Застывшая душа⁠⁠

По утрам в доме престарелых пахнет хлоркой, пригоревшим молоком и мочой. И ещё — воронами. Чёрные, тяжёлые, вечно недовольные свидетели угасающей жизни кружат над домом, кричат, не поделив тополя, переругиваются, облепив крышу и садовые лавки.

Огромный дом, больше похожий на старую усадьбу, просыпался. Двери главного входа открывались ровно в семь, выпуская в сад самых нетерпеливых. Те, кто на колясках, и курящие разбредались по аллеям, рассаживались на лавках, прогоняя ворон. Остальные прогуливались, пересказывали друг другу сны, пытаясь разгадать их, или жаловались на бессонницу.

В мужском отделении на втором этаже по коридору гремело радио. Диктор с тревогой сообщал, что надои молока в стране снова снизились. Старики не спали, но никто не выключал бубнящий приёмник. Дежурная медсестра Люба верила: если с утра включить погромче, не так страшно обнаружить того, кто умер ночью и успел застыть в неудобной позе. А те, кто жив, проснутся и бодренько поползут на завтрак.

— Лежать! — крикнула она в коридор из сестринской для порядка. — Кому сказано — всем пока лежать!

Никто не вставал. Все знали: если поднимешься, пока санитарка моет пол, Люба заставит убирать самих.

— Не встаём! Ещё раз повторяю. Никитична моет одна. Нечего по намытому шаркать. Сами знаете: Вера вчера уволилась. Кто встанет — потом не жалуйтесь.

Николай Григорьевич Силин — единственный, на кого не распространялись Любины запреты. Он сидел у окна в холле, вцепившись в подоконник скрюченными пальцами, и старался не слушать о крушении экономики. Он рассматривал наглую птицу, расхаживающую по карнизу. Ворон то и дело останавливался, косился тёмным глазом на старика и, словно пытаясь что-то сказать, стучал клювом в стекло. Силин боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть его. Измятый пиджак на нём был застёгнут на две пуговицы, тапки разъехались в стороны, а злобный взгляд провожал каждого, кто проходил по коридору. Медсёстры за глаза звали его Грозой.

— Ну ты посмотри, опять у окна сидит, — ворчала Никитична, проводя тряпкой по доскам с облупившейся краской. Старая неудобная швабра стучала о пол, оставляя мутные разводы. — Смотреть на него страшно. Чего выполз с самого утра? Не спится ему, окаянному.

— А ты к нему не подходи, — отозвалась Люба. — Вчера на меня, знаешь, как бадиком замахнулся, когда давление пришла мерить! Чуть по голове не съездил. Ты с ним смотри, поосторожней.

— Одним словом — Гроза, — запричитала Никитична, выжимая тряпку. — Управы на него нет.

Дед и правда замахнулся на санитарку и уже собирался пнуть стоявшее рядом ведро, но помешал ненавистный Юрковский. Тот вышел из комнаты в самый неподходящий момент, прошлёпал между ведром и Силиным и уселся напротив, в продавленное кресло у окна, сложив руки на коленях. Мало того что сел — так ещё и закивал, здороваясь, и, не дождавшись ответа, улыбнулся. Спокойно так. Почти ласково.

— Чего вылупился? — рявкнул Силин. — У-у-у, улыбается. Радуйся, что глухонемой, ирод.

Юрковский не слышал. Он улыбался.

— Смейся, смейся, — старик завозился, пытаясь стянуть тапок, чтобы запустить в соседа. Тот не снимался. — Идиот. Глухой идиот. Ничего не слышит, а туда же — улыбается.

Он тяжело дышал, таращился на Юрковского, грозил кулаком. И в конце концов выдохнул, отвлёкся на улетевшую птицу, успокоился, а потом и вовсе ушёл к себе, громко хлопнув дверью.

Не обращая внимания на соседа по комнате, который всё ещё послушно лежал, дожидаясь, пока высохнет пол, Силин повалился на кровать, отвернулся к окну.

Он лежал, водил пальцем по голубой крашеной стене и шевелил губами. Со стороны казалось — молится. На самом деле он вспоминал слово. Обычное русское слово. Оно вертелось на языке — такое родное, нужное, — а вылететь не могло. Силин сжимал челюсти, выдыхал, снова сжимал. Потом сел, ударил кулаком по стене и заорал:

— Табуретка! Швырнуть бы в него табуреткой!

Петрович, бывший военный с перекошенным после инсульта лицом, заворчал с соседней койки:

— С утра матюгальник включил. Тьфу.

— Сам ты матюгальник, — отозвался Силин, тут же забыв про табуретку. — Лежи и молчи. Твоё дело лежать.

— Моё дело — Родину защищать, — обиделся Петрович. — А ты, ботаник хренов, даже автомата в руках не держал.

— А ты держал. И что? Вон как защитил. Половина тела не работает. Эффективная оборона.

Силин снова поднялся, натянул тапки, схватил бадик и застучал по полу. Стук разносился по этажу, и все узнавали эту походку. Старались лишний раз с ним не встречаться, не сидеть вместе перед телевизором. Закрывали двери в свои комнаты, чтобы Гроза не прицепился.

Силин плюхнулся на диван в холле и, не включая телевизор, уставился на стену. Там, за голубой краской, было море. Он закрыл глаза — и провалился. Память, которая уже год подбрасывала ему обрывки имён и пустоту вместо лиц, сегодня вдруг сжалилась. Сначала откуда-то потянуло формалином и сушёным мхом. Потом вспыхнул свет лабораторной лампы. А потом он увидел себя.

Никто из тех, кто видел сейчас Грозу у окна, не узнал бы в нём прежнего Силина. Да и не знают они, что когда-то, очень давно, старик был доцентом кафедры ботаники в областном университете. Защитил кандидатскую — и вся его жизнь свелась к мхам и лишайникам. Три года он провёл в экспедициях на Кольском полуострове — собирал образцы, сушил, раскладывал по конвертам. И тогда он был нерешительным, интеллигентным человеком, которого коллеги прозвали «тихим чудаком». Исключительно за то, что на лекциях говорил негромко, поправлял очки и мог два часа рассказывать о симбиозе гриба и водоросли.

Студенты побаивались его — не из-за строгости, а из-за странного спокойствия. Силин никогда не повышал голоса. Он смотрел на провинившегося долгим взглядом, потом тихо говорил:

— Вы знаете, мой друг: лень — это гриб-паразит. Сначала незаметен. В благоприятных условиях разрастается. А потом уже поздно.

Женщины не интересовали его вовсе, хотя в институте однокурсницы вздыхали по высокому умнику в очках. Силин читал лекцию на втором курсе. Тема — «Симбиоз в экстремальных условиях». В аудитории было душно, пахло мелом и молодостью. Студенты клевали носами. Кто-то рисовал в тетради, кто-то передавал записки. Силин говорил негромко, слегка шепелявя, и никто его не слушал. Кроме одной.

Она сидела в третьем ряду у окна. Красный берет. Серые глаза. Не конспектировала — просто смотрела на него. Не отрываясь. Силин краем глаза заметил этот взгляд и сбился.

— Лишайник… — он поправил очки. — Лишайник не паразит. Это важно понять.

Она кивнула. Будто соглашалась с тем, о чём он не сказал.

После лекции она подошла.

— Николай Григорьевич, можно вопрос?

— Да, — он перебирал бумаги, не поднимая головы.

— Вы говорили, что гриб без водоросли умрёт. А водоросль без гриба — нет. Зачем тогда симбиоз? Зачем водоросли делиться?

Силин поднял глаза. Посмотрел на неё впервые по-настоящему.

— Потому что в тех местах, где они живут, водоросль одна не выживет. Ей нужна защита.

— А вы… вы такой же? — спросила тихо.

— Простите?

— Ничего. — Она улыбнулась, поправила берет и вышла.

Силин посмотрел ей вслед. В лабораторию он пришёл через час и долго сидел над лупой, не видя образцов.

Он не знал, как её зовут. Зато запомнил берет.

Через полгода она пришла на кафедру — новым научным сотрудником. Вера Ивановна. В красном берете.

Силин увидел её в коридоре и замер.

— Здравствуйте, — сказала она. И добавила тихо, только для него: — Я нашла свою водоросль.

Он не понял. Или сделал вид.

Но в тот вечер он не работал.

Несколько лет назад Силин честно попытался влюбиться и даже завёл блокнот для «человеческих наблюдений». В графе «чувства» после месяца записей остались только прочерки. Через три недели он поставил эксперимент и закрыл тему. Неинтересно, неинформативно, неэффективно. Странно, что эта новая аспирантка заставила его вновь об этом вспомнить.

На кафедре она была слишком заметной — круглолицая, румяная, громкая. Смеялась так, что дрожали пробирки. Силин сначала жутко раздражался, а потом привык. Понял: без её смеха в лаборатории неожиданно пусто.

Однажды он услышал, как она говорила подружке:

— Я пахну как настоящая осень — мхом, грибами и сушёными водорослями. Это не скрыть никакими духами. Какое счастье, что мы не работаем с животными.

Подружки хихикали.

Той осенью экспедиция занесла их на небольшой остров в Белом море. Силину нужно было собрать лишайники в приливной зоне — редкий вид, растущий только на голых камнях, которые дважды в сутки уходят под воду. Вера вызвалась ехать с ним. Сама. Сказала: «Я соскучилась по морю».

Остров был пуст. Ни деревьев, ни посёлка. Только серые валуны, ржавый остов рыбацкой лодки и бесконечное небо, в котором кричали чайки.

Они жили в избушке — деревянном сарае с двумя койками, керосиновой лампой и печкой. Вера готовила уху на камнях. Силин с утра до вечера ползал по валунам с лупой.

На пятый день он вернулся раньше обычного. Вера сидела на крыльце, смотрела на море и пела.

— Ты чего? — спросил он.

— Мне просто хорошо, — сказала она. — Коля, ты когда-нибудь делал что-нибудь просто так, потому что хочется?

Он сел рядом. Помолчал.

— Нет, — сказал честно. — Это нерационально.

Вера засмеялась — так звонко, что спящая у её ног собака встрепенулась.

— Посмотри на это, — она обвела рукой море, камни, небо. — Что здесь рационального?

Силин посмотрел. И не нашёл, что ответить.

В тот вечер они сидели на камнях до темноты. Вера рассказывала про детство, про отца-рыбака, про то, как впервые увидела море. И Силину стало хорошо и уютно от этого разговора.

А потом она замолчала и смотрела на него так долго, что он смутился.

— Коля, — неожиданно тихо выговорила она. — Ты когда-нибудь влюблялся?

Он не ответил сразу. Пошарил рукой, нашёл плоский камушек, кинул в море. А потом очень серьёзно сказал:

— Любовь — это химия. Рефлекторная реакция, закреплённая эволюцией для продолжения рода. Не более. Окситоцин и дофамин.

Она не стала спорить. Только покачала головой.

— Какой же ты… — не договорила. — Ладно. Спасибо, что честно.

Ночью Силин не спал. Лежал на койке, слушал, как Вера дышит во сне. Ровно. Тихо. И вдруг понял: если сейчас встанет, разбудит её и скажет то, что вертится на языке, — его жизнь перестанет быть его жизнью. Он не сможет вернуться в лабораторию. Не сможет писать статьи. Не сможет работать с ней, как прежде.

Он выбрал лишайники.

Силин открыл глаза. По интернатскому коридору шёл Петрович. Три секунды он не понимал, где находится, а потом снова закрыл веки — и его потащило обратно, на тот же остров. Он не хотел туда возвращаться. Но память уже не спрашивала.

Утром он встал раньше всех, вышел на камни и проработал до темноты. Когда вернулся, Вера уже спала.

Они не говорили об этом вечере никогда.

Через месяц, по возвращении в лабораторию, он сделал ей предложение.

На столе лежали стопка гербарных листов, лупа, чашка с остывшим чаем. Он осторожно поднёс пинцетом кусочек лишайника к лицу. Не почувствовав ничего особенного, пожал плечами и отошёл к окну, чтобы лучше видеть Веру.

Делая вид, что рассматривает фонарь, он дождался, когда она останется одна. Вера протирала пробирки, записывала показатели в журнал.

Силин поправил очки, съехавшие на кончик носа, и, не оборачиваясь, решительно произнёс:

— Вера Ивановна, нам надо пожениться.

Пробирки в дрогнувших руках Веры звякнули, чуть не разбившись. Она растерянно обернулась:

— Ты это сейчас… серьёзно?

— Абсолютно серьёзно, — продолжил он, не оборачиваясь. — Мне сорок два. Вам тридцать пять. У меня квартира, стабильный доход, учёная степень в перспективе. Детей у вас нет, у меня тоже. — Немного подумав, добавил: — Это целесообразно.

Он с силой вдавил очки в переносицу и только теперь повернулся к Вере. На его лице не было ни тени улыбки.

Вера встретилась с ним взглядом, на мгновение оторопела, а потом звонко, заливисто рассмеялась на всю кафедру. Схватила тряпицу, которой только что вытирала пробирки, и стала стирать с лица слёзы.

— Коля, ты чудо, — выговорила она, продолжая смеяться. — Ладно. Давай.

Силин кивнул и достал из кармана блокнот. Там, между страницами, была аккуратно вклеена таблица. В левой графе ровным почерком выведено — «Вера Ивановна», в правой — короткое «Я». В каждой колонке плюсы и минусы. Плюсов больше.

Он помялся, покрутил блокнот в руках, но не сказал, что сравнивал её с двумя другими сотрудницами — те отпали по разным причинам. Главное, он сделал верный выбор, и чувства здесь ни при чём. В конце концов, у него был пример: родители и дедушка с бабушкой. У них всё в жизни было правильно.

Вечно занятые и увлечённые своим делом родители Силина жили тихо. Отец был агрохимиком, мама преподавала немецкий. В доме никогда не было ссор, и Силин ни разу не видел, чтобы они обнимались. «Я тебя люблю» — ну стыдно же, разве можно вслух о таком? Он даже представить не мог, чтобы родители выставляли это напоказ. Он всегда думал: быть вместе — это и есть брак. Другого он не знал.

На свадьбе Силин стоял в нелепом коричневом костюме, сжимал потной рукой скатерть и смотрел на улыбающуюся Веру. Она не знала, куда пристроить длинный букет гладиолусов, волновалась и краснела. Гости кричали «Горько!». А он в этот момент думал о микоризе.

Грибница пронизывает корень дерева. Гриб получает сахара. Дерево — воду и минералы. Никто никого не любит. Идеальный симбиоз.

Он забрал у Веры букет, передал кому-то за столом, поцеловал её сухими губами и подумал: «Нет никакой любви. Есть сделка. Взаимовыгодное сотрудничество. Всё остальное — химия».

Вера протянула ему бокал с шампанским, но он не чокнулся, просто выпил.

Когда через год после свадьбы Вера заплакала, Силин искренне спросил:

— Ты сыта. Одета. Крыша над головой. Разве есть повод для слёз? Нам вместе разве плохо?

Она не ответила. А Силин не понимал. Чего ей ещё? Это всё не поддаётся систематике. Нестабильная переменная.

Он не помнил, когда и от чего его всё стало так сильно раздражать. Сдерживать себя становилось всё труднее. Иногда он даже не понимал, что перешёл на крик. Не помнил, чтобы ударил её, но однажды Надя закрыла голову руками, когда он в бешенстве замахнулся на бидон с молоком. Бидон он поставил в холодильник, но голос уже не слушался — срывался на визг.

Силин пришёл в себя и дёрнулся на диване, будто его ударили. Открыл глаза. Рядом никого. Только Юрковский сидит напротив. Улыбается. Старик хотел закричать: «Чего вылупился?» — но язык не слушался. Он не мог понять: то, что он только что видел, — правда или очередная галлюцинация. Да и какая разница.

Потом он кричал на Веру за разбитую чашку так, что она дрожала и шептала: «Николай, тише, Надя слышит». Это он помнил.

Помнил, как не разговаривал с дочерью неделями — просто потому, что она принесла тройку. Мог уйти в кабинет, закрыться и работать с образцами, пока за стеной кто-то плакал.

С появлением Нади всё только усложнилось. Вернее, поначалу даже было прекрасно: Вера полностью растворилась в ребёнке и не требовала к себе постоянного внимания. Но потом она изнуряла его слезами и немыми укорами.

В один из дней он работал дома и чётко слышал глухой, придушенный плач Нади.

— Она становится похожа на мать, — сказал раздражённо сам себе Силин. — Живёт одними эмоциями.

Надя уткнулась лицом в подушку, чтобы родители не слышали. Чтобы не злить отца. Но всхлипы вырывались через каждые несколько секунд, как судорога, — резко, больно, сотрясая худенькие плечи.

— Вера, что у вас там происходит? — наконец не выдержал Силин.

В квартире наступила тишина. Силин отложил пинцет, вытянул затёкшие руки. На столешнице расплылось коричневое пятно от йода. Силин цокнул: «Ну вот, теперь за месяц не ототрёшь». Убрал препараты и осторожно отделил лишайник от коры.

Вера вышла из ванной с красными, опухшими глазами. Халат завязан наспех — одна пола короче другой, воротник вывернут, пояс болтается. Волосы мокрые — она плескала в лицо ледяную воду.

Взялась за косяк и сухо, без предисловий, чужим, севшим голосом сказала:

— Коля, я ухожу. С Надей.

Силин поднял глаза. Рука с пинцетом замерла.

— Куда?

— Неважно. — Она помолчала. Он не спросил «почему».

— Я больше не могу.

Он положил пинцет. Взял конверт, каллиграфическим почерком вывел: Cladonia stellaris.

— Тебе денег хватает? Крыша над головой будет?

Вера молчала.

— Я спрашиваю: вам есть куда идти?

— Есть, — сказала она.

— Ну и хорошо. — Он взял следующий образец. — Значит, всё правильно.

Вера постояла. Поправила вывернутый воротник — бесполезно. Потом развернулась и пошла к двери.

Когда дверь в подъезде хлопнула, Силин отодвинул конверты, потёр виски и подошёл к окну. Посмотрел вслед удалявшимся знакомым фигурам. Постоял минуту и вернулся к столу.

— Переехали — значит, ей так нужно, — сказал он вслух. А про себя подумал: «Она не перестала быть моей женой».

Силин остался один. Ему это нравилось. В эти годы из-под его пера вышло много статей. Пока приступы ярости не стали помехой. Он ненавидел всех — до тех пор, пока болезнь не начала стирать личность. Сначала он испугался, что стал забывать имена и названия препаратов, а потом даже обрадовался. Всё лишнее уходит. Остаётся только настоящее — злость и пустота.

Болезнь сняла тормоза. Теперь он кричал на медсестёр, бил бадиком, щипал соседей. Теперь он дед Гроза.

Продолжение здесь