Застывшая душа 4⁠⁠

1 часть здесь

2 часть здесь

3 часть здесь

Последняя суббота апреля была в интернате родительским днём. Желающие ездили на кладбище — приводить могилы в порядок, навещать родных.

Автобус подавали к крыльцу ровно в десять. Все собирались в вестибюле с кульками, пакетами, цветами.

— Товарищи, не толпитесь, сразу рассаживайтесь. Кому не хватит места — не переживайте. Будет три рейса, — громко выговаривала старшая медсестра Лидия Васильевна. — Все успеют. Помните: по одному не разбредаемся. Далеко не уходим. Встречаемся у автобуса. Напоминаю: инвентарь привозим обратно. Все слышали?

Отделение пустело. Петрович надел пиджак с медалями. Анна Михайловна взяла Лизоньку, но потом передумала и оставила на кровати.

Юрковский — в спортивном костюме с вытянутыми коленками — тащил к автобусу грабли. Завхоз пересчитывал и выдавал перчатки.

Не взяли с собой только слепого Гришу.

Силин стоял у окна и смотрел на оживившихся стариков.

— Гроза, ты разве не поедешь? Чего не одеваешься? — спросил Петрович.

— Не к кому, — отрезал он.

— Так и у меня там никто не лежит, слава богу. Дело-то в том, что там же наши, — Петрович обвёл глазами вокруг, натягивая куртку поверх пиджака. — Тутошние. Интернатовские. За ними поухаживать некому. Да и мы помрём — кто потом могилку приберёт? Вот и оно! Айда собирайся, поедем. Надо.

Силин покачал головой. Не могу. Не могу на могилы. Не поеду.

— Ну как знаешь, — покачал головой Петрович. — Твоя воля. С меня тоже проку мало, но я поеду, подсоблю.

— Нет у меня здесь ни живых, ни мёртвых, — проговорил вслух Силин, оставшись один.

И подумал, что умрёт он в чужом городе, где ни улицы, ни переулки не знают его шагов. Далёкий остров знает, а город, в котором его похоронят, — нет.

Силин снял очки, сел на пол и стал тереть стёкла концом незаправленной рубашки.

— Я не выходил с территории пять лет. Получается, я призрак для этого места. Я есть — и меня нет.

Он поднялся, пошёл в комнату Анны Михайловны, взял с кровати Лизоньку.

Кукла смотрела на него стеклянными глазами. Силин погладил её по голове, а потом прижал к себе.

— Всё, — сказал он. — Всё, Лизонька. Никого нет. И меня скоро не будет. А кому какое дело? Никому. Даже у этого памятника в сквере есть корни в этом месте. А после меня останутся только смятые простыни да стоптанные тапки.

Он сидел, покачивался со стороны в сторону и шептал. Может, молился, может, просил прощения.

Автобус вернулся к обеду. Раскрасневшийся Юрковский оторопел, увидев Силина с куклой. Тихо сел рядом, положил тяжёлую руку старику на плечо. Так они и сидели — глухонемой, злой старик и тряпичная девочка.

На следующий день Силин заболел. Он не понимал, день сейчас или ночь. Время рассыпалось. Он знал только одно: надо успеть сказать. Дописать письмо.

Он сидел перед открытой тетрадью. Ничего не выходило.

Юрковский подошёл, тронул за плечо. Старик не отозвался.

— Не могу, — сказал он тихо. — Не могу написать слово. Простое слово. Начинаю — забываю. Начинаю снова — не получается.

Он поднял глаза. В них не было злости. Только усталость.

— Как оно пишется-то? — спросил он. — Как?

Юрковский не слышал.

Силин наклонился над тетрадью, рука дрожала.

Он не дописал.

Утром Юрковский проснулся первым, посмотрел на соседнюю кровать. Встал, подошёл, потряс старика за плечо, потянул за руку. Потом сел на свою койку, сложил руки на коленях и заплакал.

На столе лежала открытая тетрадь с последним недописанным письмом.

В комнату, громыхая ведром, зашла мыть полы Никитична. Посмотрела на Юрковского и всё сразу поняла.

— Ну вот, — сказала она, перекрестясь. — И Гроза утих. Иди, — махнула она Юрковскому, — Любу зови. — Потом всплеснула руками. — Да кому я говорю… Люба-а-а-а! — крикнула она в коридор. — Силин…

В комнату стали заходить соседи. Петрович перекрестился. Анна Михайловна приложила Лизоньку к его груди — проститься. И только Юрковский плакал.

Городское кладбище начинается за бетонным забором, сразу после автобусной остановки. Там — старые памятники, ограды с чугунными навершиями, мраморные плиты с голубями и скорбящими женщинами.

Участок интерната — в дальнем углу, за оврагом, где земля сырая и сосны растут криво. Его не видно с главной аллеи. Его не найти по указателю — его нет. Те, кто приходит навещать своих, сворачивают в другую сторону.

Здесь всё иначе.

Нет памятников. Только железные таблички на столбиках, приваренных к железным блокам. Или простой крест. Бугорок, который через год осядет, и медсестра скажет новенькой: «Здесь дед Гриша лежит, который всё пел по ночам».

Могилы ровными рядами — как койки в палате. Места хватает всем. Интернат платит за участок. Для всех всё одинаково: обычный сосновый гроб, крест, последний костюм. Ни венков, ни цветов. На табличках — фамилия, имя, даты. Без слов «дорогому», «любимому», «незабвенному». Просто факты: родился — умер. Точка.

Здесь лежат те, кого некому было забрать. Или некуда. Или незачем.

Когда Силина похоронили, Елена Михайловна открыла папку. Писем накопилось много — целая стопка.

Она взяла трубку, набрала справочную областного центра, попросила найти номер Силиной Надежды Николаевны. Ей ответили, что таких данных нет. Попросила дать телефон ближайшего ЗАГСа — может, зарегистрирован брак или развод. Сказали: «Сведения предоставляются только родственникам».

Она положила трубку. Посидела, глядя в окно. Потом перевязала папку бечёвкой. Приедет дочь — отдам. А не приедет… значит, не судьба.

Через неделю после похорон в интернат приехала Надежда Николаевна. Уставшее лицо, руки с обкусанными ногтями. Забрала документы, расписалась в журнале. Елена Михайловна перехватила её в коридоре.

— Надежда Николаевна, — сказала она. — Как хорошо, что вам сообщили. У меня для вас кое-что есть. Ваш отец… он писал письма. Вы посмотрите. Может, там что-то для вас.

Она протянула папку. Надя взяла.

— Хорошо, — сказала растерянно. — Спасибо. Я обязательно посмотрю.

Надя шла по мокрой кладбищенской траве. Весенняя земля пружинила под ногами. Вороны на кривых соснах молча смотрели на неё. Надя наклонилась над табличкой со знакомой фамилией, и ворона громко каркнула. Будто доложила кому-то: «Пришла».

Третий ряд. Вторая могила от забора.

Железная табличка на столбике.

Силин Николай Григорьевич
1923 – 1993

На холмике — почерневшая ветка сирени. Наверное, положила санитарка. Надя не стала её убирать.

Она стояла у изголовья. Достала из папки конверт. Развернула. Тихо прочитала вслух:

— Вера. Я не знаю, почему я такой. Раньше думал — характер. А теперь врачи говорят — болезнь. Может, и болезнь. А может, я просто сволочь. Ты меня прости. Я тебя любил. Не говорил никогда. Дурной был. А теперь говорю: любил. И сейчас люблю. Прости меня.

Голос не дрогнул.

Она сложила письмо, достала спички. Зажгла уголок — бумага занялась быстро. Подержала над могилой, пока не осталась горстка пепла. Налетевший ветер смешал его с сухими иголками и унёс прочь. Надя выпрямилась. Поправила воротник пальто. Постояла.

Вздохнула. И пошла к выходу, не оглядываясь.

На могиле остались ветка завядшей сирени и сырая земля. Только кричали вороны.