Почему плачут звёзды⁠⁠

У выхода из метро «Савёловская» под козырьком, прямо на мокрой картонке, сидел старик в рваном бушлате. Рядом с ним дремал пёс — обычная дворняжка, но чистая, упитанная и на удивление спокойная для этого суматошного места.

Я шёл мимо, на ходу набивая в телефоне сообщение. Старик вдруг жалобно застонал, повалился на бок и прижал к себе собаку. Я остановился. Сердце царапнуло привычное для меня чувство вины.

— Отец, тебе плохо? Может скорую вызвать?

— Убери её, — прохрипел он, не поднимая головы. Из-под грязного капюшона блеснули злые, воспалённые глаза. — Убери, Христа ради.

— Кого убрать?

— Штуку эту свою. Она мне мозг расплавит. Когда ты близко стоишь, от неё треск такой, что кости ломит. Убей её, пока она тебя не убила.

Я попятился. Очередной псих, обычный привокзальный сумасшедший. Сунул трубку в карман куртки, достал из другого мятую сторублёвку и бросил её в пластиковый стаканчик из-под сметаны, стоявший на картонке рядом с бездомным.

— Она всех вас убёт, — полетело мне в спину, когда я уже сворачивал за угол стеклянного офиса. — Земля под ногами гореть будет, а вы в свои коробочки пялиться продолжите…

В кармане пискнуло уведомление. Я вынул телефон. Сообщение от Маши: «Мы на месте. Поднимайся, шевелись».

Маша ждала у огромных вертушек на входе в «Башню-Колонну» — уродливый, ста пятидесятиэтажный шпиль из тонированного стекла, который величественно возвышался посреди серых московских человейников. Рядом с ней с ноги на ногу переминался, наш звукач Пашка, бережно прижимая к груди кофр с микрофонами.

— Опаздываешь, Антон, — строго сказала она, поправляя петличку на воротнике своего пальто. Она была бледной, слишком ярко накрашеные губы, почти до синевы. Она явно нервничала.

— Да ладно тебе, ровно половина одиннадцатого, — я похлопал по своему рюкзаку с камерами. — Всё на месте. Мы в эфир когда выходим?

— В одиннадцать тридцать. Без задержек. И учти, это не просто очередное интервью. Это… в общем, Всеволод запускает обновление. «Спас». Слышал?

Я пожал плечами. О Всеволоде Рассудове, создателе цифровой экосистемы «Сфера», не слышал только ленивый. Его «Сферофоны» были у каждого второго гражданина нашей страны. Доступные, неубиваемые. Интернет на них работал даже на полярных станциях.

— Ну запускает и запускает. Нам-то что?

— То, Антон, что в одиннадцать тридцать на каждом устройстве «Сферы» начнётся принудительная трансляция, которую невозможно будет отключить. На каждом! Это миллионов восемьдесят зрителей разом. Понимаешь весь масштаб?

У меня внутри что-то неприятно ухнуло. Пашка тихонько присвистнул.

— Ладно, — Маша глубоко вздохнула. — Соберитесь. Пошли.

Внутри башня казалась пустой и гулкой, словно усыпальница египетского фараона. Никакой суеты, присущей крупным корпорациям. Только полированный мрамор, в котором дрожало отражение тусклого зимнего неба, и тишина. У скоростных лифтов нас ждала женщина.

Она была очень высокой, в строгом сером костюме. На её безупречно симметричном лице застыла неживая, как у покойника улыбка, обнажавшая ряд ровных белых зубов.

— Здравствуйте, — Маша сделала шаг вперёд. — Я Мария. Мы к Всеволоду Андреевичу.

— Всеволод ждёт вас в пентхаусе, — голос женщины был спокойным, без интонаций, словно она робот. — Пожалуйста, называйте его просто Сева. Ему так привычнее. Я Варвара, его личная помощница. Идите за мной.

Она повернулась к стальной стене, которая вдруг бесшумно разошлась, открывая зев лифта. Внутри кабина была отделана тёмным дубом и пахла церковным воском и дорогой кожей. Она была похожа на странную смесь средневекового монастыря и космического корабля. Лифт резко рванул вверх и у меня заложило уши. Варвара стояла неподвижно, глядя в одну точку перед собой. Её веки даже не вздрагивали. Я попытался поймать взгляд Пашки, но тот уставился в пол. От этой бабы веяло холодом, как от открытой морозилки.

Двери открылись на последнем этаже.

Пентхаус Рассудова оказался огромным, но почти пустым. Никакой роскоши: белый наливной пол, голые бетонные колонны и панорамные окна во всю стену, за которыми раскинулась Москва — плоская, серая, затянутая морозным смогом. Нас повели к открытой террасе. Там, прямо на таком же, как город, сером ковролине, стояли два плетёных кресла.

— Сева просил провести беседу здесь, — деревянным голосом произнесла Варвара.

— Отлично, — Маша натужно улыбнулась. — Антон, ставь свет. Только осторожнее с бликами от стёкол.

Я начал распаковывать штатив, стараясь не смотреть вниз. С такой высоты машины казались крошечными насекомыми, застывшими в высохшей грязи.

Из глубины помещения послышались шаги. Мягкие, шлёпающие.

Всеволод Рассудов выглядел совсем не так, как на фотографиях из деловых журналов. На нём был растянутый серый свитер крупной вязки с дыркой на плече, свободные домашние штаны и… шерстяные носки. Но больше всего поражало его лицо. Кожа серая, почти пергаментная. И огромные, навыкате глаза, с желтоватыми белками, как у протухшей рыбы. Он казался истощённым, словно не спал последние полгода.

— Привет, ребята, — сказал негромко он, проходя мимо нас и даже не взглянув на протянутую руку Маши. — Ну что, готовы заглянуть в бездну? Это шутка, если что. Моя бывшая жена говорила, что у меня здесь всё похоже на филиал чистилища. Сама она высоты боялась до дрожи. Слабый был человек. Слабость — это вообще лишнее в нашей жизни.

Он сел в кресло, поджав под себя одну ногу. Варвара подошла сзади и застыла у него за плечом, всё так же скаля свои идеальные зубы.

Пашка быстро прикрепил микрофон-петличку к его свитеру. Сева даже не шелохнулся, пристально глядя своими рыбьими глазами прямо в объектив моей камеры. От этого взгляда у меня невольно по спине побежали мурашки.

— До эфира три минуты, — шепнула Маша, усаживаясь напротив. — Всеволод… Сева. Наша аудитория очень ждёт. В сети только и разговоров, что о вашем «Спасе». Что это всё-таки? Новый мессенджер? Нейросеть?

Сева ощерился. Теперь я заметил, что его сухие губы сильно потрескались.

— Это не мессенджер, Машенька. И не сеть. Это… лекарство. Ладно, запускай свою шарманку. Время пришло.

Я включил запись. Пашка показал большой палец — звук в норме. Маша мгновенно преобразилась, и включила свой профессиональный, доверительный тон:

— В эфире «Правда прямо». И сегодня у нас в гостях человек, круто изменивший всю цифровую карту страны — Всеволод Рассудов. Сева, здравствуйте. Сегодня вы обещали сделать заявление, которое изменит всё. Это связано с обновлением «Спас»?

Сева поскрёб пальцами небритую щёку. Под его нестриженными ногтями скопилась грязь.

— Да, Маша. Именно. Знаешь, почему я назвал компанию «Сфера»? Люди почему-то думают, что это как-то связано с глобальностью. Но всё это глупости. Сфера — это идеальная фигура. Замкнутая. Сама в себе. Мы все живём в таких сферах — в коконах своих заблуждений, своей эволюционной ограниченности. На самом деле наш мозг — очень плохой приёмник. Он ограничивает девяносто девять процентов восприятия реальности, чтобы мы не рехнулись от вселенского хаоса, не сошли с ума от ужаса и продолжали спокойно размножаться.

Маша на секунду замешкалась, но быстро вернула контроль над своим лицом:

— Звучит довольно мрачно. Вы хотите сказать, что технологии должны расширить наше восприятие?

— Мой отец был церковным батюшкой, — вдруг сказал Сева, уставившись куда-то поверх моей головы. — Далеко отсюда, в одной сибирской деревне. Когда мне было двенадцать лет, он начал слышать… вещи. Он говорил, что слышит, как растёт трава, как ворочаются черви в кладбищенских могилах, как плачет земля под ногами. Врачи поставили ему диагноз — шизофрения. Он позже повесился. А я вырос и понял: отец вовсе не был сумасшедшим. Он просто случайно уловил сигнал, не доступный остальным. Чистый, не отфильтрованный поток реальности. Но его приёмник — его слабый мозг, он не выдержал этого и сгорел.

— И вы… создали искусственный приёмник? — тихо спросила Маша.

— Я создал транслятор, — Сева подался вперёд, его глаза казались теперь просто огромными, они едва помещались на его лице. — В каждом «Сферофоне», выпущенном за последние три года, стоит крошечный чип. Все думают, что это сопроцессор для улучшения связи. На самом деле это биорезонансный ключ. Он работает на частотах, которые напрямую синхронизируются с корой головного мозга. Минуя глаза, уши, нервную систему. Напрямую в сознание.

Я почувствовал, как у меня вспотели ладони. Захотелось выключить камеру, забрать рюкзак и молча уйти. Всё казалось бредом сумасшедшего, но этот сумасшедший владел половиной цифровой инфраструктуры страны.

— Но что именно вы собираетесь транслировать? — Маша уже не улыбалась. Её голос задрожал.

— Истину, — ответил Сева. Он достал из кармана телефон — гладкий матово-чёрный брусок. — Мой суперкомпьютер «Ижица» три года собирал и анализировал фундаментальные шумы вселенной. Он сумел расшифровать код. Убрал фильтры. Через минуту «Ижица» отправит сигнал на все устройства. И каждый — слышишь, Маша? — каждый человек в этой стране увидит мир таким, какой он есть на самом деле. Без иллюзий. Без лжи.

— Но это же… это же незаконно! Это эксперимент над людьми! — Маша вскочила с кресла. — Антон, выключай!

— Не надо, — услышал я за спиной негромкий голос Варвары. Я обернулся.

Помощница всё так же улыбалась. Но из её глаз катились крупные, прозрачные слёзы.

— Сева, остановитесь, — Маша попятилась к выходу с террасы. — Вы не можете…

— Уже двенадцать, — сказал Сева, глядя на экран своей адской машины. — Смотри. Я покажу тебе, что это безопасно. Ты увидишь всё первой.

Он нажал пальцем на экран.

Мы замерли. Время словно остановилось. Воздух в пентхаусе стал холодным и осязаемым.

Лицо Севы Рассудова вдруг обмякло. Глаза потеряли всякое выражение, превратившись в два серых стеклянных шарика. Он медленно опустил руки. Телефон выпал и мягко стукнулся о ковролин.

— Сева? — позвала его Маша.

Рассудов ничего не ответил. Он поднялся — как-то странно, словно не он сам управлял своим телом, будто кто-то невидимый отдавал ему приказы. Он не смотрел на нас. Его взгляд был устремлён в пустоту перед собой, но там он явно что-то видел. Что-то грандиозное.

— А-а, — громко выдохнул он. И это не был крик страха. Скорее глубокое, окончательное разочарование. — Так вот оно как…

Он повернулся, подошёл к стеклянному ограждению террасы, легко перемахнул через него и шагнул вниз.

Маша закричала. Я бросился к краю, краем глаза заметив, что Пашка продолжает снимать — его руки дрожали, но рефлекс оператора оказался сильнее страха.

Я заглянул за край. Там, далеко внизу, на сером асфальте у входа в бизнес-центр, лежало маленькое серое пятнышко. Вокруг него уже расплывался тёмный круг.

— О господи, о господи… — Маша закрыла лицо руками. — Паша, выключай! Прекращай эфир!

— Не могу, — жалобно прошептал Пашка. — Связь заблокирована. Трансляцию не остановить.

— Антон, сделай что-нибудь! — Маша схватила меня за куртку.

В тот же миг за спиной раздался зловещий, ни на что не похожий хруст.

Мы резко обернулись. У панорамного окна стояла Варвара. Она медленно, методично билась лбом о толстое закалённое стекло. Раз. Два. Три.

На четвёртый раз на стекле проступила мелкая паутина трещин. Варвара молчала. Несмотря на то что её лоб рассекла глубокая рана и лицо заливало густой тёмной кровью, она всё так же улыбалась.

Она запустила пальцы в трещину, вырвала острый осколок стекла и с тем же блаженным, отсутствующим выражением лица вонзила его себе прямо в глаз.

— А-а-а-а! — Пашка бросил камеру и та с грохотом покатилась по полу.

Варвара повалилась на бок, судорожно дергая длиннющими ногами, пока её рука продолжала водить осколком по лицу, превращая его в кровавую кашу. В левой руке она зажала светящийся телефон.

— Уходим! — заорал я, хватая Машу за руку. — Пашка, бежим!

Мы неслись по белому коридору к лифту.

— Телефоны! Выбросьте телефоны! — на ходу закричал Пашка. Он выхватил свой аппарат и швырнул его в угол.

Я полез в карман. И резко выдернул мобильник, экран которого слабо светился бледно-сиреневым светом с надписью «СПАС». От телефона шло странное, едва ощутимое тепло, от которого зубы заныли зубы, как от холодной родниковой воды. Я швырнул его на пол.

Маша же наоборот, бежала плотно прижав свой к груди.

— Машка, брось! — крикнул я.

— Нет… мне надо… надо маму предупредить… — задыхаясь, лепетала она. — У неё тоже «Сфера»…

Мы влетели в лифт. Двери сразу же закрылись за нами. Спуск казался бесконечным. Пашка сидел на полу, обхватив голову руками, и тихо скуля, плакал.

— Что он там увидел? — шептал он. — Что ОНО показало ему?

— Не знаю, — мне казалось, что стены лифта сжимаются. — Не знаю. Главное — выбраться. На улице люди. Там безопаснее.

Лифт звякнул. Двери разошлись в стороны.

Мы выбежали в вестибюль. Здесь по прежнему было тихо. Вылетели через вертушку на улицу, в холодный московский полдень.

В этот момент, я впервые в жизни узнал, что такое настоящая тишина.

Не было привычного шума ТТК, машины не сигналили, не голосила музыка из ларьков. Теперь город молчал.

На тротуарах стояли люди. Десятки, сотни людей. Доставщики на велосипедах, спешащие в офисы клерки, женщины с колясками, дворники с мётлами. Все они застыли, как манекены. И у каждого в руке светился телефон. Экранчики отливали бледно-сиреневым, мертвенным светом.

— Маша… — тихо позвал я.

Она мне не ответила. Стояла чуть впереди. Её пальцы медленно разжались, и смартфон упал в грязную кашицу под ногами.

Маша медленно повернула ко мне голову. Её глаза… господи, это были уже не её глаза. Радужка почти исчезла, поглощенная огромными зрачками. На меня смотрели две чёрные, бездонные пропасти.

— Маша? — я сделал шаг назад.

— Антон, — сказала она тихим, испуганным голосом. — Небеса сошли с ума. Звёзды… они всё время плачут. Плачут от боли.

— Что?

— Они кричат, Антон. Им больно. Всем им там… очень больно. И нам придётся разделить с ними эту боль.

Она вдруг резко, с дикой силой толкнула меня в грудь. Я отлетел на асфальт, больно ударившись локтем.

А Маша резко повернулась и побежала. Не разбирая дороги, прямо на проезжую часть, где уже царил хаос.

Машины со спятившими или уже мёртвыми водителями врезались друг в друга. Огромный мусоровоз на полной скорости вылетел на перекрёсток, подмяв под себя легковушку. Маша бежала прямо под его огромные колеса.

Я закрыл глаза. И с силой сжал веки, после того, как услышал глухой, мокрый удар.

Мир вокруг превратился в ад.

Мужчина в дорогом пальто методично, с размаху бился головой о железный столб остановки. Из его носа и ушей ручейками лилась кровь. Остановился он лишь после того, как его череп хрустнул и лопнул, и он мешком повалился на асфальт. Чуть дальше, у забора, молодая девушка с изящным маникюром, пыталась один за другим вырвать себе зубы.

Никто из них не кричали от боли. Они убивали себя с каким-то жутким облегчением. Словно выполняли единственную, наконец-то понятную и главную цель.

Я полз по грязному снегу, захлёбываясь рвотой и слезами. Вокруг падали тела. Люди прыгали из окон квартир — молча, плотными серыми каплями, как перезрелые плоды с дерева. Шлёп. Шлёп. Шлёп. Мокрые звуки ударов об асфальт сливались в один жуткий ритм.

Я дополз до угла, где утром встретил старика.

Он всё ещё был там. Сидел на своей картонке, обняв собаку. Пёс тихо поскуливал, уткнувшись носом в его грязный бушлат. У старика не было телефона. У него вообще ничего не было, кроме этой собаки и грязного пластикового стаканчика, в котором лежала моя, промокшая в крови, сторублёвка.

Старик посмотрел на меня. В его безумных глазах я не увидел ни капли страха. Лишь тоску. Древнюю, как сами звёзды.

Он достал из кармана кусок чёрствого хлеба, разломил его пополам. Одну половину сунул в рот себе, вторую протянул псу. Пёс аккуратно взял хлеб зубами и начал жевать.

— Я же говорил тебе, сынок, — тихо произнёс старик, пережёвывая сухую корку. — Говорил. А вы всё «прогресс, прогресс»… Теперь посмотрите на реальность. Глазки-то вам открыли. Ну как? Приятно смотреть?

Я уткнулся лицом в его грязный бушлат, пахнущий псиной и сыростью.

А вокруг нас, под серым московским небом, молча и послушно умирал огромный город, наконец-то познавший всю истину мироздания.