УГОЛ⁠⁠

ОЧЕРК

… Тому есть на то всегда своя причина…
Насколько никому неизвестный и по неопытному взгляду бездарный художник способен обожествить своё первое полотно достойное называться шедевром, настолько же и я смог полюбить захламлённое одиночество. Кто бы мне сказал ещё каких-то три года назад с небольшим, что я сумею, до безумия, прикипеть душою к обратному взгляду беспросветной бездны находя в ней лишь изысканность художественной кисти и девственную чистоту; кто бы мог убедить меня в этом, кода я готов был лезть в петлю довершая бесконечную муку заключения в собственной мысли, тот стал бы для меня так же смешон, как и человек обличённый властью убеждающий в собственной честности толпу.
Мне тогда нужен был только человек. Один единственный, но неповторимый человек, способный поддерживать баланс моего существования. Кем должен быть этот человек, не имело, на тот момент, никакого значения. Он просто должен быть. Однако, несмотря на все мои чаяния, итог моих бестолковых мечтаний оказался куда более пустым, безжизненным и серым.
Люди, являющиеся мне по пути и которых я совершенно бесцеремонно считал теми… Именно теми – вот Она!.. Нет, вот Он!.. Ах, какие мне тогда попадались люди… Вот прямо сейчас доставай свои краски, разводи палитру, освободи свою белоснежную стену от всего лишнего и пиши собственную Гернику по сюжету уничтожения города душ грязными бомбами.
Единственное, что останавливает мою руку, приступить к работе, так это точное понимание невозможности картины высохнуть на белой стене. Этот процесс вечен пока существует человеческое общество.
Порой, в определённых бытовых сценах, мне даже иногда казалось, что эти, так называемые мною попутчики, были способны в какой-то момент, сами того не осознавая, сбросить человеческую шкуру, потеряв то единственное, что ещё можно было бы полюбить, и превратиться в мистическую полупрозрачную массу овальной формы с острыми, белыми от гнева шипами на поверхности. До неприличия жуткое зрелище. И тогда, эта ощетинившаяся субстанция, думая, что она ещё всё тот же человек начинает приближаться с призывом взаимности, вот тогда я срывался с места пронизанный нечеловеческим ужасом мечась полуслепым ягнёнком в поисках пыльного, тёмного, сырого угла возвращаясь в свою тюремную камеру.
Несколько проще дела обстояли, когда таких вот овалов становилось целое множество. В этом случае я был более защищён от ядовитых шипов и даже, где-то, ощущал себя учёным палеонтологом. Скрупулёзно пытаясь не упустить ни единой запятой из их заплесневелых диалогов и споров, я начал изучать подобных. И как только, в очередной раз маски были сброшены, явив друг другу очевидное, вдруг, перед моими глазами, обнажённою гетерой предстала правда о смысле существования стаи как таковой. Ведь больше всего на свете мы боимся только себя. На что мы способны? Ради чего мы способны? И как всё повернуть вспять? Не всякий человек решается это проверить.
В моменте их очередной закольцованной «дискуссии» на тему – скажу я вам честно, удивившей меня откровенностью своего преувеличения - размеров и правильности применения мелких мускул, я подумал, а что если им так же, как и мне, вдруг, достанется одиночная камера с пыльным углом? И тотчас же, откуда ни возьмись (вероятнее всего всё из того же угла) до меня донёсся голос: «И с чего ты это взял, что у них её нет? – Просто спросил он даже насмехаясь над моею мыслью. – Не вздумалось ли тебе определить себя к особенным; к тем, у которых вместо угла выгребная яма и они счастливы в ней? Для меня смешнее всех ты! – Голос противно захихикал, а после продолжил. – У каждого угол свой. Как ты его не называй отличие между ними исключительно в количестве пыли». Сказав это голос растворился в темноте.
А действительно, снова подумалось мне, ведь там, по своим углам, они должно быть, совсем другие, иные вечно трусящие мечтатели свободы. Стало быть, здесь и сейчас, придя сюда каждый со своим предметом пользования для личной расслабленности и вдохновения, что имеет свойство к пробуждению смелости, тут, среди прочих, других таких же забытых и одиноких, под небом улицы, где время словно остановилось, а машины всё ещё настойчиво гудят и продолжает мерцать свет по окнам пятиэтажек они чувствуют привязанность и надобность к этой стае.
Как много на свете несогретых людей.
Но к чему тогда им целая свора? Меня этот вопрос водил по лемнискате тогда, продолжает водить и сейчас. Даже сейчас, когда я познал истинное предназначение угла.
А мне тогда был нужен только человек – тот, кто не побоится посидеть со мной в моём углу, и кто без опаски пригласит в свой.
Целый мир можно поделить на двоих! От песчинки до звёзд; от любви и до ненависти можно поделить на двоих, думал я тогда. Каким же я становлюсь самоуверенным в лихие минуты отчаяния… Я никогда так не ошибался. Не составляет никакой проблемы поделиться, скажем, куском вишнёвого пирога или, допустим, новостями, переживаниями, событием мимолётной радости или бесконечного горя, но никак не теми вселенскими флуктуациями, бушующими в твоей голове. Нет. На это не способен ни единый здоровый человек.
Мы выставляем барьеры, мы закрываем перед самым носом дверь на пути к сокровенному, если этот нос чрезмерно любопытен; мы способны даже на жертвенную крайность чудовищных поступков лишь бы никто даже не смел приближаться к нашему неприглядному углу. И это есть правильно. В противном случае я даже боюсь себе представить какой бы смрад поднялся сию же секунду над нашими головами если б каждый человек, на самом деле без обиняков начал говорить и выставлять на показ всё то, что накопилось за столько лет в месте, куда он и сам под час заглядывать боится.
«Цивилизация восстановлению не подлежит» - Висела бы тогда табличка при входе на нашу планету.
Оттого одиночество – не бич, но панацея для всего нашего вида. Стены, преграды, грани и знаки «СТОП» на каждом из перекрёстков жизненного пути созданы не спроста. Иначе погибнем, друг от друга позабыв о приличиях. У войны тоже существуют законы.
Стая та естественный образом развалилась, не успев и окрепнуть. Больше из них я никого не увижу. Кто-то, не выдержав постоянство мрака своего угла решил выйти к свету через открытые ставни балкона. Другой же, уверовав в силу по осколкам собранного Я, бросил белую перчатку своему беспросветному углу делая тому вызов на заведомо проигрышную дуэль и вскоре погиб. А третий, вероятно взвесив все за и против и вовсе пришёл к тому, чтобы построить дом без углов лишив себя, тем самым, минутной необходимости скрыться от всего неумолимого отчего, вскоре, лишился себя, приобретая, раз за разом, всё новые и новые личности.
Однажды… Всего лишь однажды, но мне показалось, что и я скоро умру. И, как это не странно, меня спасло то, что я так всегда открыто презирал – смирение. Смирение перед неизбежным не есть глупость. Не прав тот считающий его уловкой властного перед безвольным. Смиряясь, мы способны не боятся. Смиряясь, мы способны полюбить. Я полюбил свой угол и отдался ему без остатка. И что же случилось в итоге? Он стал тем самым, моим единственным другом, который совсем не колется и у которого даже есть лицо, и кто не станет поднимать тему мускул, а я не стану, притворяясь корчить заинтересованный вид. Это мой угол, там есть моя пыль, паутина и безмятежность куда, порою, так хочется нырнуть. И пусть фарисейская маска – то немногое, что поощряется обществом под видом слова «человек» служит истинным помощником людям без угла.

СА