elenamihalkova

И погрёб к берегу.

Позже мы, конечно, решили, что у страха глаза велики, а заставить раскачиваться резиновую лодчонку –  посильная задача даже для судака. Знакомый рыбак сказал, что могла и выдра хулиганить. Видели мы, конечно, не её, а какую-то рыбину – мало ли крупных рыб на Оке – а выдра подплыла незаметно.

На том и сошлись. Я с тех пор предпочитаю купаться в озере, а Василий время от времени рыбачит на реке, правда, только с берега.

В лесу на прошлой неделе заблудились приезжие. Бродили шесть часов, вышли возле Гороховца. "Будут знать, – злорадно сказала тётя Шура. – В парках у себя гуляйте, а грибы оставьте местным. Понаехали тут". На моё возражение, что грибов хватит на всех, тётя Шура сказала, что, во-первых, грибов в этом году мало, во-вторых, дело не в этом, а в том, что порядок должен быть.

Чужих грибников тётя Шура на дух не переносит. При этом на рыбалку её чувство справедливости не распространяется. Подозреваю, это как-то связано с её убеждением, что городские плохо плавают. "Река сама разберётся", – туманно выражается тётя Шура. Во взгляде ее снова появляется нехорошая мечтательность.

Изба соседская окончательно осталась без хозяев. Заброшенный дом уходит в прошлое, как под воду. Даже куст перед ним превращается в коралл. В приоткрытую дверь ещё недавно шныряли котята, точно рыбки, когда внутри окотилась приблудная кошка. Потом кошка удрала, а бывший пастух Николай с лицом святого, а на самом деле бездельник и пропойца, забрал себе обоих кошкиных детей. Тётя Шура говорит: "Он чёрного оставляет на хозяйстве, а рыжего берёт с собой на рыбалку".

Утром дошла до берега. Река тихая, как облака. Ни звука, ни всплеска. Николай рыбачит где-то в зарослях у протоки. У воды бродит рыжий котик, крепкий и чистенький. Бежит, трётся об ноги, мурлычет. "Привет, – говорю, – дружочек. Как тебя зовут?"

Над водой неожиданно далеко разносится сиплый голос невидимого Николая. "Рыжим его зовут". "А чёрного?" – спрашиваю я в пространство, догадываясь, что чёрного котёнка зовут Чёрным или, если у бывшего пастуха вдруг разбушевалось воображение, Чернышом.

"А чёрного – Тузик", – строго отвечает Николай.

Вчера папа съездил в город. Он привёз макароны, колбасу, четыре штуки дынь "торпеда" и новую резиновую лодку.

Завтра отплываем в Новую Зеландию. Не поминайте лихом, товарищи.

В тесте двести вопросов. Берут того, кто везде выбрал последний вариант.

Я просто не знаю, чем ещё можно объяснить работу осветителей на этих телестудиях. В подсобке Пятерочки освещение лучше.

Бедные гости! Женщины старше тридцати выглядят старухами. Если моложе – видно, что судьба героини складывается неблагополучно. Складки подчеркнуты, морщины подсвечены. Скатался грим в уголке глаза? Смотрите все: там катышки. Если, не дай бог, нависающее веко, – всё! Ты не человек, ты вий.

Мужчинам, с одной стороны, легче. У них маскировочная борода и бакенбарды. Сидят, смотрят в камеру – чисто тритоны из ряски. Но если мужчина побрился перед записью или отрастил бородку скромную, а не просто утеплился  перед холодами по всей ширине лица, то на интервью он будет как покойник в посмертном гриме.

Брыли. Индюшачьи зобы. Желтизна. Отёчность. Лопнувшие сосуды. Пигментация. Всех хороших живых людей, умных и не очень, веселых и глубокомысленных, самоуверенных и стесняющихся, осветитель приводит к одному знаменателю. Он снимает боди-хоррор.

«Вопрос: кем вы видите себя через двадцать лет в нашей компании? а) осветителем б) старшим осветителем в) генеральным директором г) через двадцать лет вы все сдохнете, а я останусь, молодой и красивый».

To try to drown poor pussy cat,

Who never did him any harm

And killed the mice in his father's barn.

Вольный подстрочный перевод:

Динь-донн-белл,

Котенок в колодце!

Кто его бросил туда?

Маленький Джонни Грин.

Кто вытащил его оттуда?

Маленький Томми Стаут.

Что за противный мальчишка!

Пытался утопить бедную маленькую киску,

Которая в жизни своей вреда никому не причинила

И только убивала мышей в сарае его папаши.

Стихи поразили меня. В них совместились колокол, звонивший по исстрадавшейся душе, и чудесное спасение.

На перевод ушёл целый вечер. Чеканные строки исходника на русском расползались в какую-то размазню. Особенно мне не нравился длинный протяжный коооо-лоооо-дец. Я никак не могла уместить в нужную форму первое хлёсткое четверостишие. По совести говоря, не влезал и «котёнок». Изворачиваясь в поэтических судорогах и плюнув на размер, я изобрела чудовищное «Киска плавает в колодце! Боже, как она спасётся?»

Попытка обратиться к папе закончилась провалом. Стоило с выражением прочитать первую строку, казавшуюся мне довольно удачной: «Сбросили котёнка в колодец», папа подхватил: «Что же это был за уродец?».

Это никуда не годилось. Во-первых, создавалось впечатление, что топили именно кота, за квазимодистость. Во-вторых, к моей строчке прилип мотив «Во поле береза стояла» и окончательно лишил сходства с первоисточником.

Так я поняла, что размер рулит и что работа переводчика – дело одинокое. Когда я уходила, папа всё еще смеялся. Это меня подстегнуло.

Главное моё переводческое решение заключалось в следующем: черт с ней, с точностью. Даёшь верную передачу духа! Главное – остаться в размере. При этом за имена я почему-то цеплялась отчаянно.

В результате моих погонь за духом и рифмой история про котенка претерпела некоторые изменения. Вот что получилось:

– Динь-динь-дон!

Кот упал в бидон!

Кто его топил?

Крошка Джонни Грин! 

Кто его достал?

Крошка Томми Стаут!

Что за гнусный был подлец –

Хотел, чтоб котику пришёл конец!

Хоть тот не делал никому вреда

И только гадил в доме иногда.

Родители шумно восхитились. Торжествуя, я отправилась к дедушке.

– В бидон? – переспросил тот.

Я объяснила, что это был молочный бидон, алюминиевый, на сорок литров. К сожалению, добавила я, судьба мучителя осталась неизвестна.

– Тили-тили, тили-тили, чуть кота не утопили, – задумчиво  сказал дедушка. – Спас беднягу, между прочим, Томми Стаут, простой рабочий. И отмудохал Грина, безмозглого кретина.

Дедушку отогнали, но было поздно. Мой словарь обогатился грандиозным словом «отмудохал».

Кроме того, меня настолько ошеломила лёгкость, с которой дед на моих глазах сложил рифмованную историю по мотивам, что собственные потуги стали казаться жалкими. Я осознала, что переводами заниматься мне не следует, и вернулась к мечтам о собственном зоопарке.

Так мир утратил великого переводчика.

Думаю, я больше приобрела, чем потеряла. А о мире и говорить нечего.

Такое непрошеное правдорубство – это, интересно, чисто наша черта или универсальный родительский язык по всему миру?

(В ТГ дружно написали в ответ, что нет, не локальное это, а универсальное, а если взглянуть, например, на азиатские традиции, так у них ещё и похлеще будет).

Так вот, я единственный раз в жизни видела, как отпор выросшего ребенка подействовал. Это было довольно любопытно исполнено.

Женщина предупредила родителей, что она для сессий с психотерапевтом ввела новую практику и теперь будет надиктовывать на диктофон какие-то повседневные мелочи и диалоги, чтобы не забыть. И вот сразу по приезду происходит такой разговор:

Мать:

– Ох, дорогая, как ты поправилась! Тебе на диету пора. У тебя живот как у беременной. Да и с волосами что-то надо делать... У тебя череп просвечивает. Это после ковида, да?

– Ты думаешь, я толстая?

– А ты сама не видишь?

Дочь, доставая телефон и включая диктофон, флегматично:

– Четверг, пятое марта. Пять минут назад вошла в дом родителей. Мама сказала, что я толстая и у меня жидкие волосы.

Как писали в художественной литературе, это простое действие возымело невероятный эффект. Хватило трех раз, чтобы мама перестала отпускать такие комментарии.

Но это, конечно, должны быть родители соответствующие. Тут мать, похоже, устыдилась невидимой чужой фигуры, которой все это будет предъявлено. Такое не со всяким сработает.