Осенний призыв
За две недели до похода в военкомат на съемной квартире Эдуарда и Степана развернулся настоящий филиал военно-полевого госпиталя и сумасшедшего дома одновременно. Парни подошли к делу с маниакальной детальностью, решив уничтожить свое здоровье ради заветного военного билета.
— Бей, Степа! Только зажмурься, чтоб не так страшно было! — тяжело дыша, орал Эдуард, положив левую ногу на два кирпича, аккуратно выставленных посреди комнаты. В руках у Степана дрожала тяжелая пудовая гиря.
— Эдик, я не могу! Ты же мой друг! — всхлипывал Степан, у которого от нервного тика уже тряслись наклеенные усы.
— Закрой рот и бросай! Родине нужны здоровые, а мы будем красивыми инвалидами!
Раздался глухой хруст, а следом — дикий, ультразвуковой визг Эдуарда, от которого с люстры осыпался вековой слой пыли. На этом они не остановились. Спустя час уже Эдуард, превозмогая адскую боль и прыгая на одной ноге, со всего размаху опустил чугунную сковородку на вытянутую руку Степана. В итоге в военкомат друзья вползали как выжившие в эпической кавалерийской атаке: один в гипсе от бедра до пупка, второй — с наглухо забинтованной до плеча правой конечностью.
Но главный перформанс начался на самой медицинской комиссии. Чтобы закрепить успех физического увечья мощным психологическим ударом, парни решили нанести визит психиатру и терапевту одновременно.
Эдуард, бледный от боли в сломанной ноге, сидел перед призывной комиссией в инвалидной коляске. Едва строгий полковник открыл его личное дело, как Эдуард закатил глаза и с жутким стоном начал мочиться прямо под себя, под ноги. Струя с характерным журчанием ударила в линолеум, растекаясь огромной лужей прямо перед столом председателя комиссии.
— Ты что творишь, призывник?! — рявкнул военком, брезгливо поджимая ноги в начищенных туфлях.
— Ась?! — закричал Эдуард, пуская слюну и продолжая неистово косить под глухого умалишенного. — Это у меня от наследственности! Нервный сфинктер, товарищ начальник! У меня же вся семья такая! Отец — потомственный алкоголик, тридцать лет из запоя не выходит, одеколон «Гвоздика» вместо супа ест! А мать — проститутка со стажем, у нее на панели даже личный профсоюзный билет есть! Откуда у меня, продукта такого союза, здоровье для строевой службы?! Я ж автомат в руки возьму — и сразу под себя пойду!
В этот момент в кабинет, подвывая, ввалился Степан. Его сломанная рука висела на грязной тряпке, а сам он, помня инструкцию, безостановочно пил воду из полуторалитровой бутылки, чтобы поддерживать «эффект». Дойдя до середины комнаты, Степан с блаженной улыбкой тоже демонстративно помочился прямо на ковер, добавив к луже Эдуарда новые масштабы.
— Граждане члены комиссии! — запричитал Степан, икая и размазывая сопли здоровой рукой. — Не берите во грех! Мама-интердевочка в детстве уронила, папа-алкаш трактором переехал! Мы с Эдиком из одной династии! Возьмите нас лучше в дурдом, там матрасы мягкие!
В кабинете стоял стойкий запах аммиака, перегара (которым парни заранее облились для антуража) и абсолютного абсурда. Врач-психиатр, уставший от весеннего призыва, даже не поднял глаз от кроссворда. Военком медленно достал платок, вытер пот со лба, посмотрел на две лужи, на гипс Эдуарда, на висящую плетью руку Степана, а затем с леденящей душу улыбкой бахнул по столу тяжелой печатью.
— Какая потрясающая, монолитная преемственность поколений, — ласково сказал полковник. — Один глухой энурезник со сломанной ногой, второй — кривой кондитерский крем с недержанием. Как раз для нашего спецподразделения. Одному дадим пулемет, второму — патроны. Все равно оба глухие, команд не услышите, а мокрые штаны в окопе — дело житейское. Годны! Оба гончих кобеля — годны!
Через пять минут санитарный инструктор аккуратно, но твердо подхватил переломанных, мокрых и вконец обалдевших Эдуарда и Степана под мышки и поволок по коридору. Их тотальный, тщательно продуманный обман с треском провалился. Ловким пинком их загрузили в тот самый ПАЗик, пообещав «довезти до больнички», но автобус, заблокировав двери, взял уверенный курс на гарнизонный распределитель.