Вычёркиваю⁠⁠

Пишу это не чтобы мне поверили. Мне не поверят, я знаю, я один раз уже пробовал, в девяносто восьмом, в милиции. Там хорошо смеялись. Третье октября. Запомните дату, больше ничего запоминать не надо.

Мы тогда сидели у костра втроём. Дождь, всё мокрое, спички отсырели, Марк ругался, что забыл газовую. Хорошая деталь, да? Человек за девять часов до смерти переживает из-за горелки.

Оно вышло около двух. Высокое, в пальто до земли. Пальто мокрое, но не блестит — свет от костра в него просто уходит. Лица нет. Не маска, не капюшон, а именно место, где лицо должно быть, и оно пустое. В руках книга, раскрытая, к переплёту прилеплен огарок свечи. Огарок горел. Под дождём. Я на это смотрел минут пять и всё равно не понял, как.

— Имя, — голос шёл не оттуда, где должен быть рот, а прямо из книги.

Марк держал нож. Он охотник, двадцать лет в этом лесу, понимал, что нож тут как зонтик от танка, и всё равно держал.

— Марк. — Записано. На рассвете придёшь к Чёрному камню. Заберу лёгкие.

Марк заплакал. Утром встал и пошёл. Сам. Не под гипнозом, никакой стеклянный взгляд, он даже термос с собой взял, зачем-то. Все идут сами, как на работу. Ирина в прошлую осень так же шла, я видел с холма: она плакала и держалась за ветки, чтобы не поскользнуться. Чтобы не поскользнуться. По дороге туда, где у неё заберут.

— Имя. Вадим успел вскинуть ствол, но пальцы разжались сами, и автомат упал в грязь. — Записано. В полдень. Заберу сердце.

Потом Оно повернулось ко мне. Пахло мокрой землёй и бумагой — вот это я хуже всего вспоминаю, библиотека и свежая могила одновременно.

— Имя. — Денис. — Записано. На закате придёшь к Чёрному камню. Заберу…

И я перебил. Не от храбрости — я в школе так же перебивал учителей, на нервах, сам не понимая зачем: — А можно я не приду?

Дождь как будто повис. Оно наклонило голову набок — медленно, как крутят антенну, когда ловят сигнал. Карандаш в его руке перевернулся тупым концом.

— Можно. Вычёркиваю.