. Вот и старайся.

Он протянул руку и схватил её за толстую русую косу, резко дернув назад, заставляя запрокинуть голову. Ярослава зашипела от боли, вцепившись пальцами в край стола, но не закричала. Брат приблизил своё потное лицо к её лицу, глядя в глаза с мутной ненавистью неуда медленно провела ладонью по волосам, поправляя растрепанную косу. Рукичника.

— Не смотри на меня так, волчонок, — прохрипел он. — Не скалься. Стерпится — слюбится. Или ты думаешь, твоя целка дороже золота, не дрожали. Она вытерла щеку, куда попала слюна брата, рукавом, жестко что мы уже в сундуки уложили? Ты — вещь, Яра. Дорогая, красивая, но ве, до красноты.

В её душе, там, где еще вчера теплилась детская надежда на чудощь. И я рад, что мы тебя наконец сбыли.

Он с силой оттолкнул её. Яро, на то, что отец одумается, что брат вступится — теперь лежал лишь серый, холодный пепеслава ударилась плечом о стену, но устояла на ногах. Мезенмир, потерял.

Она поправила платье и шагнула к двери. Нужно было идти к отцу. Нужнов к ней интерес, развернулся и побрел к выходу, шатаясь.

— Иди к было посмотреть в глаза тому, кто продал её, чтобы продлить свою агонию еще на пару месяцев.

Ко отцу, — бросил он через плечо. — И радуйся, что не за холопа отдали.

ридор тонул в сумраке. В нишах стояли миски с молоком для домового, но молокоДверь за ним захлопнулась с грохотом.

Ярослава медленно выдохнула. Она прокисло и подернулось желтой пленкой — плохой знак. Никто не менял его. Хо провела ладонью по месту, где рука брата касалась её волос, словно желая стереть грязь.зяева забыли о Духе Дома, занятые своими грехами.

Ярослава подошла к двер Затем рукавом отерла лицо. Слез не было. Было только ощущение, что внутри неё, в груди, где раньше теплилась надежда, жалость и детская привязанность к родне, теперь остался толькоям отцовской опочивальни. Оттуда тянуло тяжелым, тошнотворным запахом разлагающегося мяса, который не могли перебить ни пучки сушеной полыни, развешанные по углам, ни курящийся ладан.

Внутри, на огромной перине, под грудой ме холодный серый пепел.

Она поправила сбившееся платье и пошла в покои отца.ховых одеял, лежало то, что осталось от когда-то грозного воеводы. Лицо боя

Там было еще темнее. Окна завешены плотной тканью — свет резал боярские глаза. Нарина Мстислава было серым, проваленным, словно череп, обтянутый пергаментом. Губы потрескались.

Но хуже всего была нога, выставленная из-под одеяла. Повязка сби огромной, застеленной мехами кровати, утопая в подушках, лежало нечто, мало напоминавшее человека. Кожа да кости, обтянутые желтым пергаментом. Седая борода всклокочена, на лбу выступила испарина.

— Яра... — прохрипеллась. Язва на голени напоминала черный, жадный рот с гнилыми белыми краями. Она сочилась сукровицей, пачкая дорогие простыни.

— Яра?.. — голос отца был похож на шуршание сухих листьев. — Ты здесь?

— Здесь, батюшка, — она подошла, но не взяла его за руку, как делала раньше. Она встала в ногах, глядя на язву.

— Сын… Мезенмир сказал… сказал тебе?

— Сказал. Что ты продал меня Светозару.

Боярин дернулся, сморщился от боли. В мутных глазах мелькнула обида.

— Не продал… Пристроил. Он… кха старик, услышав шаги. Он не повернул головы, сил не было.

Ярослава подошла, взяла тряпицу из чаши с водой, отжала и приложила к горячему лбу отца. Он приоткрыл один мутный глаз.

— Воды...

Она поднесла кубок к его потрескавшимся губам. Он пил жадно, проливая воду на бороду.

— Брат сказал... ты уговор скрепил, — тихо произнесла Ярослава, ставя кубок на место.

Мстислав тяжело вздохнул. В его груди что-то забурлило.

— Для твоего же блага, дочка, — просипел он. — Светозар — друг мой старинный. Му-кха… — кашель разорвал его грудь. — Он богат. Он друг. У него земли плодородж достойный. Богатый. Ты ни в чем нужды знать не будешь.

— Кроме счастья? — спросила она. — Ему шестьдесят лет, отец. Он в гробу стоит одной ногой. А другуюные… даже рудник есть… Ты не будешь знать нужды. А я… мне нужны лекари, Я в мой подол сунуть хочет, чтобы молодостью напитаться.

— Молчи! — неожиданно тверра. Есть знахарь в Киеве… говорят, чудеса творит… Если бы только доплатить…

до сказал боярин, и его костлявая рука цепко схватила её за запястье. — ВсёЯрослава смотрела на него и видела не отца. Она видела чужого, жалкого старика, решено. Согласие дано. Завтра сватовство официальное, а через седмицу — который готов бросить в топку жизнь собственной дочери, лишь бы выиграть себе лишний вздох, лишний день бесплодной борьбы с неизбежным. Он не думал о её судьбе. Он думал о своем страхе перед смертью свадьба. Я хочу умереть спокойно, зная, что пристроил тебя.

— Ты хочешь умереть спокойно, зная, что Мезенмир не пустит тебя по миру за лекарства, — жест.

— Значит, все решено? — спросила она ровно.

— Уже просватана. Удако ответила Ярослава, вырывая руку.

Отец отвернулся к стене.

— Урили по рукам, — прохрипел отец, отворачиваясь к стене. — Ступай. Принеси воды. И скажи брату… пусть лекаря нового ищет. Деньги скоро будут.

Ярослава вышла. Она не стала кланяться.

В коридоре было пусто. Снизу все так же доносился пьяный хохот брата.

— Деньги будут, — прошейди, — глухо сказал он. — Неблагодарная. Я спасаю тебя от брата.птала она в пустоту. — Но меня здесь не будет.

Ее взгляд упал на маленькую дверцу, ведущую на черный ход, где обычно ходили слуги. В голове зрел план. Безумный, Думаешь, когда я помру, он тебя жалеть будет? Он бы тебя первому встречному продал или страшный, но единственно верный.

Она направилась не за водой. Она пошла искать Весняну.

Глава 2. Две капли

Река была свинцовой и злой. Осенний ветер гнал по воде мелкую рябь, срывал с прибрежных ив последние пожухлые листья и бросал их в поток, как монеты в пасть нищему.

Весняна стояла на мостках, стояла на коленях уже битый час. Ледяная вода обжигала, выкручивала суставы, делая пальцы негнущимися, как сухие ветки. Руки её покраснели, вздулись, костяшки покрылись коркой треснувших цыпок, из которых сочилась кровь при каждом сжатии холстины.

Она стирала. Не своё — у неё было лишь два платья, и одно было на ней. Она стирала портки кузнеца за кусок черствого хлеба.

Мать умерла в прошлый сенокос, тихо угаснув от нутряной боли, и Весняна осталась одна в пустой, покосившейся избе. Защиты не было. В деревне её не любили, сторонились, словно прокаженной. Бабы зло шипели вслед: "барское отродье", "сучья кровь". Мужики провожали липкими взглядами, зная, что за неё некому заступиться — ни отца, ни брата, ни мужа. Только грязный подол и голодные глаза.

— Эй, "барышня"!

Звук упавшего камня плеснул водой ей прямо в лицо. Весняна зажмурилась, утирая холодные брызги плечом.

На берегу стоял Микула, рябой пастух, от которого вечно несло кислым молоком и навозом. Он скалился, почесывая пах сквозь грубую штанину.

— Чего такая гордая? Жопу кверху задрала, а на добрых людей не смотришь?

Весняна молча опустила очередную рубаху в воду. Отвечать нельзя — только хуже будет.

— Приходи вечером на сеновал, — не унимался Микула, подходя к самому краю мостков. Сапоги у него были смазанные, жирные — богатые для таких мест. — Я там тепленькое местечко пригрел. И хлеба тебе дам. С маслом! Слышишь, девка? С маслом!

Руки Весняны замерли в воде. Желудок предательски сжался, скрутившись в тугой узел. Хлеб. Мягкий, без лебеды и опилок. И масло… желтое, тающее на языке, сытное. Она забыла вкус масла. Последний раз она ела его еще при жизни матери.

Она подняла на него глаза. Серые, холодные, пустые.

— Иди, куда шел, Микула, — голос прозвучал хрипло. — Вода холодная, смотри, не оступись.

Пастух сплюнул в воду, едва не попав ей на белье.

— Ишь, цаца. С голоду сдохнешь, а всё нос воротишь. Смотри, барышня, зима близко. За сухарь приползешь, да я, может, не пущу.

Он ушел, насвистывая. Весняна закусила губу до боли, чтобы не заплакать. Плакать было нельзя. Слезы — это вода, а от воды только холоднее.

***

Когда солнце скатилось за лес, окрасив небо в цвет гематомы, Весняна проскользнула через дыру в частоколе боярской усадьбы. Она двигалась бесшумно, как кошка, прижимаясь к земле. Если дворовые псы залают — беда. Если холопы увидят — побьют. Но голод гнал её вперед.

Она замерла за старым амбаром, там, где разрослись огромные лопухи и крапива в человеческий рост. Это было их тайное место.

Шорох шагов. Легких, почти невесомых. Не таких тяжелых, как у слуг.

Ярослава.

Дочь боярина появилась из сумерек, закутанная в темный платок, но из-под него выбивалась золотая нить дорогого убруса. Она огляделась и юркнула в тень лопухов, где сидела Весняна.

— Пришла? — шепотом спросила Яра.

Вместо ответа Весняна протянула руку — грязную, с обломанными ногтями. Ярослава поспешно достала из складок широкого рукава сверток, теплый, пахнущий так одуряюще, что у Весняны закружилась голова.

Пироги. С мясом. И еще — большая шаньга с творогом.

Весняна вцепилась в еду зубами, как дикий зверь. Она не жевала — глотала кусками, чувствуя, как жир течет по подбородку, по пальцам, обжигая язык. Она давилась, кашляла, но продолжала есть, боясь уронить хоть крошку в грязь.

Ярослава сидела напротив, на корточках, стараясь не запачкать подол. Она смотрела на жадность подруги со странной смесью жалости и брезгливости, но молчала, пока та не доела последний кусок.

В лунном свете, пробивающемся сквозь рваные облака, они были похожи. Так пугающе похожи, что становилось жутко. Один овал лица, одни высокие скулы, доставшиеся от отца-боярина, один разрез больших серых глаз. Даже русые косы вились одинаково.

Если бы отмыть сажу с лица Весняны и снять с неё пропитанное потом рубище… Если бы одеть её в парчу, а Яру — в тряпье… Даже родная мать не различила бы. Природа сыграла злую шутку: отлила две монеты, одну бросила в грязь, другую положила в бархатный кошель.

Весняна, наконец, отвалилась от стены амбара, сыто рыгнув. Она тщательно облизала пальцы, каждый по очереди, слизывая дорогой жир. Теперь она могла говорить.

— Что случилось? — спросила она, заметив, что подруга не притронулась к своему куску пирога, который тоже принесла. — Чего лицо, как у покойницы? Отец помер?

— Нет… Лучше бы помер, — выдохнула Ярослава, обхватив колени руками. Голос её дрожал. — Он совсем плох головой, Весняна. Боли его извели. Он… он продал меня.

— Чего? — не поняла Весняна.

— Друг его приезжает. Светозар. Через седмицу будет. Сваты, пир… и всё. Свадьба.

— Богатый? — деловито спросила Весняна.

— Очень. У него земли за лесом, деревни, рудник железный…

Яра всхлипнула, спрятав лицо в ладонях.

— Он старик, Весняна! Дряхлый, лысый пень! Ему шестьдесят! Жен он своих в гроб загнал родами. И меня загонит. Брат хохочет, говорит, что я долги их закрою своей... честью. Я не хочу. Понимаешь? Не могу! Я сегодня на реку смотрела. Омут глубокий у мельницы. Лучше туда, чем под старика ложиться.

Весняна замерла. Она медленно перевела взгляд с заплаканного лица подруги на её руки. Чистые. Белые. Ни одной трещинки, ни одного ожога. На пальце — колечко с бирюзой.

В серых глазах Весняны, только что бывших сытыми, вспыхнул темный огонь. Огонь той самой черной, липкой зависти, что разъедает душу сильнее, чем щелок разъедает грязь.

— В омут? — тихо переспросила она. — Дура ты, Ярка. Набитая, сытая дура.

Ярослава подняла голову, удивленно хлопая ресницами.

— Ты чего?..

— В омут она собралась! — зашипела Весняна, подаваясь вперед. — Жрать досыта каждый день. Спать на пуху, а не на гнилой соломе, где блохи заедают! Зимой у печи сидеть, в мехах, а не дрова считать — хватит ли до утра, чтобы не околеть!

— Но он старый... противный...

Весняна схватила Яру за запястье, больно сжав своими грубыми, сильными пальцами.

— И что, что старик?! Да хоть леший, хоть черт лысый! Зажмурилась, зубы стиснула, потерпела пять минут — и всё, королева! Хозяйка! Ему сдыхать скоро, сама сказала. А потом ты вдова богатая, сама себе голова!

Она отпустила руку Яры, оттолкнув её.

— Ты жизни не нюхала, боярышня. Ты не знаешь, каково это — когда рябой пастух тебе кусок хлеба за задраный подол предлагает. А ты думаешь, соглашаться или нет, потому что жрать хочется так, что живот к хребту прилип! Я бы душу дьяволу продала, слышишь? Душу бы вырвала и отдала, лишь бы на твое место попасть. В твою "тюрьму" золотую.

Ярослава замолчала. Она смотрела на Весняну и впервые видела не просто подругу по тайным встречам, не просто бедняжку-сестру по несчастью. Она видела голодного волка, который готов перегрызть глотку за кость.

Она смотрела на своё искаженное нищетой отражение.

На их одинаковые глаза. На одинаковый рост. На голод в глазах одной и страх в глазах другой.

И тогда в голове Ярославы, словно яркая, ослепительная вспышка молнии, ударила мысль. Безумная. Грешная. Гениальная.

Спасение. Для них обеих.

— Весняна, — прошептала Яра, и голос её стал твердым, как лед на той самой реке. — Тебе не надо продавать душу дьяволу. Я могу отдать тебе это место. Даром.

Весняна недоверчиво сощурилась:

— Сдурела?

— Нет. Поменяемся.

— Чего?

— Ты выйдешь замуж за Светозара. Вместо меня. А я уйду. Уйду в твою свободу.

В кустах лопухов повисла тишина, тяжелая и густая, как кровь. Весняна смотрела на Яру, и в её глазах страх медленно уступал место жадной, невероятной надежде.

Глава 3. Сговор

Старая черная баня стояла на отшибе, у самого края оврага, словно покосившаяся избушка лесной ведьмы. Внутри пахло сажей, прелыми березовыми листьями и затхлостью. Сюда давно не ходили мыться — боярин предпочитал новую мыльню, поближе к дому, а эту оставили паукам и теням.

Для заговора места лучше было не сыскать.

Ярослава сидела на почерневшем от времени полке, сжимая холодные руки подруги в своих. Лунный свет падал сквозь крошечное оконце узкой полоской, освещая их бледные, искаженные тревогой лица.

— Ты сдурела? — прошептала Весняна, когда Яра выдохнула свой безумный план. Она дернула руками, пытаясь вырваться, глаза её округлились от ужаса. — Это смерть, Ярка! Лютая смерть! Если прознают… Брат твой меня живьем кожу сдерет на конюшне. А отец твой велит псам скормить!

— Не узнают! — лихорадочно зашептала Ярослава, снова хватая её за плечи. — Слушай меня! Послушай! Отец гниет заживо. Гной застилает ему глаза, он света белого не видит, только тени. Он сутками лежит в бреду от боли и маковых настоев. Ему все равно, кто подаст воды, лишь бы подали.

— А Мезенмир?! — выдохнула Весняна. — Он хоть и пьянь, но не слепой!

— Слепой! — отрезала Яра. — Он видит только дно кубка и девок посадских. На меня он и не смотрит толком, для него я — мешок с золотом, который надо сбыть с рук. Я буду прятаться в горнице до самой свадьбы, якобы в молитве. А потом... на свадьбе невеста закрыта. Фата, убрус — никто лица не увидит до самой брачной постели. А муж...

Ярослава набрала в грудь воздуха, словно перед прыжком в бездну.

— Будущий муж, Светозар, видел меня последний раз, когда я под стол пешком ходила. Он помнит имя и род, а не лицо. Ему все равно. Ему нужно молодое тело и знатная кровь. Ты получишь это, Весняна.

Весняна замолчала. Страх всё еще колотил её, зубы выбивали дробь, но в этой дрожи появилось что-то еще. Азарт. Тошнотворное, пьянящее чувство, какое бывает у игрока в кости, когда он ставит на кон последнюю рубаху.

— А голос? — спросила она хрипло. — А манеры? Я же лапоть деревенский! Я руки о подол вытираю, я говорю грубо. У меня спина колесом от стирки. Я не умею ходить павой, как ты! Я выдам себя первым словом!

— Ты будешь молчать, — жестко сказала Яра. — Скажешь, что от страха перед великим мужем язык отнялся. Что скромность девичья уста сковала. Мужикам это нравится. Им покорные нужны, тихие. Будешь кланяться и глаза в пол прятать.

Яра наклонилась ближе, её шепот стал вкрадчивым, змеиным:

— А ходить научишься. Вспомни... помнишь, как мы в детстве, пока мать твоя на сенокосе была, в княжон играли? Ты надевала мои ленты, садилась на пень и приказывала ветру. У тебя взгляд тогда был... гордый. Властный. Лучше, чем у меня. В тебе, Весняна, гордыни больше, чем во всех боярах киевских. Выпусти её. Стань той, кем всегда хотела быть.

Весняна обдумывала.

Она перевела взгляд на свои красные, огрубевшие руки, лежащие на коленях поверх засаленного платья.

Что у нее было? Гнилая изба? Могила матери? Рябой пастух Микула, что вчера зажал её у реки, облапав грубыми ручищами, и только чудом она вырвалась, пообещав прийти позже? Завтра он не будет спрашивать. Завтра он возьмет силой, и никто в деревне не заступится. Скажут — сама хвостом крутила.

А здесь... риск. Страшный. Но приз — жизнь. Жизнь, где едят на серебре. Где спят до полудня. Где бьют, а не тебя бьют.

В темноте бани глаза Весняны сузились, превратившись в две щелочки. В них вспыхнул холодный расчет хищника.

— Ладно... — промедлила она. — Допустим. Я влезу в твою шкуру. Я лягу под старика. Я стерплю. Но одной шкуры мало.

— Что? — не поняла Яра.

— Я сказала, что я получу? — голос Весняны окреп, в нем появились визгливые, требовательные нотки. — Ты бежишь на свободу. У тебя ни долгов, ни мужа старого. А я в клетку лезу. За это плата нужна.

— Ты получишь всё! — Яра развела руками, почти крича шепотом. — Моё имя! Моё приданое — сундуки с мехами, полотно! Мою жизнь сытую!

— Приданое — мужу, имя — воздухом не наешься, — перебила практичная дочь вдовы. — Я здесь остаюсь, в гадюшнике. Мезенмир твой на меня коситься будет. Рот слугам заткнуть, если что не так — серебро нужно. Сейчас. Живое серебро.

Весняна хищно подалась вперед.

— Я знаю, у тебя есть. Сбережения матери твоей покойной. Те, что ты в ларце под половицей прячешь. Отдай. Тебе в лесу они пригодятся, спору нет, но мне они нужнее. На первое время. Чтобы я тут с голым задом, как дура, не сидела, пока муж в казну свою не пустит.

Ярослава замерла. Это серебро — старинные гривны и кольца — было всем, что осталось от материнской любви. Это был её билет в новую жизнь, её подушка безопасности в огромном, страшном мире за стенами терема.

Но она посмотрела на лицо Весняны — искаженное жадностью и страхом. Подруга торговалась не за деньги, она торговалась за свою шкуру.

— Хорошо, — выдохнула Яра, чувствуя странную легкость. Словно отрезая кошель, она отрезала и последнюю нить, связывавшую её с прошлым. — Забирай. Всё отдам. Только кинжал маленький оставлю. Он дешевый, рукоять простая. Он мне как память... и защита.

Весняна облизнула губы.

— Кинжал бери. Железяку не жалко. А монеты неси сейчас.

Яра кивнула.

— И помни про план. Завтра ночью. Стражнику у дверей, Власу, поднесем молоко с твоей сонной травой. Я соберу вещи. Подменимся здесь же, в бане. И я уйду с первым купеческим обозом на рассвете.

— С Твердилой, купцом новгородским, я договорюсь, — неожиданно деловито добавила Ярослава, вставая с полка. — У меня и для него монета припасена.

— Договорись, — усмехнулась Весняна в темноте. — Только смотри, подруга... Обратной дороги не будет. Наденешь мои лохмотья — они к коже прирастут.

— Я знаю, — ответила Ярослава из дверного проема. — Я на это и надеюсь.

Она вышла в ночь, оставив Весняну одну в темноте бани. Вдова дочь сидела и улыбалась, представляя, как завтра на её огрубевшие пальцы лягут холодные, тяжелые серебряные кольца. Страх отступил. Остался только голод.