Время разум дает
Как много всего, боже, как много, – нашептывал я, да шагал, а дождь все шел, весь год он, казалось, шел, и вся эта грязь, ты знаешь. Осень. Почти и голову не поднимал, куда-то под ноги смотрел себе, да двигался, вверху эти тучи, и день будет серым, как всегда, и я, что же нового в нем ты видишь? В общем, уныло это все и грустно, не чувствовать бы, разучиться. Как-то уж очень круто все вышло, навалилось разом, не мой это выбор был (как будто) – и кредит этот, и ипотека. И крики дома (кричи). На работе все то же, и дни, дни, дни – сыпятся каплями: колючими, жгучими, мертвыми. И в сторону не глянуть даже. Много.
Поднял все же взгляд, а дальше – лужа, черт, всегда она здесь, чуть больше только (на этот раз), трубу прорвало или что. Обойти бы, куда там, только во двор заходить, за угол этого дома обшарпанного, столько воды. Я хотел было плюнуть, напролом двинуть, как и раньше, и пусть я промокну, но потом одумался все же. Слишком глубоко, целый день сидеть еще – в мокрых носках, с моей-то удачей, простыну ведь, устану, дома торчать потом, с головой, да всеми мыслями этими. Свернул. Незнакомый двор, и ладно, странно, что не был я здесь, не видел, он же из прошлого будто, трехэтажки эти, веревки бельевые, шины, что в землю вкопаны. Я потер глаза, я зевнул, но все взаправду было, словно в детство вернулся, в таком же дворе мы жили, лет двадцать прошло, не меньше, военный городок, шесть домов и люди. Обернулся – чудо? Нет, все то же место, вон и лужа видна, и город тот же, утро, прошел чуть дальше, просто дома, они стоят тут чуть дольше, уцелели, смогли, сохранили побольше. Уселся на шине, посмотрел вокруг, небо.
Я снял перчатку, потрогал резину с облупившейся краской, посмотрел на следующее колесо, вспомнил, как в детстве прикидывал – смогу ли перепрыгнуть с одной шины на другую, бывало, весь день так проводил, прыгая или прячась. Положил портфель с документами на землю, залез повыше, х-оп, почти получилось, соскользнул, правда, запачкал пальто. Надо бы еще попробовать, снова поднялся на шину, прыжок, отлично, еще парочку – получается. Дождь все так же шел, о своем мыслил, а я весь уже вымок, но отчего-то не думал, просто прыгал здесь, в этом дворе заброшенном, как будто цель какая-то была, представить себе, достичь. Допрыгав до последнего колеса, я слез, посмотрел вперед, подъезд, двери заколочены, стекла разбиты. Я вернулся за портфелем, снова подошел к подъезду, вот бы внутрь попасть! Подергал за дверь, еще сильнее – без толку, чуть в стороне увидел дерево, когда-то давно мы с пацанами лазали по таким, сидели на них, говорили о чем-то. Я взобрался на дерево, так просто, ты знаешь, помню, по ветке – в окно, и вот я внутри, запах этот, в таких домах он всегда один, кусочки обоев, газет на стенах, какая-то кровать. Я двинул дальше – по коридору, тут даже игрушки были, какие-то вещи, странно, кто же жил здесь однажды, почему ушел?
Поиграл с машинкой немного, вернулся в комнату – ту, что с кроватью, да с окном разбитым. Снаружи привычно шумело, вода, она свои пути искала, а я на кровать прилег, устал, и пыль поднялась, много пыли, я снял ботинки, устроился здесь. Уснул.
Мне снился двор мой и детство, конечно, что еще? Мне где-то пять (чуть больше, возможно), солнце – где-то там, высоко, а вот и мама, она белье вешает, прямо тут на улице, какие-то дети вокруг, да старики у подъездов, в тени попрятались. Улыбка, и все как в жизни, вот только странно было – мне вроде бы пять, а я большой такой, так высоко стою над всеми, будто лечу, не чувствую землю, лишь тепло, лучи (или счастье), что это? Мне нравилось здесь, так сладко, так просто стать на миг БОЛЬШИМ, когда и боли нет, и бед так мало, еще.
Гром. Где-то там, в небе, он от молнии бегал, прятался, разбудил меня.
Я очнулся, привстал, неуклюже так, пальто намокло, одежда прилипла – к рукам, к телу, надел ботинки свои, сел у окна. Покорно так, заворожено – сидел с портфелем своим, смотрел чуть выше, в небо, там чувства были, там молнии прыгали, свет и сила, так много силы. И плавились тучи, и дождь – бесконечным краном поливал, думал. Он верил в нас, верил, я понял что-то, всерьез, закинул портфель на плечо, я вылез наружу – по дереву снова, вот и земля. Как раньше. Я под ноги глянул, что это, чуть выше будто стал, ладно. Достал телефон, четыре пропущенных, набрал им, с работы ребята, сказал, что болен, что завтра буду, соврал. Вернулся к шинам своим, смотрел, сколько мне здесь?
Домой пришел к вечеру, никто и не знал, я к жене своей шел, к ребенку, снова кричали что-то, но проще мне было (уже), как-то быстро мы ссориться кончили, сидели вместе, смеялись. И вечер приятен был, легок.
Теперь я раньше вставал – на час или около, мне нужно было обязательно в этот двор проникнуть, каждый день (непременно, каждый) – туда попасть, знать, что есть это время, сидеть, так просто, знаешь, и думать, думать, думать. Порой удивляться, представить. Какие там беды были, скажи? С деньгами что-то, с работой. Мне почти и не видно было, так далеко, так просто их двигал я – сверху. ПРОСТО. Без спешки, вот оно, мне и часа хватало, я шел на работу, я был другим, иногда и совсем под ноги не заглядывал, до земли все дальше было, я шел, я бежал, я смеялся. Дождь теперь все реже лил, иногда и совсем его не было, а порой – он грел, и грел так сильно, как будто бы всех согреть пытался. Я чувствовал это, знал (иногда и вверх смотрел – проверить).
Сколько же дней? Много. К зиме все ближе было, когда я заметил, осознал, что теперь все иначе будет, в то утро «мой» двор перекрыли, сносить собирались или что. Я вокруг прошел, все эти стены, ворота, замок, нет, не было шанса, постоял немного. Теперь-то что? Опять к земле? Опять все ближе? Нет, пожалуй, свыкся, ухмыльнулся, осторожно так, и дальше пошел, сколько еще дворов этих, сколько дней? На небо глянул – все то же. Я шел все дальше, мне нравилось теперь по сторонам смотреть (изменилось столько), ходить, встречать людей, да свет ловить. Я все таким же большим был, зря я боялся, работа эта и дни, вечера или так – с погодой что-то, неплохо ведь, хорошо, как много нужного вокруг, чистого. А лиц-то сколько – тех, что тоже большими стали (а, может, и были всегда?), иных не замечал, а эти, эти улыбались мне и дальше шли – вперед, только вперед, конечно.
Зима. Мы тогда с дочкой во дворе играли, горку лепили, смеялись, я со стороны иногда смотрел, да радовался, она у меня тоже большая была, даже больше меня, бегала, веселилась. Как хорошо здесь, боже, как хорошо. И вот она ко мне несется – на всех парах, улыбаясь: «папа, папа» и вдруг падает. Прямо в снег лицом, а еще мороз этот... Тут я, конечно, расстроился, не сейчас, дочка, не сейчас, прошу, не становись меньше, вставай. Я боялся, по-настоящему так, что заплачет теперь, всерьез все примет, она вставала так медленно, еще же, ну. Я верю в тебя, слышишь? Она подпрыгнула резко, распрямилась. Улыбнулась мне (так ясно), отряхнулась от снега и побежала дальше. МОЛОДЕЦ. Она обняла меня: «папа». Все такая же большая, а мне в глаз что-то попало, возможно, мороз причиной был, слеза по щеке потекла, доча, моя доча, если ты справилась, если ТАКИЕ беды решаешь, то и мне теперь грех бояться (чуть выше), нам всем теперь бояться не стоит. Да? Она улыбнулась мне. Что может быть проще, что может быть легче? Все это понять.
Я взял ее на руки, мы прокатились с ней вместе – с горки, с той самой, что построили только, а вокруг – вокруг детвора, крики. Долго катались, пока совсем не стемнело. Мы собрали игрушки ее, да домой пошли, тут уж близко было.
Осталось лишь за угол дома свернуть.
© savaklava
Поднял все же взгляд, а дальше – лужа, черт, всегда она здесь, чуть больше только (на этот раз), трубу прорвало или что. Обойти бы, куда там, только во двор заходить, за угол этого дома обшарпанного, столько воды. Я хотел было плюнуть, напролом двинуть, как и раньше, и пусть я промокну, но потом одумался все же. Слишком глубоко, целый день сидеть еще – в мокрых носках, с моей-то удачей, простыну ведь, устану, дома торчать потом, с головой, да всеми мыслями этими. Свернул. Незнакомый двор, и ладно, странно, что не был я здесь, не видел, он же из прошлого будто, трехэтажки эти, веревки бельевые, шины, что в землю вкопаны. Я потер глаза, я зевнул, но все взаправду было, словно в детство вернулся, в таком же дворе мы жили, лет двадцать прошло, не меньше, военный городок, шесть домов и люди. Обернулся – чудо? Нет, все то же место, вон и лужа видна, и город тот же, утро, прошел чуть дальше, просто дома, они стоят тут чуть дольше, уцелели, смогли, сохранили побольше. Уселся на шине, посмотрел вокруг, небо.
Я снял перчатку, потрогал резину с облупившейся краской, посмотрел на следующее колесо, вспомнил, как в детстве прикидывал – смогу ли перепрыгнуть с одной шины на другую, бывало, весь день так проводил, прыгая или прячась. Положил портфель с документами на землю, залез повыше, х-оп, почти получилось, соскользнул, правда, запачкал пальто. Надо бы еще попробовать, снова поднялся на шину, прыжок, отлично, еще парочку – получается. Дождь все так же шел, о своем мыслил, а я весь уже вымок, но отчего-то не думал, просто прыгал здесь, в этом дворе заброшенном, как будто цель какая-то была, представить себе, достичь. Допрыгав до последнего колеса, я слез, посмотрел вперед, подъезд, двери заколочены, стекла разбиты. Я вернулся за портфелем, снова подошел к подъезду, вот бы внутрь попасть! Подергал за дверь, еще сильнее – без толку, чуть в стороне увидел дерево, когда-то давно мы с пацанами лазали по таким, сидели на них, говорили о чем-то. Я взобрался на дерево, так просто, ты знаешь, помню, по ветке – в окно, и вот я внутри, запах этот, в таких домах он всегда один, кусочки обоев, газет на стенах, какая-то кровать. Я двинул дальше – по коридору, тут даже игрушки были, какие-то вещи, странно, кто же жил здесь однажды, почему ушел?
Поиграл с машинкой немного, вернулся в комнату – ту, что с кроватью, да с окном разбитым. Снаружи привычно шумело, вода, она свои пути искала, а я на кровать прилег, устал, и пыль поднялась, много пыли, я снял ботинки, устроился здесь. Уснул.
Мне снился двор мой и детство, конечно, что еще? Мне где-то пять (чуть больше, возможно), солнце – где-то там, высоко, а вот и мама, она белье вешает, прямо тут на улице, какие-то дети вокруг, да старики у подъездов, в тени попрятались. Улыбка, и все как в жизни, вот только странно было – мне вроде бы пять, а я большой такой, так высоко стою над всеми, будто лечу, не чувствую землю, лишь тепло, лучи (или счастье), что это? Мне нравилось здесь, так сладко, так просто стать на миг БОЛЬШИМ, когда и боли нет, и бед так мало, еще.
Гром. Где-то там, в небе, он от молнии бегал, прятался, разбудил меня.
Я очнулся, привстал, неуклюже так, пальто намокло, одежда прилипла – к рукам, к телу, надел ботинки свои, сел у окна. Покорно так, заворожено – сидел с портфелем своим, смотрел чуть выше, в небо, там чувства были, там молнии прыгали, свет и сила, так много силы. И плавились тучи, и дождь – бесконечным краном поливал, думал. Он верил в нас, верил, я понял что-то, всерьез, закинул портфель на плечо, я вылез наружу – по дереву снова, вот и земля. Как раньше. Я под ноги глянул, что это, чуть выше будто стал, ладно. Достал телефон, четыре пропущенных, набрал им, с работы ребята, сказал, что болен, что завтра буду, соврал. Вернулся к шинам своим, смотрел, сколько мне здесь?
Домой пришел к вечеру, никто и не знал, я к жене своей шел, к ребенку, снова кричали что-то, но проще мне было (уже), как-то быстро мы ссориться кончили, сидели вместе, смеялись. И вечер приятен был, легок.
Теперь я раньше вставал – на час или около, мне нужно было обязательно в этот двор проникнуть, каждый день (непременно, каждый) – туда попасть, знать, что есть это время, сидеть, так просто, знаешь, и думать, думать, думать. Порой удивляться, представить. Какие там беды были, скажи? С деньгами что-то, с работой. Мне почти и не видно было, так далеко, так просто их двигал я – сверху. ПРОСТО. Без спешки, вот оно, мне и часа хватало, я шел на работу, я был другим, иногда и совсем под ноги не заглядывал, до земли все дальше было, я шел, я бежал, я смеялся. Дождь теперь все реже лил, иногда и совсем его не было, а порой – он грел, и грел так сильно, как будто бы всех согреть пытался. Я чувствовал это, знал (иногда и вверх смотрел – проверить).
Сколько же дней? Много. К зиме все ближе было, когда я заметил, осознал, что теперь все иначе будет, в то утро «мой» двор перекрыли, сносить собирались или что. Я вокруг прошел, все эти стены, ворота, замок, нет, не было шанса, постоял немного. Теперь-то что? Опять к земле? Опять все ближе? Нет, пожалуй, свыкся, ухмыльнулся, осторожно так, и дальше пошел, сколько еще дворов этих, сколько дней? На небо глянул – все то же. Я шел все дальше, мне нравилось теперь по сторонам смотреть (изменилось столько), ходить, встречать людей, да свет ловить. Я все таким же большим был, зря я боялся, работа эта и дни, вечера или так – с погодой что-то, неплохо ведь, хорошо, как много нужного вокруг, чистого. А лиц-то сколько – тех, что тоже большими стали (а, может, и были всегда?), иных не замечал, а эти, эти улыбались мне и дальше шли – вперед, только вперед, конечно.
Зима. Мы тогда с дочкой во дворе играли, горку лепили, смеялись, я со стороны иногда смотрел, да радовался, она у меня тоже большая была, даже больше меня, бегала, веселилась. Как хорошо здесь, боже, как хорошо. И вот она ко мне несется – на всех парах, улыбаясь: «папа, папа» и вдруг падает. Прямо в снег лицом, а еще мороз этот... Тут я, конечно, расстроился, не сейчас, дочка, не сейчас, прошу, не становись меньше, вставай. Я боялся, по-настоящему так, что заплачет теперь, всерьез все примет, она вставала так медленно, еще же, ну. Я верю в тебя, слышишь? Она подпрыгнула резко, распрямилась. Улыбнулась мне (так ясно), отряхнулась от снега и побежала дальше. МОЛОДЕЦ. Она обняла меня: «папа». Все такая же большая, а мне в глаз что-то попало, возможно, мороз причиной был, слеза по щеке потекла, доча, моя доча, если ты справилась, если ТАКИЕ беды решаешь, то и мне теперь грех бояться (чуть выше), нам всем теперь бояться не стоит. Да? Она улыбнулась мне. Что может быть проще, что может быть легче? Все это понять.
Я взял ее на руки, мы прокатились с ней вместе – с горки, с той самой, что построили только, а вокруг – вокруг детвора, крики. Долго катались, пока совсем не стемнело. Мы собрали игрушки ее, да домой пошли, тут уж близко было.
Осталось лишь за угол дома свернуть.
© savaklava