0 просмотренных постов скрыто
Она его знает! И он не подводит1
Вы сами превратили нормального человека в “чудовище”. А потом жалуетесь
Вы уверены, что это “он/она испортился”?
А если нет?
Помните, как всё начиналось? Вы оба старались, следили за собой, были живые, лёгкие, интересные. Вам реально было хорошо вместе — хотелось видеться, разговаривать, прикасаться. И давайте честно: вы хотели друг друга всегда и везде. Причём не «по расписанию», а с желанием, с интересом, без стеснения. Это было живо, спонтанно, в разных местах, как приключение, а не как обязанность.
И вы выбрали друг друга. Не случайно. Не «так получилось». А потому что нравились.
Проходит время. Пару лет, пять, десять. И вдруг тот самый человек начинает раздражать. Кажется холодным, тяжёлым, неудобным. Уже не хочется ни разговаривать, ни тем более быть близко. Где-то он «не такой», где-то она «изменилась», и ощущение, что рядом уже совсем другой человек.
И вот тут момент, который обычно не нравится. А кто его таким сделал?
Потому что человек не меняется резко. Он не просыпается однажды с мыслью: «сегодня стану неприятным, холодным и сложным». Это всегда процесс.
Как с садом. Есть садовник — живой человек, который либо ухаживает за садом, либо нет. Если он вовлечён, внимателен, регулярно поливает, ухаживает — сад цветёт. Если забивает, делает «на отвали» или вообще перестаёт этим заниматься — всё начинает сохнуть.
В отношениях ровно так же. Где-то начали игнорировать, где-то обесценивать, где-то давить или, наоборот, терпеть и копить. Где-то перестали нормально разговаривать. Где-то исчезло внимание, интерес, контакт.
И человек рядом постепенно меняется. Не потому что «он такой на самом деле». А потому что в этих условиях по-другому уже сложно.
Кто-то закрывается. Кто-то становится раздражительным. Кто-то уходит в алкоголь. Кто-то просто выключается и живёт рядом, но не в контакте.
И потом звучит: «ты изменился(ась)».
Да нет. Просто вы оба довели отношения до состояния, где нормальным уже не быть.
И самое неприятное — каждый в этой истории уверен, что это не он начал.
Бывало у вас такое, что человек сначала был нормальный, а потом как будто «сломался»? Как думаете — он сам по себе таким стал или его в этом состоянии «собрали» рядом?
Показать полностью
Глава 4: Человеческий язык и Звериный этикет
Утро среды началось с того, что Артем решил составить список.
Сидя за кухонным столом, он сцепил зубы, пока мать застегивала на его шее ненавистный "глушитель", мигающий раздражающим зеленым светом. Отец уткнулся в сводку новостей, где обсуждали новый законопроект об обязательном квотировании рабочих мест для медведей на стройках.
Пока мама читала лекцию о том, как ужасно воняют кошачьи с утра, Артем методично выводил на листе в клеточку:
Правила выживания (или как не отхватить от Новы):
Не подходить со спины.
Не смотреть в глаза дольше секунды (лучше на подбородок или переносицу).
Не приносить сладкое или пахучее (шоколад — смерть, лилии — оружие массового поражения).
Если она поджала уши — отходи.
Не тянуть руки.
Если хочешь помочь — лежи на спине и дари сырое мясо. (Этот пункт он тут же зачеркнул с раздражением. Нет. Есть предел).
Список был коротким, но казался невыполнимым. Как можно общаться с кем-то, если любое твое дружелюбное действие расценивается как начало боевых действий?
А самое главное — Кай. Вожак стаи четко дал понять: еще один прокол со стороны Артема, и ему оторвут руки. Причем Артем был на сто процентов уверен, что волк сделает это буквально.
В школе атмосфера была натянутой, как гитарная струна. На уроке биологии (которую теперь стыдливо называли "Сравнительной анатомией Стыка") люди жались к левой стене, Звери — к правой. Учитель монотонно вещал о разнице в строении слуховых косточек. Артем по привычке крутил в пальцах металлическую ручку с колпачком, который иногда противно щелкал.
Щелк. Щелк.
Он поймал на себе взгляд. Это была не Нова. Ее вообще не было в классе. Это был Кай. Серый волк сидел на задней парте, закинув ноги на спинку впереди стоящего стула, и сверлил Артема немигающим взглядом льдисто-серых глаз.
Каждый раз, когда ручка щелкала, уши Кая еле заметно вздрагивали, поворачиваясь в сторону источника звука.
Артем перестал щелкать. Кай медленно, словно в замедленной съемке, одобрительно повел челюстью — короткое движение, обнажившее белый клык, не оскал, а скорее жест «я вижу, что ты понял».
Это было жутко.
На большой перемене Лиза подкараулила его у окна.
— Ты видел новости? — она показала экран телефона. Заголовок кричал: «Нападение в Секторе А. Одичалый лишил руки охранника ресторана».
— Видел, — вздохнул Артем. — Одичалые сошли с ума от голода и шума, а мы стрижем всех под одну гребенку.
— Нова тоже может одичать, — тихо, но жестко сказала Лиза. — Они все могут. Биология, Тема. Их крыша держится на честном слове и куче успокоительных. Перестань за ней бегать, пока она не решила, что ты угрожаешь ее стае.
[Продолжение следует: Author Today]
Показать полностью
Глава 3: Уроки выживания в библиотеке
«Неделя исправительных работ». Звучало как приговор, особенно если учесть, что школьная библиотека находилась на минус первом этаже, в так называемой "буферной зоне". Сюда не добивал дневной свет, а вентиляция гудела с навязчивой монотонностью, спасая обоняние Зверей от кухонных запахов столовой.
Артем бросил тряпку в ведро с дезинфицирующим раствором. Хлорка нещадно резала глаза. Он уже третий час оттирал граффити "Голые марш в клетки" с задней стенки стеллажа с исторической литературой. Школа экономила на роботах-уборщиках в подвальных помещениях, поэтому наказание было вполне физическим.
Парень вытер пот со лба тыльной стороной грязной ладони. Спина гудела, колени ныли от холодного кафеля. Но физическая усталость меркла на фоне гудящих мыслей.
Токсичность... химическое оружие... спазм дыхательных путей.
Он чуть не убил Нову просто потому, что хотел быть вежливым. Иллюзия того, что Звери — это "просто люди пушистые", треснула и осыпалась окончательно. Он был для них не другом. Он был угрозой. Громкой, вонючей и смертельно опасной обезьяной.
— Ты трешь одно и то же слово уже десять минут.
Артем вздрогнул, выронив тряпку в ведро. Серая вода плеснула на джинсы. Он обернулся.
В проходе между полками, прислонившись плечом к металлическому каркасу, стояла Нова. В полумраке библиотеки ее янтарные глаза казались единственным источником света. Она была одета в объемную толстовку, капюшон которой скрывал уши, но хвост (короткий, характерный для рыси) нервно подергивался под тканью.
— Я... — Артем сглотнул, инстинктивно делая шаг назад, чтобы не нарушить ее пространство. Он вспомнил слова Викторова о "слепой зоне". — Я перекрашиваю. Чтобы не видно было букв.
Она фыркнула. Это не было похоже на человеческий смех. Скорее на короткий, резкий выдох через нос.
— Хлорка, — Нова сморщила нос. — Вы, люди, используете самые отвратительные запахи, чтобы скрыть грязь. Для меня здесь сейчас воняет так, будто кто-то сжег лазарет.
— Прости, — Артем потянулся к ведру, чтобы убрать его подальше, но замер. — Мне... мне директор поручил.
Нова отлепилась от стеллажа и сделала несколько бесшумных шагов к нему. Она двигалась так, словно гравитация действовала на нее иначе, чем на всех остальных. Ни шороха кроссовок, ни скрипа половиц. Просто текучее скольжение в пространстве.
Она остановилась в двух метрах от него. Достаточная дистанция для прыжка, если он решит напасть.
— Зачем ты принес мне ту мерзость? — тихо спросила она.
Артем почесал затылок, чувствуя себя невероятно глупо.
— У нас, у людей, это работает иначе. Если парень пугает девушку, он приносит ей сладость и цветы. Это... символ того, что он не желает зла. Что он хочет позаботиться о ней. Я правда искал самые хорошие конфеты в Секторе Б.
Показать полностью
Глава 5: Сенсорная диета
Слух о том, что Артем стоял на коленях перед бешеной рысью, облетел школу к большой перемене. Лиза отказывалась с ним разговаривать, красноречиво отвернувшись в столовой к окну. Кай на уроке географии даже не удостоил его взглядом, что было куда более зловещим признаком, чем если бы он рычал.
Артем сидел на ступеньках черного входа, жуя резиновый бутерброд с ветчиной. Ему было стыдно, но стыд быстро сменился странным облегчением. Нова смеялась. Это было криво, хрипло и пугающе, но это был настоящий смех.
Дверь за спиной скрипнула. Артем не обернулся, помня главное правило: не подкрадываться со спины.
Рядом на каменную ступеньку бесшумно опустилась Нова. Она не смотрела на него, ее янтарные глаза скользили по пустой парковке для велосипедов. Воздух вокруг нее пах чем-то сухим и пыльным, как старый пергамент.
— Привет, — тихо сказал Артем, не поворачивая головы.
— Привет, собачий покорник, — беззлобно отозвалась рысь. Ей явно понравилось это прозвище.
Артем усмехнулся, продолжая жевать ветчину.
— Как ты поняла, что я пытался скопировать эту дичь из справочника? Викторов на уроках анатомии говорил, что большинство хищников-крупников так показывают доверие. Я думал, ты заценишь.
Нова поморщилась:
— Викторов болван. Он делит нас на "хищников", "травоядных" и "птичьих". Мы не животные из энциклопедии. Мы — люди Слияния. Мы помним, как чистить зубы пастой, но при этом запах этой пасты выжигает нам рецепторы.
Она вытянула ноги, потирая коленку, одетую в протертые джинсы.
— У кошачьих покорность не в горле, — пояснила она, глядя в небо. — Открыть горло — значит предложить убить себя. А мы слишком ценим свою жизнь. Если кошка признает кого-то равным или старшим... она позволяет находиться у себя за спиной. В слепой зоне.
Показать полностью
Звери: Иллюзия Равенства
Воздух в вагоне метро пах пережаренным кофе, чужим потом и влажной псиной. Раньше, как рассказывал отец, пахло только первыми двумя. Теперь же запах мокрой шерсти стал неизменным спутником утреннего часа пик в Секторе Б.
Артем стоял, вцепившись в холодный поручень, и принципиально не смотрел в окно. Он смотрел прямо перед собой, на спину широкоплечего мужчины в помятой куртке, которая топорщилась на лопатках неестественным горбом. Под выцветшей тканью прятались сложенные крылья — плотные, жесткие маховые перья, выдававшие в нем представителя кого-то из "птичьих" видов. Мужчина тяжело дышал, его шея была покрыта мелким светлым пухом, который дрожал в такт стуку колес.
Артем уставился на этот пух. На то, как каждая пушинка вздрагивала от вибрации вагона, будто живая, будто дышала отдельно от своего хозяина.
Странно. Он смотрел на существо из другого мира, которое ехало с ним в одном вагоне, дышало тем же спёртым воздухом, держалось за тот же поручень — и не чувствовал ничего, кроме скуки. Для Артёма это было так же обыденно, как дождь за окном.
Он не помнил мир «до».
В этом была вся штука. Великий Стык случился пятнадцать лет назад. Артёму тогда было полтора года. Он лежал в кроватке с погремушкой и, по словам мамы, даже не заплакал, когда реальность треснула пополам. Просто продолжил грызть пластикового жирафа, пока за стеной рушился привычный порядок вещей.
Сам он, конечно, ничего этого не помнил. Но история Стыка была вбита в его голову так же прочно, как таблица умножения, — из рассказов отца, из школьных уроков, из бесконечных документалок, которые крутили по телевизору каждый год в «День Памяти».
Отец рассказывал об этом всегда одинаково — за ужином, после второй рюмки. Он говорил негромко, без драматизма, как человек, который пережил автокатастрофу и устал от собственного посттравматического синдрома.
«Это не был взрыв, Тёма. Не было грохота. Было похоже на помехи в телевизоре. Вся реальность — стены, небо, воздух — на секунду задрожала, как картинка, когда бьёшь по антенне. Я стоял у окна с кружкой кофе. Моргнул. А когда открыл глаза, во дворе между качелями и песочницей стоял деревянный дом с мшистой крышей. Секунду назад его не было. А на крыльце сидел... волк. Не зверь-волк. Человек с волчьей мордой. Он смотрел на нашу девятиэтажку так же, как я смотрел на него. Мы оба не понимали, что произошло. А потом завыли сирены.»
В школе на уроках «Истории Великого Стыка» (обязательный предмет с пятого класса) им показывали старые записи с камер наблюдения. Артём помнил одну особенно чётко. Камера в обычном продуктовом магазине. Тётка на кассе пробивает чей-то хлеб. На долю секунды изображение идёт рябью — и когда стабилизируется, прямо посреди торгового зала, между стеллажами с крупой и консервами, стоят три ошеломлённых существа: крупная женщина-медведица с двумя детьми, вцепившимися в её широкие юбки. Их глаза — круглые, дикие, полные первобытного ужаса — мечутся по неоновым лампам, ценникам, камерам. Они не понимают, где они. Секунду назад они были у себя дома. Тётка на кассе роняет сканер и начинает кричать. Запись обрывается.
Два мира наложились друг на друга, как два слайда, случайно вставленных в один проектор. Реальность «сшилась», но швы были грубыми, рваными. В некоторых местах наложение прошло незаметно: пустые поля стали лесами, необитаемые острова — архипелагами деревень. В других — катастрофически. Дома впечатывались друг в друга. Дороги обрывались стенами деревьев. В пустых квартирах появлялись жильцы, на дорогах — лишние машины, а в лесах — целые поселения Зверей, которые понятия не имели, что такое «город».
Отец говорил, что первую неделю электричество не работало. Водопровод встал через три дня. Магазины опустели мгновенно, потому что население удвоилось за одну секунду — а количество еды, воды и жилья осталось прежним. Начались войны. Не мировые, но достаточно кровавые: за кусок хлеба, за квадратный метр, за право называться «хозяевами» этой покалеченной реальности. Люди воевали со Зверями. Звери — друг с другом. Все — со всеми.
«Мама не выходила из квартиры месяц, Тёма. Ты лежал в кроватке. Я ставил у двери табуретку с топором. Не от воров. От соседей. Потому что еды не было ни у кого.»
Потом, медленно и болезненно, как срастается перелом, мир начал адаптироваться. Появились Секторы — огромные зоны, разграниченные бетонными стенами и КПП. Приняли законы, половина которых не работала. Открыли Объединённые школы. Звериные дети стали учиться рядом с человеческими — не потому что кто-то верил в дружбу народов, а потому что так было дешевле. Прагматизм, а не идеализм.
Пятнадцать лет.
Артём не помнил сирен. Не помнил пустых магазинов. Не помнил топора у двери. Для него мужчина-птица в метро был таким же элементом пейзажа, как турникет, как реклама на стене, как запах пережаренного кофе. Звери были — всегда, сколько он себя помнил. Мир «до» был для него такой же абстракцией, как истории про динозавров из учебника палеонтологии.
Может, именно поэтому он их не боялся. Или, может, именно поэтому он не понимал, почему их нужно бояться.
Поезд дёрнулся, и мысли рассыпались, как сон при звуке будильника.
Показать полностью
1
