Savaklava

Старые птицы падают с неба,

Так чтобы их никто не заметил.

Старые птицы улетают как можно дальше,

Чтоб отогнать от своих домов смерть.

© гр. Айфо – Терять память

Старик сидел на берегу и смотрел куда-то вдаль. Он перебирал камешки в руке, потом бросал их в воду, смотрел, как брызги искрятся в лучах вечернего солнца. Чайки где-то высоко кружили и редкими криками напоминали о своем присутствии.

«Хорошо» - подумал старик, набирая очередную горсть камней в руку. Он вдохнул соленый воздух, прикрыл глаза и закинул голову чуть назад. Хорошо здесь.

Это место он нашел не так уж и давно: нужно было свернуть с городского пляжа налево, затем идти по камням около получаса, сквозь какие-то кустарники, потом осторожно спуститься вниз с очень крутой горки, пройти еще немного по воде и вот оно, это место – небольшой клочок песка, вокруг лишь море, крики чаек и камни. Отвесные скалы прикрывали его от возможных, случайных взоров – хотя вряд ли бы кто-то мог приложить столько усилий, чтобы попасть сюда. Одиночество, как раз то, что нужно!

Старик приходил сюда каждое утро, следил за тем, чтобы никого не встретить по дороге или не привести кого-нибудь за собой, а затем проводил весь день, сидя у воды и слушая чаек. Пара бутербродов и холодный чай всегда были при нем, если он вдруг проголодается. «Так надо» - мысленно проговаривал старик, вспоминал что-то, улыбался и щурился, глядя на солнце. Так должно было быть.

Закат.

Внезапно он услышал чьи-то голоса вдалеке, чей-то звонкий смех. «Только не это» - пронеслось в голове старого человека. Кто же мог забраться так далеко, достаточно далеко, чтобы найти «его место»? Он судорожно побросал свои камни, привстал, хотел было убежать (так, чтобы его не заметили), но куда? Отсюда был лишь один выход – это путь обратно…

- Ого, посмотри, вот это крутое место! Здесь и остановимся, - молодой человек за руку вел свою девушку и помогал ей пройти сквозь камни. На плечах у них весели рюкзаки.

- А это еще что за...?

Парень с девушкой смотрели на старика, а тот застыл на месте и пытался отвести взгляд. Они были молоды, подтянуты, их походка и позы выражались готовность к бою, один на один с этой жизнью, вдвоем против целого мира; старик же выглядел нелепым, жалким пятном, портящим всю красоту найденного места, этого вида, этих запахов и звуков.

- Ребят, вам будет лучше уйти отсюда… - промямлил старик.

- А? Что? – звонко отвечал ему парень.

- Вам лучше уйти отсюда. Уходите, прошу.

- Какого хера, дед? Почему мы должны уходить? Ты знаешь, сколько трудов мне стоило затащить ее сюда? – парень кивком головы показывал на свою девушку, та довольно хихикала.

- Прошу вас, ребята, уходите.

- А может, лучше ты отсюда свалишь, а, дед?

- Не надо так…

- Что «не надо»? Забирай свой пакетик и вали.

- Не надо так, ребята, вы не знаете меня. Это мое место, это… я его так долго искал, я должен быть здесь один…

Старик едва сдерживал слезы. Отчего-то в груди у него сильно защемило, предательский ком все же подступил к горлу и он всхлипнул. Для чего все это? Не думал он, что придется еще встретить кого-то, тем более, здесь – в этом месте. Не думал старик и о том, что встреча будет не самой приятной.

- Я прожил долгую жизнь, - продолжил он, - быть может, сделал даже много хорошего.

- Быть может? Это как?

- Быть может, я воевал за вас…

- Ты либо воевал, либо нет. Какого хрена, ты говоришь, что это могло бы быть?

- Быть может, я и ваш дедушка тоже…

- ВАЛИ ОТСЮДА СТАРИК! Мой дед умер два года назад, и я точно знаю, что он – это не ты!

- Я мог бы сделать еще столько полезного… Быть может.

- Пойдем, Андрей, ты же видишь старик не в себе, - девушка тянула парня назад, но того уже было не унять.

- Да никуда я не пойду! Пусть сидит здесь и смотрит. Старый придурок! Надо же! И почему они ничего не понимают?

Молодой человек снял свой ранец с плеча, достал оттуда небольшую палатку и начал разворачивать ее. Девушка стояла рядом, она принялась помогать своему парню.

- Уходите, прошу. Я мог бы…

Тут старик стал оглядываться и вертеть головой. Он посмотрел вверх, но ни одной чайки не увидел, в сторону моря, затем в сторону скал, чуть выше – ни одной птицы. В небе темнело. Он упал на колени, неужто сейчас?

Старик нервно схватил один из камешков и стал что-то писать на песке. Минуту или две, он старательно выводил какие-то символы, делал это второпях – камень то и дело выпадал из его рук. Затем он поднялся и побежал вперед, навстречу волнам и внезапно поднявшемуся ветру. Его одежда намокла, старик едва мог передвигаться, но упорно двигался вперед. Сюда, сюда. Вода уже скрыла его по грудь, когда парень посмотрел на движущееся старое тело. «Какого хрена вытворяет этот дед?» - пронеслось в голове юноши. Ему показалось, что старик растворился в свете солнца, бликов волн и ветра.

Молодой человек подошел чуть ближе к воде – чтобы рассмотреть те символы, что оставил старик на песке. Прочитав надпись до конца, он медленно перевел свой взгляд в сторону горизонта, в то самое место, где последний раз виднелся силуэт старика. Парень хотел закричать, но голос куда-то пропал, он стоял и просто раскрывал свой рот, пытаясь извлечь хоть какие-то звуки. Юноша мог бы попытаться убежать, но куда? Огромная десятиметровая волна неслась навстречу ему, она подхватила его тело, затем тело его девушки и с огромной скоростью ударила их о скалы. Старик захлебнулся чуть раньше, но вода прибила к скалам и его. Затем еще волна, еще и еще. Смерть будто играла с теми, кто еще недавно дышал и спорил, она долго бросала три разных, таких непохожих тела в разные стороны, окрашивая воду алым.

Еще и еще.

Ужасный шторм поднялся, и люди уходили с пляжей, возвращались в свои дома, закрывали ставни. Они ложились спать или тихо молились.

А где-то далеко, на другом краю города, одинокая женщина кричала в своей постели, кричала так сильно – сколько в ней было мочи: она видела смерть, видела ее только что, во сне. Женщина смотрела глазами юноши – того самого, что стоит на берегу, женщина читала надпись на песке, она понимала всю горечь, всю досаду, что испытывал молодой человек, который должен был жить и жить еще очень долго. Он так хотел закричать! Женщина поняла и страх старика, о другом болело его сердце, она почувствовала это – будто что-то связывало их. Кого же он пытался спасти, уйдя так далеко?

Женщина встала и прошла в детскую комнату, приоткрыла дверь и заглянула вовнутрь. Дети сладко спали в своих кроватях, слава Богу, их не разбудил ее крик!

Она вернулась в свою постель, попыталась снова уснуть, но странное беспокойство не давало ей сделать это. Жизнь. Жизнь ее и страх за других. Что сильнее? Горечь, смех судьбы, безмолвие – слова мешались в ее голове. Сколько же людей пытались играть со смертью, обмануть ее? На миг, всего лишь на миг подольше – побыть здесь, сделать что-то. Смерть была сильней, она была ближе порой, у самого входа. Сколько же юношей и девушек смеялись над старостью, глумились над ее проявлением? Но старость приходила и к ним, внезапно. День за днем ошибки эти, год за годом, был ли выход? Женщина вспомнила, как будучи ребенком, она отчаянно мечтала стать взрослой, повторяя за мамой ее шаги, надевая туфли, все ее сны были об этом. Скорей бы вырасти. Время, ты слышишь? – Скорей! И только мать смеялась над ней, не торопись, дочка. Как сладко было с ней, как непривычно стало без нее. Права была. Мама. К чему эти мысли? Папа, где же ты? – Давно не виделись, да? А ведь живем с тобой – в паре шагов. Папа... Сон был близок, мысль уходила, она почти ушла, но надпись. Надпись на песке никак не хотела покидать ее голову:

Всех нас ждет одна и та же ночь.* - гласила надпись на песке. Сейчас моя ночь. Отпусти их. Сейчас моя ночь!

Для чего это? Что поменял этой надписью, своими делами старик? Спустя какое-то время слова растворились в памяти женщины.

Она спала.

Тело ее отца качали волны, а кто-то не дождался своих детей в этот ужасный шторм – парня и девушку. Кажется, их видел кто-то, у берега.

Луна смеялась.

Все прошло.

* - ómnes úna manét nox - лат. Гораций, «Оды»

Sed ómnes úna manét nox, Ét calcánda semél via léti - «Всех ожидает одна и та же ночь, всем придется когда-нибудь вступить на смертную тропу»

Ох, не раз про это было, и кажется новостей я тут не расскажу. Сопли, слезы, крики и ссоры, бесконечные ссоры. Ок, начнем не с этого, начнем с самого начала.

70-е, вроде бы, они и были началом, хоть и дело клонилось к их самому окончанию.

Она – студентка пед.колледжа, старшая дочь в семье, в хорошей городской семье. Жизни не видела, росла в тепличных и любящих условиях. Папа, мама, сын и дочь. Много ли надо? Нет, счастье в окне и светит ярко.

Он – рожден в деревне, гулял, веселился, минимум контроля, максимум жизни. Взрослел и надо было что-то делать с ним. Как-то воспитывать, приручать. Со стороны родителей это выглядело идеальным решением – отправить его в военное училище, в большой город. Дисциплина, еда, одежда, контроль. Лучший вариант? Лучший. Прикинься кроликом и живи в норе, присутствуй в этой жизни. Так и пошло.

Час икс.

Была дискотека, советская дискотека, советская военная дискотека. Голодные курсанты, вечно ищущие студентки. Меда, педа, реда. Ready & steady.

Глупые, неловкие движения.

Конечно, всего я не знаю, конечно, еще пройдет около десяти лет, как я вдохну эту жизнь (буквально). Но я вполне могу себе представить. И ты можешь. Попробуй.

Хрупкая девушка, будущий преподаватель с подружками, естественно абсолютно очарованная формой, подтянутыми телами. Все это было слишком близко, все это было ПО-НАСТОЯЩЕМУ. Первый поцелуй, первые движения.

Дальше.

Никто и не знал, что будет дальше. Гугл не рассказывал, чаты не случались, советов ноль. Дальше все шло по единому, готовому сценарию. Писали его предыдущие поколения – упорно, усердно. Была свадьба.

Первый шок.

Свадьбу было решено играть в деревне. У родителей жениха. Деревенская свадьба в глубинке, хотел бы я присутствовать на ней, делать заметки. Меня еще не было, тебя еще не было, а они были, и это было их время. Деревянные, наскоро скроенные, скамейки во дворе, огромный стол с незамысловатыми закусками, рецепты коих чтут до сих пор. Собрались не только друзья и родственники, собрались не только соседи. Тут были ВСЕ. Алкоголь знал свое дело, чувак с аккордеоном знал его также, хоть и был пьян. Все смеялись, все веселились. Конечно, в начале празднования все сохраняло какие-то рамки (приличия, совести), конечно, к концу оного они потеряли его – последние очертания человеческого бытия. Бытие человеческое трещало по швам. Один из гостей положил глаз на присутствующую даму. Дама положила глаз на этого же самого гостя. Конечно, из-за выпитого она уже не обращала внимание на то, что пришла на этот праздник не одна (с мужем то есть). Конечно, они уединились за оградкой. ЕСТЕСТВЕННО, все это не прошло незамеченным. Муж застал жену за самым неприглядным занятием (в его глазах) с другим. Водка кричала. Аккордеонист играл. Мужик взял полено и въебал по голове горе-обольстителю. Кровь текла, гости выпивали, никто не заметил произошедшего. Тень деревни скрывало многое.

Кто-то ушел поссать за оградку. Он же увидел кровь и ссорящихся гостей. Кто-то вызвал скорую и создал балаган. Балаган на свадьбе, на первом празднике жизни. На последнем взгляде божьем на человеческий новообразованный союз. Так или иначе. Мама была в шоке. Ее родители, подружки были в шоке. Все эти «городские» впервые ощутили присутствие первобытного откровения рядом. Деревня пила. Естественно для деревенских – это было будничное событие. Скорая приехала, увезли покалеченного, отдыхаем дальше. Отдых. Так много работы в поле, так мало отдыха здесь, к чему прекращать. Все пили дальше.

Из воспоминаний – у каждого свой взгляд на свадьбу, свои мечты. Был тогда такой обычай, традиция, называй как хочешь, и тут нужно добавить – у девушек – украсить свадебную машину. Новейший москвич или ваз 2101 - своей любимой куклой. Положить и привязать ее к капоту или чуть ниже, к бамперу. Так и было сделано, кукла целована, кукла привязана к главной машине. Кукла была на всех фото, как и задумывалось.

Так вот – к концу вечера, а точнее к утру (точный момент, когда это обнаружилось), эту куклу украли.

Семья.

Через два года родился мой старший брат. Еще через год началась кампания в Афганистане, и мои родители вместе с моим братом переехали в Узбекистан, а именно в Термез. Зачем?

Гугл в помощь, поймешь.

Мама жила в бараке с такими же женами сильных мира сего. Здания в два этажа, туалет на улице. Живи. Отец служил, случалось всякое, постоянно писал, приезжал порой. Присылал деньги. Мама нашла работу в детском садике. Семья, и так люди жили, всегда рядом, всегда вместе. Прилетали родители, дети летали к ним, но быт оставался бытом, и зной еще. Бесконечный зной.

Как это было с другой стороны? Как это было в стране маков, пещер и ущельев? Отец мой был автомобилистом, офицером и в боевых действиях участвовал мало. Смерть, конечно, итак стучалась всем в плечо (левое все чаще), никто не знал, что будет завтра (только мы знаем теперь), и все всегда держались вместе, все всегда проживали последний день. И папа мой был в этом лучший. Находясь там, он верил, что конец близко. Несмотря на все запреты, несмотря на все наказы – бесконечное пьянство было девизом того места. Мы все умрем – и ради чего, ради кого? И что мы можем сделать с этим? Вопрос бесконечно пульсировал в юных головах, война вроде и далеко, но друзья, товарищи, да и просто знакомые умирают. Прямо здесь, прямо сейчас.

Пей.

Дни все шли, Термез грел своим солнцем, случались дни, когда вся семья была в сборе (без меня, правда), а отец не мог остановиться, он пил и много, и любовь исчезала, и быт брал свое, и вполне естественно, что мама тоже не выдерживала, она, вырванная из своих тепличных условий, глядя на все это, устраивала скандалы, просила отца не уходить к друзьям, побыть с семьей, побыть рядом.

Он уходил.

Время шло, мы как-то жили, клеили дни любовью. Остатки настроения убивала жара, условия, остатки вечности разрушала война, и черт с ней, ибо любовь как-то дышала рядом, любовь побеждала все.

В 84-м был отпуск.

В 85-м появился я.

Немного это изменило ситуацию, да. Отец далеко, а мама близко, и все часы, все будильники звенят рядом.

Уж я не вспомню все эти перелеты, но бабушка с дедушкой (мамины родители) часто забирали брата к себе, прилетали сами и как-то все это работало. Летал и я, но этого как ни силюсь совсем не могу вспомнить.

Отец пил все больше.

И тут меняется все, ибо свидетелем всего был я. 90-е. Голодные, неспешные и несмешные. Войска вывели оттуда – откуда-то издалека. Он был рядом, и я смеялся. Я думал, что теперь все будет иначе. Маленький военный городок – вот, что нас окружало. Маленький военный я. Шесть домов и старший брат рядом, Цой из всех колонок, Шатунов из всех немногочисленных ТВ. Вспомнишь ли? Знаешь ли? Но не об этом я.

Отец жил и видел всю эту жизнь вширь. Работа не стала чем-то отягощающим, жизнь продолжала плыть – перед сном, глазами и большим – для него. ЖИЗНЬ. Он завел любовницу – со сладким именем Любовь, очередь на машину подошла и нам досталась шестерка. Ездил ли я на ней, видела ли ее МАМА? Нет. Блядская шесть – так ее называли – возила всех, кроме нас. В маленьком городке не скрыться, в прозрачных окнах видят все. Папа блядовал, мама терпела. Не вспомню – ради чего, и она не вспомнит, но есть случай из архивов.

Звонит Люба нам:

- Таня (мама моя)?

- Да.

- А мы с Мишей едем к нему в деревню, знакомиться к родителям.

- Да?

- Ага.

- Там мяса, как правило, много – не забудьте привезти.

- Что?

- Теленка, говорю, зарежут или свинью. Привезите детям.

- А. Хорошо.

И был еще звонок. Через пару дней или три. Это был ПАПА.

- Да? – ответила мама.

- Зачем ты ей сказала, что она должна нам мяса?

- Что?

- Люба говорила с тобой и сказала, что теперь обязательно должна привезти нам мяса, так?

- Да

- Зачем?

- Какой-то толк должен быть от тебя.

Гудки.

Вернулся отец, пропала Люба, и казалось нам, что беды – остывшие, глупые, бездонные и бесконечные – останутся где-то там, позади. Он устроился на работу охранником, раздавал советы. Когда он был трезв, он был совсем неплох – в плане воспитания, и я помню его советы – мы даже йогой занимались, карате и… Что там еще тогда было популярно, в кино или буклетах? Он делал это все. С искренностью и душой. Пока был трезв. Потом были безумства, были пьянки, было бесконечное существование перед бездушностью дней. Я помню, как друзья приносили его под руки – пьяного, бесчувственного, мертвого (нет-нет, не буквально). Я помню, как мама ревела. Я помню, как терял себя в мыслях, я не знал, как поступить и глупо, неловко гладил ее по голове со словами: «Не плачь, мама». Эта жизнь мне казалась нормальной. Эта жизнь казалась мне моей, в том плане, а чьей она еще была?

Настал, кажется, 95-й. Новый год прошел без отца. Он ушел к другу – помочь с машиной, и его не было вот уже месяц с нами. Мама не подавала виду, готовила еду, отправляла в школу. Брат учился в 11-м классе и жил с родителями мамы. Этот хрупкий мир был склеен наскоро, но все же держался. Держался на чувстве – чувстве любви и преданности. И еще на чем-то, не помню.

Объявился отец. Пил одеколон. Мама даже не интересовалась.

Объявился отец, и в жизни нашей появилось раздражение.

Из воспоминаний:

Я любил по утрам есть вареные яйца с майонезом. Да, с деньгами тогда было плохо и очень. Мог ли я знать? Нет. Догадывался лишь слегка. И майонез тот самый (будь он не ладен до сих пор) я размазывал жирным слоем по яйцам. Был завтрак. Отец был с похмелья.

- Мажь еще больше, сынок, у нас же денег до хера.

- Что, папа?

- Перестань! – это мама вступилась.

- Что перестань? Он так нас совсем без денег оставит.

А я продолжал мазать, в плане, мне нравился вкус яиц с майонезом, откуда я мог знать?

Отец схватил ложку, повалил меня, набрал целую горсть майонеза и начал пихать его мне в рот.

- Ну ешь же его, ну. Тебе нравится?

Я расплакался.

Родители ругались. Меня успокоили после – мама, конечно.

Что-то ломалось или было поломанным с самого начала. Но я любил их двоих.

Наступил год 1996-й. Отец снова пропал и надолго. Снова звонили девушки маме. Конечно, она не ревела, конечно, она уже видела суть. Вернувшись отец хотел забрать паспорт (для чего – хоть убей, не вспомню). Мама спрятала его. Было что-то вроде ультиматума. Бежишь наружу – беги, вот тебе паспорт, но не возвращайся. Останешься здесь – будь с нами, документы отдам позже. И дети, твои дети здесь. И все остальное.

Отец ушел. ПАПА ушел.

И снова слезы мамы. И снова бабушка с дедушкой заходили к нам, жили у нас. Для любви или целостности семьи или для поддержки. В головах их – все было кончено. Отец был где-то далеко и конечно не знал об этом.

И был развод после.

Нет, не тот, что спокоен, не тот, что останемся друзьями. Пиздец. Совсем не тот.

Агония, страх и месть, месть, месть. Вот, что это было.

Да, это были 90-е. Да, благодаря Афгану, у нас была 3-х комнатная квартира + у нас была корпоративная 2-х комнатная квартира, которую купили бабушка и дедушка для нас.

Чего там только не было на разводе.

Стоит ли говорить, что даже меня – 10-летнего пацана, щенка неокрепшего, спрашивали – с кем ты хочешь остаться после? С КЕМ??? А что разве нужно выбирать, вот так? Конечно, я выбрал того, кто был рядом чаще, кого я знал наверняка. Я выбрал маму. Брату было проще. Наверное.

Развод.

Иски по поводу того, что отец зарабатывал так много, что ему нужна доля от трешки и двушки. Ответный иск – посчитанные услуги по глажке, готовке еды и прочему… И никак нельзя делить ТАК просто. ПИЗДЕЦ.

Разошлись относительным миром. Миру мир, войне война – лестницы спирали (как говорится).

Нам троим досталась трешка. Отцу – двушка.

И никаких пьянок. Криков по ночам. ЖИЗНИ, ЖИЗНИ, ЖИЗНИ без конца.

Сколько еще потом было обиняков в сторону друг друга? Не сосчитать.

Маме немного помогал со всем этим наш участковый, и отец приходя за вещами спрашивал – ну как тебе новый папа?

А в ответ что?

К сожалению/счастью/печали/боли – я очень похож внешне на отца. Что это значило для меня?

Мама.

- О, сынок, ты так похож на отца, когда спишь.

- Ну и что мам?

- Нет, ничего…. Но твой отец подлец! Никогда не доверяй ему! Предатель, урод, сукин сын (без мата, да, мама у меня учитель, но слов нелицеприятных было много).

Чувство вины и горечи, и просто бы сквозь землю провалиться – просто, чтоб не быть похожим. Не напоминать снова.

Всегда она настраивала против. И я ее НЕ ВИНЮ (читал выше?). А ты бы смог? И всю мою жизнь так (с 96-го)…

Слово за слово, год за годом. Жизнь. Мама уже не плачет. Конечно, участковый пропал – как и многие другие. Поломанная психика, судьба – привлекает лишь тех, что ненадолго.

Потом была школа, слово не то, конечно – ЛИЦЕЙ. Лицей, блять, языковой при том, тот, что потом пригодился всерьез. В этом мама не могла упасть в грязи лицом, образование она должна была нам дать. И дала. И все эти слова. И все эти слухи. Соседи не прощают. И дела. Конечно, потом не раз нам возвращались и, конечно, потом еще было много событий, но еще про отца хотелось бы сказать немного.

Простил я его потом, много позже, конечно, годами то чувство копилось, но в то время, в то самое время, о чем пишу сейчас, не мог я знать – сколько еще мне предстояло увидеть/узнать/прочувствовать – в этой бесконечной, бессмысленной (другие бывают?) войне. Войне родителей за чувства ребенка, войне, в которой нельзя было победить, в той войне, которая дергает за разные, полярные нити и просит быть чем-то единым, чем-то, что может заставляет оставаться цельным, той самой войне, что растила меня изначально, и делала вид, что так и надо. Всех мотивов ни тогда (ни сейчас до конца) понять я не мог. И хотел я лишь одного – выжить. И вроде бы выжил, надо сказать, да.

А уж ЖИТЬ я научился гораздо позже.

жить

(c) Savaklava

Как много всего, боже, как много, – нашептывал я, да шагал, а дождь все шел, весь год он, казалось, шел, и вся эта грязь, ты знаешь. Осень. Почти и голову не поднимал, куда-то под ноги смотрел себе, да двигался, вверху эти тучи, и день будет серым, как всегда, и я, что же нового в нем ты видишь? В общем, уныло это все и грустно, не чувствовать бы, разучиться. Как-то уж очень круто все вышло, навалилось разом, не мой это выбор был (как будто) – и кредит этот, и ипотека. И крики дома (кричи). На работе все то же, и дни, дни, дни – сыпятся каплями: колючими, жгучими, мертвыми. И в сторону не глянуть даже. Много.

Поднял все же взгляд, а дальше – лужа, черт, всегда она здесь, чуть больше только (на этот раз), трубу прорвало или что. Обойти бы, куда там, только во двор заходить, за угол этого дома обшарпанного, столько воды. Я хотел было плюнуть, напролом двинуть, как и раньше, и пусть я промокну, но потом одумался все же. Слишком глубоко, целый день сидеть еще – в мокрых носках, с моей-то удачей, простыну ведь, устану, дома торчать потом, с головой, да всеми мыслями этими. Свернул. Незнакомый двор, и ладно, странно, что не был я здесь, не видел, он же из прошлого будто, трехэтажки эти, веревки бельевые, шины, что в землю вкопаны. Я потер глаза, я зевнул, но все взаправду было, словно в детство вернулся, в таком же дворе мы жили, лет двадцать прошло, не меньше, военный городок, шесть домов и люди. Обернулся – чудо? Нет, все то же место, вон и лужа видна, и город тот же, утро, прошел чуть дальше, просто дома, они стоят тут чуть дольше, уцелели, смогли, сохранили побольше. Уселся на шине, посмотрел вокруг, небо.

Я снял перчатку, потрогал резину с облупившейся краской, посмотрел на следующее колесо, вспомнил, как в детстве прикидывал – смогу ли перепрыгнуть с одной шины на другую, бывало, весь день так проводил, прыгая или прячась. Положил портфель с документами на землю, залез повыше, х-оп, почти получилось, соскользнул, правда, запачкал пальто. Надо бы еще попробовать, снова поднялся на шину, прыжок, отлично, еще парочку – получается. Дождь все так же шел, о своем мыслил, а я весь уже вымок, но отчего-то не думал, просто прыгал здесь, в этом дворе заброшенном, как будто цель какая-то была, представить себе, достичь. Допрыгав до последнего колеса, я слез, посмотрел вперед, подъезд, двери заколочены, стекла разбиты. Я вернулся за портфелем, снова подошел к подъезду, вот бы внутрь попасть! Подергал за дверь, еще сильнее – без толку, чуть в стороне увидел дерево, когда-то давно мы с пацанами лазали по таким, сидели на них, говорили о чем-то. Я взобрался на дерево, так просто, ты знаешь, помню, по ветке – в окно, и вот я внутри, запах этот, в таких домах он всегда один, кусочки обоев, газет на стенах, какая-то кровать. Я двинул дальше – по коридору, тут даже игрушки были, какие-то вещи, странно, кто же жил здесь однажды, почему ушел?

Поиграл с машинкой немного, вернулся в комнату – ту, что с кроватью, да с окном разбитым. Снаружи привычно шумело, вода, она свои пути искала, а я на кровать прилег, устал, и пыль поднялась, много пыли, я снял ботинки, устроился здесь. Уснул.

Мне снился двор мой и детство, конечно, что еще? Мне где-то пять (чуть больше, возможно), солнце – где-то там, высоко, а вот и мама, она белье вешает, прямо тут на улице, какие-то дети вокруг, да старики у подъездов, в тени попрятались. Улыбка, и все как в жизни, вот только странно было – мне вроде бы пять, а я большой такой, так высоко стою над всеми, будто лечу, не чувствую землю, лишь тепло, лучи (или счастье), что это? Мне нравилось здесь, так сладко, так просто стать на миг БОЛЬШИМ, когда и боли нет, и бед так мало, еще.

Гром. Где-то там, в небе, он от молнии бегал, прятался, разбудил меня.

Я очнулся, привстал, неуклюже так, пальто намокло, одежда прилипла – к рукам, к телу, надел ботинки свои, сел у окна. Покорно так, заворожено – сидел с портфелем своим, смотрел чуть выше, в небо, там чувства были, там молнии прыгали, свет и сила, так много силы. И плавились тучи, и дождь – бесконечным краном поливал, думал. Он верил в нас, верил, я понял что-то, всерьез, закинул портфель на плечо, я вылез наружу – по дереву снова, вот и земля. Как раньше. Я под ноги глянул, что это, чуть выше будто стал, ладно. Достал телефон, четыре пропущенных, набрал им, с работы ребята, сказал, что болен, что завтра буду, соврал. Вернулся к шинам своим, смотрел, сколько мне здесь?

Домой пришел к вечеру, никто и не знал, я к жене своей шел, к ребенку, снова кричали что-то, но проще мне было (уже), как-то быстро мы ссориться кончили, сидели вместе, смеялись. И вечер приятен был, легок.

Теперь я раньше вставал – на час или около, мне нужно было обязательно в этот двор проникнуть, каждый день (непременно, каждый) – туда попасть, знать, что есть это время, сидеть, так просто, знаешь, и думать, думать, думать. Порой удивляться, представить. Какие там беды были, скажи? С деньгами что-то, с работой. Мне почти и не видно было, так далеко, так просто их двигал я – сверху. ПРОСТО. Без спешки, вот оно, мне и часа хватало, я шел на работу, я был другим, иногда и совсем под ноги не заглядывал, до земли все дальше было, я шел, я бежал, я смеялся. Дождь теперь все реже лил, иногда и совсем его не было, а порой – он грел, и грел так сильно, как будто бы всех согреть пытался. Я чувствовал это, знал (иногда и вверх смотрел – проверить).

Сколько же дней? Много. К зиме все ближе было, когда я заметил, осознал, что теперь все иначе будет, в то утро «мой» двор перекрыли, сносить собирались или что. Я вокруг прошел, все эти стены, ворота, замок, нет, не было шанса, постоял немного. Теперь-то что? Опять к земле? Опять все ближе? Нет, пожалуй, свыкся, ухмыльнулся, осторожно так, и дальше пошел, сколько еще дворов этих, сколько дней? На небо глянул – все то же. Я шел все дальше, мне нравилось теперь по сторонам смотреть (изменилось столько), ходить, встречать людей, да свет ловить. Я все таким же большим был, зря я боялся, работа эта и дни, вечера или так – с погодой что-то, неплохо ведь, хорошо, как много нужного вокруг, чистого. А лиц-то сколько – тех, что тоже большими стали (а, может, и были всегда?), иных не замечал, а эти, эти улыбались мне и дальше шли – вперед, только вперед, конечно.

Зима. Мы тогда с дочкой во дворе играли, горку лепили, смеялись, я со стороны иногда смотрел, да радовался, она у меня тоже большая была, даже больше меня, бегала, веселилась. Как хорошо здесь, боже, как хорошо. И вот она ко мне несется – на всех парах, улыбаясь: «папа, папа» и вдруг падает. Прямо в снег лицом, а еще мороз этот... Тут я, конечно, расстроился, не сейчас, дочка, не сейчас, прошу, не становись меньше, вставай. Я боялся, по-настоящему так, что заплачет теперь, всерьез все примет, она вставала так медленно, еще же, ну. Я верю в тебя, слышишь? Она подпрыгнула резко, распрямилась. Улыбнулась мне (так ясно), отряхнулась от снега и побежала дальше. МОЛОДЕЦ. Она обняла меня: «папа». Все такая же большая, а мне в глаз что-то попало, возможно, мороз причиной был, слеза по щеке потекла, доча, моя доча, если ты справилась, если ТАКИЕ беды решаешь, то и мне теперь грех бояться (чуть выше), нам всем теперь бояться не стоит. Да? Она улыбнулась мне. Что может быть проще, что может быть легче? Все это понять.

Я взял ее на руки, мы прокатились с ней вместе – с горки, с той самой, что построили только, а вокруг – вокруг детвора, крики. Долго катались, пока совсем не стемнело. Мы собрали игрушки ее, да домой пошли, тут уж близко было.
Осталось лишь за угол дома свернуть.

© savaklava

Нет, этот день не зря придуман, чей-то расчет или что (и какая разница?), пятница, вечер, жена отправлена к подругам, а на столе у меня уже все разложено, приготовлено, так сказать, к хорошему, к самому лучшему, чего уж там. Рыбка, чипсы какие-то неподалеку, холодное пиво. Черт, я же за месяц готовился к этому – наши играют, осень и все дни (что не спрячешь, не забудешь никак), а тут наши играют, понимаешь? Наши, к черту все!
Уселся поудобней, открыл банку с ледяным пивом, глоток, окей, ребята, не подводите, не сейчас только, не в этот раз. Стартовый свисток – поехали. Живем, не меньше.
А тут… Звонок – прямо в дверь, в МОЮ дверь, и что же? Может, ошиблись, не жду ведь никого, притих. Еще звонок, нет меня! Не успокоятся, блять, еще и еще! Да ладно, иду, открываю дверь, а там приятель мой, давно не виделись, мол. Бляха, хотел я сделать лицо поприличней, вроде радуюсь, улыбаюсь, видишь, да куда там, раскусил меня друг.
- Здорово, Макс. Как ты? Не рад что ли?
- Рад, рад, привет, заходи, конечно.
- Давно не виделись, да? О, у тебя тут и поляна накрыта уже (внимательный!).
- Ага, - смутился я.
- Футбол смотришь? О, наши играют, да? Пиздец, спецы по ногомячу – опять во всеоружии.
- Да-да, заходи, будешь пиво?
- Конечно! Давай сразу пару банок, с «этими» нанервничаемся сейчас, уж я-то знаю.
Достаю ему две, не жалко, молчи только, мой друг, прошу, молчи.
А вот хуй!
- О, береза в центре, - продолжает он, - деревянный наш, смотри, как всегда! Лет сто пройдет, а он так и будет в стартовом выходить, ну, конечно, блять, сто сорок миллионов в стране живет, а играть, кроме этой кривоножки некому.
Внезапно я вспомнил, почему уже года два или три я предпочитал смотреть футбол в одиночестве, слишком уж много их накопилось рядом – экспертов футбольных, слишком долго (как будто) они молчали. СЛИШКОМ – чтобы в нужный момент вылить все это.
- Ааааааааа, и этот придурок играет, смотри, как его?
- Кто?
- Ну, вон справа бегает. Ебало еще недовольное такое вечно.
- Анюков что ли?
- Говнюков, точно. Ха! Гляди, ща опять мяч проебет, смотри-смотри, ну точно! Что я тебе говорил, а?
- Там все непросто было.
- Да-да, у наших просто и не бывает. Ты евро-то смотрел?
- Ну.
- Видел Сашу нашего, блять, даже я бы забил из тех положений, это же вообще пиздец полный, там вратарю можно было вообще в сторону отойти или, я не знаю, с телками стоять, да пиздеть на поле, а этот все равно бы не забил. Аааааааааааа, он опять в стартовом, ну все, наигрались, считай, хуй забьем теперь. Как мяч ему не дадут, так обязательно он кержакнет. Ты понял?
- Что?
- Кержакнет, смешно же? Это, типа, термин такой придумали после евро, ты в курсе?
Ой, бляяяяя. Ебучее КЛИШЕ сидело рядом со мной, ей-богу, поприветствуем его, упивалось величием – своим естественно, шутками этими, что я слышал уже миллион раз, да ладно? Но он говорил всерьез, мой друг, лет пятнадцать мы были знакомы с ним, футбол смотрели редко вместе (и слава, блять, богу), но вот он сидит рядом и твердит обо всем, как будто это важно, как будто смешны эти фразы, черт, почему все так, а? Приложился к пиву, почистил рыбу.
- Ну, ну, Кержач, давай! А, ладно, блять, на кого я надеюсь? Бегает, как будто уже бухнул перед матчем, как тогда, помнишь, гы-гы?
- Что?
- Набухались они, еще и кальян курили, помнишь?
- Блять, и ты туда же…
- Да всем ведь понятно, что так и было тогда. Словенцам проиграть – это же суметь еще надо. Жарко у тебя тут… Я сниму футболку, ты не против?
- Валяй.
И он снял, снял свое мешковатое одеяние, обнажил свое пузо, блять, да как же так себя запустить-то можно – сиськи, словно женские висят, соски эти и волосы, фууу, а под ними – не знаю, это ведь не живот, неа, это же ебучий чехол для арбузов, жировая фабрика, взрыв, ВЗРЫВ, где-то там, под кожей. Похуй, сиди только в стороне. Почистил рыбу, приложился к пиву.
- А помнишь, как тогда, Макс?
- Что тогда? Матч давай смотреть.
- Не, ну, ты помнишь, как мы во дворе бегали? Каждый день ведь собирались, да в футбол играли, народу иногда столько приходило, что нам на три команды приходилось делиться, не помнишь что ли?
- Да помню-помню.
- Я же охеренным нападающим был, по девяткам мячи укладывал. Было время, эх…
- Ага, тебя еще потом в команду университетскую позвали, а ты и полгода не продержался.
- Не, ну, я это… Молод же был. Студенческое время, там же телочки появились у нас, да все эти посиделки с пивом. Как тут устоять было?
- Эти же устояли, - парировал я, показывая на экран.
- Не, если бы мне столько платили, я бы тоже устоял.
- Ой-ли?
- Правда-правда.
- Думаешь, у них было мало соблазнов?
- Не, ну. Давай это… Давай футбол смотреть.
Затих. На минуту или две его хватило, тут и наши забили, кстати, Кержаков, как ни странно, и мы радостно подпрыгнули вверх, крича в унисон.
- Гол, блять, гол, Макс, ты видел?
- Ага!
- Блять, ты смотри, да он же по центру пробил, ему повезло! Да я бы даже похитрей сыграл в этом моменте, везет как утопленнику, бля, кривоногий!
- Ты даже порадоваться нормально за них не можешь!
- Да рад я, рад, но это же пиздец. А ты что?
- А что я?
- Ты же всегда за сборную болел в футболке Сычева, помнишь, типа, она удачу приносит на играх сборной, кажется, в 2002-м ты ее купил, после чемпионата мира.
- Да, лежит она еще где-то.
- Помню, как ржал, когда увидел тебя в ней недавно, неужто до сих пор в ней по улицам щеголяешь? У людей же, блять, спроси – кто такой Сычев, все только руками разведут, удот какой-то, наверное, - скажут, а ты ее пялишь на себя вечно. Она же на два размера больше была, когда ты ее купил, а теперь… Еле налазит на тебя. Смешно.
- Да я…
Что я мог тут ответить? Говно внутри нас. И свет где-то рядом, кстати.
Можно ли словами передать, что мы чувствовали тогда, семнадцатилетние мальчишки, смотря матчи чемпионата мира, в 2002-м, глядя, как наш сверстник воплощает в жизнь наши же мечты, превращает их в реальность? Надежда. Ключи и ответы. Тот, кому не все равно, тот, кто наконец-то не будет равнодушен к тому, что происходит вокруг. Тот, что сделает гол из ничего, а если и нет, то хотя бы отдаст себя полностью на поле, ни за что не сдастся. Наш чувак, короче.
А я вот до сих пор верил, знаешь, не в него уже, ясное дело, но в того мальчишку, в парня, что также однажды не будет равнодушен, эх… Кому это объяснишь теперь?
- Так что, где та футболка?
- Так душно ведь, вот и сижу топлесс, как и ты.
- Ага-ага, - смеялся мой друг, - романтик хуев, все равно ведь въебут.
Первый тайм закончился, мы вышли на балкон – покурить.
- Так что, говоришь, у вас на работе по субботам сейчас футбол собирают, - спросил я, решив перевести разговор. Не сейчас, не обо мне.
- Да, каждую субботу, в одиннадцать утра собираются.
- А ты что?
- А что я? Это же первый выходной, мой друг, в пятницу ведь как полагается? Правильно, в пятницу надо обязательно выпить, расслабиться. А суббота на что? А в субботу надо в себя приходить. Так положено, Макс, будто сам не знаешь… Я и рад бы, но, блять, это же одиннадцать утра, СУББОТА. Пойми.
- Ясно.
- Что тебе ясно?
- Да так.
- Да не, я бы ходил, конечно, если б они часов в шесть собирались хотя бы, хотя там… Там опять же – с друзьями надо посидеть, к теще съездить, а иногда и так – пивом поправиться. Оно же на старых дрожжах, сам знаешь, как идет. В охотку.
- Да.
- Ну, ладно, пошли второй тайм смотреть что ли? Глядишь, блять, звезды сойдутся, и они за ничью уцепятся, а?
- Так они же ведут!
- Я тебя умоляю! Иди футболку свою надень, гы-гы, точно, блять, выиграют тогда.
Мы прошли в комнату, так и есть, второй тайм начался. Достали еще по пиву, открыли чипсы.
Прошла опасная атака гостей, все хорошо, хорошо, Акинфеев справился.
- Не, Акинфеев мне нравится, - продолжил свой глубокий анализ мой друг.
- Ага, хороший кипер.
- Хороший? Нормальный, скорее. Не, ну, блять, у нас любой, кто с тридцати метров мяч в состоянии поймать, уже считается хорошим, если ты об этом.
- Да, ладно, у нас с вратарями всегда порядок был.
- Ага-ага. Скажите «Ф», скажите «И», скажите «Л», продолжать?
- Филя вообще в поряде всегда был.
- Ну, конеееечно. Я тот октябрь 99-го никогда не забуду.
- Ой, бля.
- Не, ну, конечно, один раз – не пидорас, не так ли? Как? Скажи мне, КАК тогда можно было пропустить?
- А как, блять, во Франции тогда можно было столько отбить?
- Ой, не смотрел я тот матч, они на выезде играли, кто бы досидел? Да и тогда, говорят, в очко пропустил, как лох.
Я промолчал.
Не смотрел он.
Ладно еще, женщины (или люди совсем далекие от футбола), бывает, спорить начинают, те, вообще, как правило, на слухи ориентируются, их просто на место ставить, но этот-то… Он же таким знатоком себя мнил всегда, сам в футбол играл когда-то, да и вообще. А сейчас сидит вот – на диване со мной, комментирует. Можно ли доказать что-то таким? Есть ли смысл?
- А вон еще, смотри, Комбаров, ха-ха, ну что это за техника? Одноножка! АААААаааа!
И он залился смехом. Снова и снова.
Устал. Устал от всего, вечер куда-то в сторону глядел. Я же просто отдохнуть хотел, я хотел увидеть что-то, врубаешь, то, что подарит мне хоть каплю надежды (кому объяснишь?), хотя бы небольшой сгусток эндорфинов, но и тут не срослось. Не вышло. Мой друг говорил еще долго, слова, слова, слова – все эти мысли, они лились так просто, глупые, гнусные, несносные. Никого не забыл. Как будто не было меня рядом. Пиво и еще пиво, я глотал его, словно могло меня спасти это, одна банка, за ней – другая, не мне рассказывать.
Вечер к концу шел, матча минуты тоже заканчивались. Я почти не слышал ничего, не понимал, кажется, пиво подействовало. Еще пять минут, пять минут, и все будет как прежде. Эти дни.
Атака наших, кажется, шла, одна из немногих, то ли Кержаков мяч держал, то ли кто-то другой, в глазах уже было мутно, я отвел взгляд, чуть правее, где стенка с сервизом стояла, я глянул чуть дальше – за всю эту посуду, а там. Там зеркало было, как раз напротив дивана, там фигура отражалась, одинокая, безобразная, ожиревшая фигура, она распласталась на этом диване.
Я закинул горсть чипс

Проснулся я, и день был хорош, а еще птички кудахтали, вроде как о весне вещали, я не понял, но все это хорошо, и хороша жизнь была рядом, все как обычно.
7:30 и мелодия знакома, она играла вновь и вновь, и я встаю (а что еще делать?), зубы чистить, умываться, голову помыть и побриться. Готов. День как день, ночь пройдена и изучена, рисуй что-то новое. Оно вроде как и рисует, смеется вслух, гогочет. Я завтракаю и пью кофе, посмотреть прогноз и не забыть бы одеться – по погоде. Целую дочку, целую жену.
Выход.
Ключи зажигания, стекло очистить, все эти действия я знаю, и ты знаешь, и все знают, стоит лишь глянуть вокруг. Как все похоже, как этот прожитый день, я вижу чем все закончится. Сажусь в салон, первая передача, кряхтишь? Ну, давай, и мы едем, едем вперед – навстречу понедельнику.
Кашляю вслух, едва не врезался в девятку, проезжай. Так или иначе добираюсь до офиса, паркуюсь, светло уже, с утра, я вхожу вовнутрь, запускаю компьютер. Менеджер, один из многих – моя работа, улыбаюсь сотрудницам (красивы), здороваюсь с каждым, утро, утро – новая весть, и я не волнуюсь. И пусть так будет.
- Видел, что было в пятницу? – начальница подошла и смотрит недоверчиво.
- Неа.
- Со счетом опять накосячали. Гляди, вместо одной штуки, прописали две. Переделаешь?
- Конечно.
- Отправь потом Лене, ладно?
- Ага.
Уходит. Все смогу, не иначе, переделываю счет, гляжу в монитор, смахиваю пыль – новый день, очередная неделя, надо держать тонус.
Кашляю вслух, смеюсь, пью чай с коллегами – Андрюха переспал с Оксаной, ок, правда? Так говорят. Иду на свое место, работа и день – смешались и переплелись, будто вместе на свет явились. Ничего не знаю – скоро обед, я вроде как скалюсь, в ответ на все эти шутки, перехватывает дыханье, ну и что?
Наконец-то, перерыв, выходим дальше, идем в кафе – там пахнет вкусным. Снова эти птицы где-то рядом – весна, куда без нее, я тоже улыбаюсь, вспоминаю, как по лужам бегали – тогда, когда еще в универе пары прогуливали, пили что-то странное, курили, да вокруг смотрели. Как будто был во всем смысл. Короче, обедаем – вкусно, и правда, вкусно, нашли удел или так, по крайней мере, некий раздел между утренним «надо» и послеобеденным «надо». Я снова здесь – вот мой монитор, вот счета, заказы и прочие вести – кричим (навстречу ветру), не вслух, но где-то внутри.
Проверить почту, отправить заказы – сделать все, что нужно, столько дел, устаю – словно в первый раз я здесь (хотя девять лет минуло). Время – шесть, и можно очистить совесть, кто-то открыл окно и проветрил помещение, пусть он останется здесь, а я ухожу, ухожу, и не увидят меня здесь еще долго, кашляю в платок – кровь. Серьезно? Кашляю еще раз и снова вижу бурое пятно на ткани.
Не сейчас – я сажусь в авто, кряхтит, да ладно? Заводится и дымит – двигаемся в сторону дома. Живем или мыслим о жизни, какая разница, не мне решать, я делаю. ДЕЛАЮ. Еду, домой, встречает жена, слава богу, хватает денег, и она может не работать. Вкусный ужин, надо-надо, ем с удовольствием, изображаю оное.
Мы смотрим детский фильм, тебе нравится, дочке нравится, мне (наверное) нравится. Кашляю в кулак, ты смотришь недоверчиво, все хорошо? Все нормально – отвечаю жене.
Мы ложимся спать, я устал. Ты двигаешься ближе, а я прикидываюсь спящим, не сейчас. Сломай эти стены, проживи врозь эти дни. Я сплю, и ты спишь. Весь город спит, и все так похожи.
Еще одно утро, кажется, вторник, так трудно мне встать. Моя подушка красна – то ли от крови, то ли от сна, не в этот раз, перевернуть.
Я сажусь в авто, чищу снаружи – как верны эти действия, как сроднились все мы. Я приезжаю на работу, сажусь за свой старый и такой добрый компьютер. Кашель донимает меня, не помешать бы никому, не спутать карты. Я кашляю кровью – вновь и вновь, на стены, грамоты, принтер и монитор. Вот черт. Я кашляю так сильно, что все смотрят только на меня (не смотрите). Эти взоры, эти перешептывания делают меня слабее, крутят нутро, и я вырубаюсь – сладость безмолвия, работай!
Я просыпаюсь на больничной койке.
- Доброе утро, Максим Михайлович, Вы помните, как Вы оказались здесь?
- Я был на работе, я…
- Вы потеряли сознание.
- Что? Как?
- Вас увезли на скорой.
- Почему?
- У вас было сильное кровотечение. Все в порядке, мы обследуем Вас и выясним причину Вашего кашля.
- Хорошо, доктор, спасибо.
Они ходят кругами и обследуют каждого. Я верю им, все еще будет, все будет хорошо. Я лежу в больнице день, потом ночь, еще неделю или чуть больше. Доктор избегает меня, заходит по утрам, подходит к каждой койке, кроме моей.
- Доктор, что со мной?
- Мы делаем анализы, пока трудно сказать.
- Доктор, все будет хорошо?
- Конечно!
Ко мне приходит жена и дочка, ко мне приходят коллеги и друзья. Мне даже весело здесь, я как будто отдыхаю, не чувствую дней и забот, смотрю в окно. Это небо, ты знаешь.
- Доктор, что со мной? – он разговаривает с женой, отводит взгляд. Как же долго они говорят, боже.
- Милый, любимый мой, - жена подходит ко мне.
- Они что-то нашли, да?
- Максим, я…
- Что со мной?
Я кашляю громко, не могу остановиться, господи, я кашляю и кашляю. Рвота выходит – кровь и остатки еды, какого хрена? Жена вытирает все то, что вышло из меня.
- Что со мной?
- Я люблю тебя, Максим.
- Папа, я люблю тебя, - дочка подбегает ко мне и целует. Кажется, в этот момент птицы что-то напевали снаружи, не разобрал.
- Не юли, прошу, я должен знать.
Моя жена уводит дочку. Она возвращается.
- У тебя рак, Максим.
- Что?
- Рак легких, - она начинает рыдать.
Солнце светит так ярко, и кошки, они чувствуют приближение весны, начинают свои томительные песни где-то вдалеке. А я и не слышал раньше (или не слушал?). Жизнь и ее стремления. Вот только я умираю. Я? Или все думают так (ведь есть еще шанс, что все ошиблись?).
- Что?
- Ох, Максим, - она падает мне на грудь, рыдает, как будто все взаправду.
- Да ладно.
Я встаю с кровати, вырываюсь из ее объятий. Я иду в коридор. Смеюсь и падаю, встаю вновь и иду. Чуть ближе к свободе, еще немного.
Как же так? Как все могут ТАК ошибаться? Не может быть. Не со мной.
Крученые углы, падающие стены – не им меня ловить, но почему так чуждо все это?
Я бегу вперед и теряю сознание. Ночь темна и вещает все те же сюжеты.
Снова это утро и весна, кажется, среда уже (или четверг?). Я встаю, завожу мотор, очищаю лобовое стекло от снега. Смеюсь утреннему солнцу, как-то непривычно оно улыбается мне. Я приветствую своих соседей – теперь можно. Сажусь вовнутрь – едем. Легко и как будто не вновь. Не опоздать бы, вовремя встретиться.
Землю на гроб бросают, что ж неплохо справляются, ладно, только я-то почему внутри, эй? Стойте, стойте, не надо. Но они продолжают. А я и шевельнуться не могу, знаешь. Неужто не вырваться больше? А потом будто в воздухе завис, представь, неспокойно как-то, а еще смотрел, смотрел, смотрел. Плакали многие, веришь, мои близкие по большей части (жена – ты больше всех, прости). Грустно было видеть все это. Коллеги же и друзья не смогли отпроситься. Кто-то не знал, а кто-то не верил.
Не верил и я. Так быстро? Почему никто не против даже? А еще эти мысли, идеи голове, одни и те же - как же так?
Как же так – уже девять утра, а я все еще не на работе (да и стекло у машины не чищено)? И кто там будет вместо меня, ты в курсе? Справится ли?
Солнце вставало, а птицы пели. Новый день улыбался другому, так ярко, так смело. Надеюсь, хоть он заметит.
Весна.

© savaklava