Стадо⁠⁠

Кабаны в Зоне — не хищники. Это первое, что нужно понимать. Они опасны, но опасны как трактор опасен: тупо, прямолинейно, без злого умысла. Кабан не охотится — кабан идёт, и если ты оказался на пути, кабан тебя сомнёт. Отойди в сторону — и он пройдёт мимо, не заметив.

Поэтому, когда Борода прибежал на Кордон с рассказом о том, что кабаны его преследовали два километра, ему не поверили.

— Целенаправленно, — говорил он, и голос у него срывался. — Я петлял, я сбивал след, я через воду шёл. Они шли за мной. Не бежали за запахом — шли. Как по карте.

— Сколько их было? — спросил я.

— Сначала шесть. Потом — больше. К концу — я не считал. Двадцать? Тридцать?

Кабаны не сбиваются в стада больше восьми-девяти голов. Это биология: слишком много ртов на одну кормовую территорию, стадо естественным образом дробится.

Тридцать — не бывает.

________________________________________

Мы пошли смотреть на следующий день. Вчетвером: я, Борода, Фитиль и Жук.

Следы нашли быстро — там, где кабаны прошли, оставалась взрыхлённая полоса, широкая, как от техники. Мы шли по ней от того места, где Борода отбился (он не отбился, он просто добежал до бетонного забора и перелез, а кабаны потоптались и ушли), обратно, к началу.

Полоса вела на северо-запад. Через кустарник, через ручей — Борода был прав, они прошли по воде, не сбившись, — через выгоревшую пустошь.

— Тихий, — сказал Фитиль часа через два. — Ты чувствуешь что-нибудь?

Я чувствовал.

Не кабанов — кабаны читаются просто, тепло и тупо, как читается любая крупная биомасса. Другое. Под кабанами, за кабанами. Что-то тонкое, натянутое, как леска в траве, которую не видишь, пока не зацепишь ногой.

— Ими управляют, — сказал я.

— Контролёр?

— Нет. Контролёр берёт человека. У кабана нечего брать — там нечем управлять, нет структуры. Это другое.

________________________________________

Мы вышли к нему к вечеру.

Лесопосадка — узкая, вытянутая полоса деревьев вдоль бывшего поля. Такие сажали от ветра, лет пятьдесят назад, ровными рядами. Деревья выросли, поле заросло, посадка осталась — тёмная, густая, с непроглядным подлеском.

Стадо стояло по краю посадки. Полукругом, мордами наружу.

Я насчитал сорок одного.

Сорок один кабан, стоящий неподвижно, ровно, с интервалами примерно в два метра. Не пасущиеся, не роющие землю — стоящие. Как оцепление.

— Господи, — сказал Борода тихо.

Жук поднял винтовку. Я положил руку на ствол.

— Не надо.

— Почему?

— Они не нападают. Смотри.

Кабаны действительно не двигались. Ближайший был метрах в шестидесяти — на таком расстоянии зоновский кабан обычно уже разгоняется. Этот стоял.

Смотрел.

________________________________________

Мы обошли посадку по дуге, держась на расстоянии. Кабаны поворачивали головы, отслеживая нас, но не сходили с мест.

С северной стороны в оцеплении был разрыв. Метров пять, свободных, между двумя животными.

Проход.

— Нас пускают, — сказал Фитиль.

— Или заманивают, — сказал Борода.

— Или и то, и другое, — сказал я. — Ждите здесь. Я один пойду.

Спорили недолго. Все понимали: если внутри что-то, что управляет сорока кабанами, вчетвером мы не справимся лучше, чем в одиночку.

________________________________________

Внутри посадки было темно и тихо.

Не зоновская тишина — просто лесная, густая от подлеска. Пахло прелыми листьями и грибами. Под ногами хрустело.

Я шёл вдоль ряда деревьев, и через сотню шагов увидел его.

Человек сидел, привалившись спиной к стволу. В старом снаряжении — не современном, а том, что носили лет пятнадцать назад: бушлат с оторванным рукавом, разгрузка советского образца, сапоги. Автомат лежал рядом, ствол в земле.

Он был мёртв давно.

Не скелет — Зона консервирует по-своему, тела иногда не разлагаются, а высыхают, темнеют, становятся похожими на дерево. Этот был именно такой: кожа, натянутая на кости, тёмная, гладкая. Черты лица сохранились. Глаза закрыты.

Мужчина лет сорока. С коротко стриженой бородой, теперь свалявшейся в подобие войлока.

________________________________________

Я подошёл ближе.

И почувствовал: леска идёт отсюда. Та тонкая, натянутая связь, которую я ощутил ещё за два километра, — начиналась здесь, в этом теле, и расходилась наружу, к посадке, к сорока одному кабану, стоящему в оцеплении.

Мёртвый человек управлял стадом.

Я стоял и пытался понять — как. У трупа нет мозга в рабочем состоянии, нет сознания, нет воли. Управление требует источника.

Потом я посмотрел на его руки.

Правая рука лежала на коленях, ладонью вверх. В ладони — артефакт.

Не тот, что я знал. Небольшой, размером с грецкий орех, серо-зелёный, с поверхностью как у мозговой ткани — извилистой, складчатой. Он пульсировал. Медленно, ровно, в такт чему-то, чего я не слышал.

И от артефакта в ладонь мертвеца уходили нити. Тонкие, полупрозрачные, вросшие в высохшую кожу, ушедшие вглубь — в руку, в плечо, в шею, в голову.

Артефакт использовал тело как антенну.

________________________________________

Я сел напротив, на корточки, и стал смотреть.

Картина складывалась постепенно. Человек нашёл артефакт — может, случайно, может, искал специально. Взял в руку. Артефакт зацепился — вросло сразу или потом, неважно. Человек умер — от артефакта или от чего-то ещё, тоже неважно.

А артефакт продолжил работать.

Он был устроен для трансляции. Для того, чтобы усиливать сигнал и раздавать его — простым нервным системам, не способным сопротивляться. Кабаньим. Собачьим. Каким угодно.

Живой носитель дал бы артефакту содержание: волю, желания, цели. Мёртвый носитель не давал ничего. Только структуру: контуры человеческого сознания, оставшиеся в мёртвой ткани, как остаётся форма в остывшем воске.

Артефакт транслировал форму без содержания.

И сорок один кабан выполнял — что? Не команды. Команд не было, некому было отдавать. Они выполняли — контур. Обрывок последнего намерения человека, застывший в момент смерти и повторяющийся бесконечно, как заевшая пластинка.

________________________________________

Я закрыл глаза и попробовал прочитать этот контур.

Получилось не сразу — он был очень слабый, размытый, как надпись на стёршейся монете. Но получилось.

Там было — «не пускать».

Одно намерение, простое, без деталей. Человек умирал, и последнее, что было в его голове: не пускать. Кого-то куда-то. Или что-то откуда-то.

Он не успел додумать. Или додумал, но додуманное не сохранилось — сохранился только глагол, голая функция.

И артефакт транслировал: не пускать.

Кабаны выполняли — как умели. Вставали оцеплением. Гнали тех, кто подходил слишком близко, — не убивали, гнали. Бороду они преследовали два километра и остановились, когда он перелез забор: он ушёл за границу, куда его и не пускали.

Пятнадцать лет. Сорок один кабан, сменяющие друг друга поколения, вставали в круг вокруг мёртвого человека, потому что он умер с мыслью «не пускать».

________________________________________

Я открыл глаза.

Мёртвый сидел напротив, с артефактом в ладони, и я вдруг подумал: а что он охранял?

Посадка была пустая. Обычная лесополоса. Ни бункера, ни схрона, ни аномалии.

Я встал и пошёл дальше, вглубь.

Через двадцать метров нашёл.

Яма. Неглубокая, метра полтора, обвалившаяся по краям, заросшая. На дне — брезент, полусгнивший. Под брезентом — ящики.

Я спустился, сдвинул брезент.

Четыре ящика, деревянные, с трафаретной маркировкой. Я узнал маркировку: боеприпасы. Стандартные армейские цинки, только в этих ящиках были не цинки.

В них лежали контейнеры. Свинцовые, для артефактов, каждый с номером.

Я открыл один.

Внутри — такой же артефакт, как в ладони мертвеца. Серо-зелёный, складчатый, пульсирующий.

Открыл второй. То же самое.

Четыре ящика. По двенадцать контейнеров в каждом. Сорок восемь артефактов, транслирующих контур в простые нервные системы.

Кто-то собрал их сюда. Кто-то планировал что-то, для чего нужны сорок восемь устройств, способных превращать животных в управляемое оцепление.

И кто-то — человек у дерева — умер, охраняя это. С мыслью: не пускать.

________________________________________

Я вылез из ямы, вернулся к телу.

Сел. Долго молчал.

Потом сказал вслух — глупо, наверное, но я говорил не для него:

— Ты не пустил. Пятнадцать лет. Никто не дошёл.

Тело не ответило. Артефакт в ладони пульсировал.

— Можешь отпустить, — сказал я. — Я заберу это. Тебе больше не надо.

Ничего не изменилось. Контур не рассосался, кабаны не разошлись. Мёртвая функция не слушает слов.

Тогда я сделал единственное, что мог.

Взял артефакт из его ладони.

________________________________________

Нити не хотели отпускать. Они вросли глубоко, и когда я потянул, кожа на ладони мертвеца порвалась — сухо, беззвучно, как рвётся бумага.

Артефакт вышел.

И в момент, когда он оторвался от тела, я почувствовал — леска лопнула.

Сорок один контур оборвался одновременно. Я почувствовал это как хлопок — не звук, давление, — и через секунду снаружи посадки началось движение: топот, треск, хрюканье. Кабаны разбегались. Не в панике — просто расходились, потеряв то, что держало их на местах.

Через минуту стало тихо.

________________________________________

Артефакт в моей руке пульсировал. Нити тянулись к моей коже — я чувствовал, как они пробуют, ищут точку входа.

Я положил его в свинцовый контейнер и захлопнул крышку.

Пульсация прекратилась.

Потом я вернулся к телу.

Правая рука лежала ладонью вверх, разорванная, пустая. Лицо не изменилось — то же спокойное высохшее лицо человека, умершего с одной мыслью.

Я не знал его имени. В карманах ничего не было — я проверил, аккуратно. Ни документов, ни жетона, ни записки.

Пятнадцать лет он делал работу, за которую его никто не благодарил, потому что никто не знал.

Я похоронил его там же, в яме, из которой вынул ящики. Сдвинул края, засыпал землёй, привалил камнями. Не по правилам, но лучше, чем сидеть у дерева ещё пятнадцать лет.

________________________________________

Ящики я не тронул.

Сорок восемь артефактов остались лежать. Я не мог унести их — не физически, а по смыслу: если я вынесу это в Зону, кто-то найдёт применение. Кто-то соберёт стада. Кто-то использует так, как задумывал тот, кто собирал ящики.

А если оставить — рано или поздно найдут тоже.

Я думал об этом два дня.

Потом пошёл к Сидоровичу.

________________________________________

— Соль, — сказал я. — Сколько у тебя каменной соли?

Сидорович посмотрел на меня поверх накладной.

— Много. Полтонны примерно, если разгребать склад.

— Мне нужно всё.

Он положил ручку.

— Тихий, ты понимаешь, сколько это стоит?

— Понимаю. Заплачу.

— Чем?

Я поставил на стол свинцовый контейнер.

Сидорович не открыл его. Просто посмотрел, потом на меня, потом снова на контейнер.

— Что там?

— То, за что кто-то заплатит очень много. И то, что я не хочу продавать никому, кроме тебя.

— Почему мне?

— Потому что ты его не продашь дальше, — сказал я. — Ты его положишь в самый глубокий ящик и забудешь. Потому что посчитаешь: прибыль от продажи меньше, чем убыток от того, что на Кордоне появятся управляемые стада.

Сидорович долго молчал.

Потом взял калькулятор, щёлкнул рычажком — просто так, для формы.

— Полтонны соли, — сказал он. — И грузовик. Грузовик мой, водитель мой, маршрут — твой. Больше в счёт не входит.

— Согласен.

________________________________________

Мы засыпали яму солью за один рейс.

Полтонны каменной соли на четыре ящика — с избытком. Артефакты шипели, когда соль легла на них, — тот же звук, что тогда, у бункера. Мы досыпали, утрамбовали, засыпали сверху землёй.

Водитель — молчаливый мужик, которого Сидорович явно выбрал за отсутствие любопытства, — не задал ни одного вопроса. Отработал, сел в кабину, уехал.

Я остался.

Стоял над засыпанной ямой, над могилой человека без имени, в пустой лесопосадке, где больше не было кабаньего оцепления.

Тихо. Обычно. Как везде.

________________________________________

*Кабанов в том районе с тех пор — обычное количество. Стада по шесть-восемь голов, никакой организации. Сталкеры проходят через посадку свободно, ничего не замечая: узкая полоса деревьев, прелые листья, грибы.

Сидорович спрятал контейнер. Куда — не говорит. Один раз, когда Тихий спросил напрямую, ответил: «В таком месте, где я сам его не найду, если очень захочу». На вопрос, зачем такие сложности, пожал плечами: «Я себе доверяю ровно настолько, насколько знаю свою цену».

Кто собирал ящики — неизвестно. Маркировка на них была армейская, но такая, какую использовали и на гражданских складах. Годы производства — конец восьмидесятых.

Тихий однажды сказал Фитилю: «Меня беспокоит не то, кто их собрал. Меня беспокоит, что тот, кто собирал, оставил их там на пятнадцать лет и не вернулся. Значит, у него были другие ящики. В других местах».

Фитиль спросил: «И что делать?»

Тихий ответил: «Надеяться, что там тоже кто-то сел под дерево».