Сопки⁠⁠

Лида пропала в начале осени 88-го. Это был второй случай пропажи ребенка за всю историю Мурюка. Ей было четыре, как и моей сестренке Асе, они вместе ходили в единственный посёлке детский сад. Искали всем миром, искали не одну неделю, а не найдя стали готовиться к зиме, зима в тот год по всем приметам должна была быть суровой. Лишь Тося, сама ещё почти девчонка, недавно закончившая школу, мать Лиды, не перестала искать дочку. Ходила по улицам как помешанная, с растрепанной белой косой и звала дочь.

Мы жили на хуторе, в нескольких километрах от самого поселка, в который вела, петляя в обход сопок, рыжая дорога из щебня. Двор наш упирался в одну из этих сопок. Выходишь из дверей, а она вот, метрах в пятнадцати, нависает каменистым обрывом. В детстве сопка казалась мне очень высокой. Сейчас-то я понимаю, что была она этажей в пять, не больше. Я сто раз взбиралась к вершине по отвесному, осыпающемуся склону, рискуя сверзиться и разбиться в лепешку о камни. Если бы меня поймали за этим занятием, сидеть бы мне под замком веки вечные. От сопки наш дом отделял широкий двор. Летом он зарастал густой травой выше моего роста, ходить в траву было строго запрещено, трава кишела гадюками. Зимой, когда снег заваливал наш дом по крышу, двор испещряли узкие траншеи — к дороге, к бане, к туалету, к дровне, к солончаку. Солончак — огромная колода, ставился в самом конце двора. На колоду высыпали пакет крупной каменной соли. Каждое утро, если встать пораньше, можно было застать лосей, приходивших из тайги лизать эту соль. Наши лайки давно привыкли к приходу этих гигантов, рога которых доставали до самой крыши дома, и никак на них не реагировали.

Наша сопка, обращённая, как я уже сказала, ко двору отвесным склоном, имела несколько секретов. Во-первых, сбоку, со стороны дороги, под неё уходил вход в заброшенную шахту, раз в год рождавшую мертвецов. В шахте, недалеко от входа, если верить местным байкам, к стене был прикован скелет. Под горой, в самых недрах, что-то время от времени стонало, ворочалось и скрипело. Вспоминая, я поражаюсь нашей беспечной жизни под боком у столь неспокойного соседа, но тогда это казалось нормальным, мы о сопке и думать не думали — есть она и есть.

Противоположный склон её был пологим. Густой лес на вершине редел, сходил на нет, превращаясь в прекрасный луг, заросший по весне россыпью кандыков, пламенных огоньков и медуницей. Луг в свою очередь спускался в низину, поросшую орляком, и заканчивался мелким болотцем. За болотом топкая почва опять поднималась ко взгорку, к подошве следующей сопки. Это было мое тайное место. Находящееся в уединении, но не так далеко, чтобы не слышать звук, и день и ночь работающей лесопилки, и не столь глухое, чтобы рисковать встретить там крупного хищника. Крутые склоны сопки поросли столетними соснами, почву устилала мягкая подстилка из многолетних слоёв скопившейся сухой хвои. Мне нравилось приходить сюда, ложиться на пружинящий матрас из рыжих длинных иголок и вдыхать запах сосен и свободы. Лучи, пронзавшие сосны наискось, падали на лицо и руки. Я жмурилась на солнце, моя душа птицей летела ввысь к вершинам, шумящим где-то в далёкой небесной сини. Это было моим маленьким счастьем.

Миновала лютая зима и короткая бурная весна, наступил май, самый радостный месяц в проснувшейся тайге. Набегавшись вволю по лугу, собрав огромный, пахнущий мёдом букет, я впервые в этом году пришла на своё место. Отложив цветы, раскинула руки и упала в палую хвою, одурев от весны, долгого дня, бега и духа молодых сосновых побегов. Вместо того, чтобы принять меня, мягко отпружинив, земля поддалась и я провалилась. Неглубоко, всего на несколько сантиметров. Но это было непривычно. Я поднялась и, встав на колени, начала разгребать хвою руками. Почва под ней была рыхлой и слегка осевшей. Я продолжила копать, пока рука не наткнулась на что-то твёрдое. Из ржавой земли торчал маленький голубой сандалик. Я закричала и стала отползать, пока не уперлась спиной в соседний ствол. Тогда встала и побежала вниз, к дороге, и дальше, на лесопилку.

Лиду похоронили на кладбище для местных в маленьком закрытом гробике. Как она умерла, кто принёс и зарыл её в сосновом лесу на вершине сопки у хутора, так и осталось загадкой.