Последнее приключение⁠⁠

Глава 1

— Ух, теперь мне точно влетит.

От одной мысли об отцовском ремне Мечеслав втянул голову в плечи. Уши горели — и не от холода.

В пятнадцать лет Мечеслав уже отлично умел одно: исчезать от работы при любом удобном случае. Но на этот раз всё было хуже обычного. Он задремал на посту наблюдения и пропустил голодного лесовика к загону с овцами. За такое его накажут куда сильнее, чем за обычную леность.

А хуже всего — ему больше не доверят даже такие поручения. Опять придётся торчать в поселении у всех на виду, под присмотром взрослых, где ни спрятаться, ни подремать, ни заняться чем-нибудь своим.

Пост стоял почти в часе ходьбы от поселения. Вообще-то здесь должны были сидеть трое: смотреть на лес, держать оружие наготове и, если что, бить тревогу. Но людей не хватало, и сегодня на башне торчал один Мечеслав.

Под ногами скрипел настил, потемневший от дождей и чужих сапог. В щелях застряли сосновые иглы, обрывки верёвки и клочья овечьей шерсти. Вокруг башни земля была вытоптана до плотной серой корки: сюда ходили годами, одними и теми же шагами.

На западе оставались дома, дым печей и люди, которым всегда было до него дело. На востоке, за лесом, темнела полоска Мрачного Ока — гладкая, почти чёрная даже под вечерними солнцами. Дети шептались, что там живут вольные духи, но взрослые на такие разговоры только цыкали.

Внизу снова хрустнуло.

Мечеслава передёрнуло. Одна овца дёрнулась и затихла. Лесовик поднял вытянутую морду, и с его тонкого языка потянулась тёмная нить крови.

Сутулая, волосатая тварь с длинными когтями вцеплялась в животных, ломала им спины и тянулась к крови, будто торопилась насытиться до темноты.

У ограды темнела размешанная копытами грязь. На жердях висели клочья шерсти, а от загона тянуло навозом, кровью и мокрым деревом.

Над краем леса уже кружили птицы. Пока лесовик был у загона, они не решались спуститься, но явно ждали.

— Дурацкое животное. Дурацкие овцы. Ну почему в моё дежурство? Почему именно тогда, когда я захотел поспать?

Мечеслав не умел нормально стрелять из арбалета. Руки тряслись, первый болт ушёл в землю, второй стукнул в ограду. Натягивать тетиву лёгкого арбалета оказалось трудно, особенно когда пальцы не слушались, а железная скоба холодила ладонь.

Лесовик даже не сразу посмотрел в сторону башни. Овцы пахли теплом и кровью. Мальчишка наверху шумел. От него тянуло железом, и стоял он слишком высоко.

Бить тревогу было поздно. Даже если бы кто-то в поселении услышал, пока взрослые добегут до дальней башни, от овец останутся только кости да перья над падалью. А главное — ударишь в тревогу, и всем сразу ясно: проспал.

— Надо успокоиться, — прошептал Мечеслав. — Закрыть глаза. Просто представить, что болт попал в цель. Попал в цель.

Он выстрелил почти вслепую.

На миг мир дрогнул.

Не весь — не дорога, не загон, не башня. Узел устойчивости держал это место крепко, как всегда. Но где-то рядом, в самой мелкой складке реальности, что-то соскользнуло не туда. Мечеслав почувствовал это кожей: будто холодная игла прошла между рёбрами и выдернула из него разом половину сил.

Он открыл глаза.

Лесовик был жив.

А из туши одной из овец торчал чужой арбалетный болт.

Он вошёл под таким углом, будто стрелок стоял не на башне, а южнее, у края загона. И сам болт был совсем не таким, как у Мечеслава: тяжелее, шире, с зазубринами на наконечнике. Древко слегка дымилось, а вокруг тянулся едкий незнакомый дух.

Он перебил всё: кровь, навоз, мокрые доски. У Мечеслава защипало в горле.

Лесовик принюхался к болту. Ему явно не понравилось. Тварь фыркнула, чихнула, скребанула когтями землю и отступила от мёртвой овцы. Потом схватила другую, ещё тёплую, перекинула её передними лапами и потащила в сторону леса, всё ещё пофыркивая.

Мечеслав сглотнул.

Опять получилось не то.

Так бывало и раньше. Иногда, когда он чего-то очень хотел, мир будто подсовывал вещь из другого своего варианта. Не из воздуха. Мечеслав это чувствовал. Будто вещь уже где-то была — просто мир дёрнул её не туда. Камешек вместо монеты. Ржавый крючок вместо ножа. Кусок жёсткого сухаря, от которого потом болел живот.

Иногда ничего.

Иногда сразу несколько странностей подряд.

А иногда месяцами не происходило вообще ничего, сколько ни представляй.

И каждый раз после этого его словно выжимали досуха.

Вот и сейчас захотелось лечь прямо на пол башни и проспать до следующей зимы. Ноги стали ватными, пальцы плохо слушались, а голова налилась тяжёлым сонным гулом.

Как только лесовик отошёл, птицы сорвались с деревьев и слетели к оставшимся овцам.

— Кыш! — заорал Мечеслав.

Птицы не обратили на него внимания.

Он снова поднял арбалет, но руки дрожали ещё сильнее. Выпущенный болт вспахал землю возле овцы и вспугнул только пару самых осторожных птиц.

Мечеслав выругался и опустил оружие.

О своём даре он никому не рассказывал. Сам не понимал, как это работает. Взрослые всё равно решили бы, что из него можно вытрясти пользу. А пользы было меньше, чем неприятностей.

Ценное он, конечно, пробовал просить. Кто бы не попытался? Но вместо пламенца, хладника или мракса могли вывалиться пуговица, костяная бляшка или чужой медный жетон — такая вещь в поселении сразу вызвала бы вопросы.

С едой было не лучше: то сухари, то гадость, которую даже собаки не трогали.

Зато торговаться, менять чужие мелочи и сбывать найденное Мечеслав любил. Вот это было понятнее. Тут не надо было просить мир о невозможном — достаточно вовремя заметить, кому что нужно, и не попасться на слишком наглой лжи.

Отец Мечеслава считал, что любит сына как надо: кормит, учит делу и не даёт совсем уж распуститься. Торговые наклонности он не одобрял и всегда обвинял Мечеслава в лени и вранье. Сам Мечеслав был флегматичен и терпел и ремень, и ругань. Лишь бы потом его оставили в покое.

Его спокойная покорность бесила отца ещё сильнее.

Два солнца начинали прятаться за еловым лесом. Свет стал косым и мутным, и тени от жердей вытянулись через весь загон. Скоро стемнеет. Утром придёт смена.

— Это наверняка будет хрыщ Владиш.

Владиш всегда говорил, что Мечеслав однажды принесёт большие неприятности.

— Хоть бы завтра не наступило, — пробормотал Мечеслав. — Хоть бы Владиша медведи съели.

Он спустился с дозорной башни. Ноги после сдвига казались ватными, будто он не стоял на посту, а весь день таскал мешки с зерном. Но оставлять всё птицам было жалко.

Мечеслав ухватил одну овцу за ноги и поволок к разделочной колоде. Всё равно влетит. Но на сытый желудок терпеть взбучку легче, а мёртвую овцу уже не спасти.

Вторую он не тронул. Та, в которую попал чужой болт, пахла слишком странно. От зазубренного наконечника шёл едкий дымок, и Мечеславу совсем не хотелось проверять, отрава это, болезнь или ещё какая гадость из чужого варианта мира.

Обычный дым от углей пах жиром, мокрыми щепками и почти по-домашнему — если не смотреть на загон.

Пока мясо готовилось, Мечеслав поднялся на башню и нашарил под доской настила блокнот и огрызок угля. Всё ещё были на месте.

Он стал зарисовывать, как лесовик тащит овцу в лес. Сутулую спину, когти, вытянутую морду вывел быстро. Овцу — парой кривых линий.

С чужим болтом вышло хуже.

Как ни рисуй, объяснить его утром всё равно будет нечем.