Лазоревая кровь⁠⁠

Глава 1. Барыш

Августовская степь звенела от зноя. Воздух дрожал над балкой, превращая горизонт в мутную воду. Пахло полынью, выгоревшей пылью и дохлым сусликом. Митька шел вторые сутки.

Во рту было сухо, как в пересохшем колодце, а в кармане чекменя болталось три медяка и дыра. Батя за такую выручку шкуру спустит.

Митька был зол. На жару, на стертые в кровь пятки, на свою никчемную жизнь. И на стариков с их дурацкими сказками. — Ла-зо-ри-ки, — прошипел он, пнув куст ковыля. — Души казаков, брешут старики. Бабьи сказки.

Впереди, на самом гребне, где марево дрожало как расплавленное стекло, что-то блеснуло. Не кость. Кость белеет, а это горело густым, кровавым огнем.

Лазоревый цветок. Дикий степной тюльпан.

Митька замер. В станице заезжие барышни из Ростова давали за такой бутон полтину. А то и рубль серебром. Полтина — это пуд муки. Или новые сапоги.

— Деньги, — прошептал Митька, и глаза его сузились, стали похожи на волчьи.

Он огляделся. Степь была пуста. Только орел кружил высоко в небе, похожий на дохлую муху.

Митька шагнул вперед. Он наклонился, ухватил стебель. Растение оказалось ледяным. Словно он схватил не цветок, а голый провод.

— Пусти, — выдохнул он, пытаясь вырвать руку.

Корни держали намертво, впиваясь в живое мясо ладони.

И тут из-за гребня балки потянуло ветром. Но это был не ветер.

Пахнуло сырым погребом, сгоревшим порохом и сладковатым смрадом гниющего мяса.

Митька поднял голову.

На фоне слепящего солнца стоял всадник. Он был соткан из дорожной пыли и праха. Его чекмень истлел, а лицо... лица почти не было. Кожа туго обтягивала кости, а глаза были закрыты.

Он сидел в седле прямо, но не двигался. Он просто был.

Всадник медленно поднял руку. Пальцы, похожие на сухие корни, указывали прямо на цветок в руке Митьки.

— Ты пришел на мою землю, — прошелестел голос прямо внутри головы Митьки. — Ты сорвал мой венок. Ты хотел продать мою память за медяки. — Дядь, не губи! — взвизгнул Митька, падая на колени. — Не знал я! Христом богом!

Всадник не спешился. Он сидел на своем мертвом коне так же, как сидел веками в своей могиле. Он просто смотрел закрытыми глазами.

— Раз ты торгуешь мертвыми... — прошелестел голос, — ...носи их с собой.

Митька попытался разжать пальцы, чтобы бросить цветок. Но сухожилия свело судорогой. Рука окостенела.

Всадник развернул коня. Постоял секунду, а затем медленно начал осыпаться.

Он не ускакал. Он распался горсткой серой пыли, которую тут же подхватил и унес ветер.

Митька остался один. Он посмотрел на свою руку. Пальцы были скрючены, намертво вцепившись в красный бутон. И цветок начал расти.

Глава 2. Корни

Митька не помнил, как упал на колени. Он хотел бежать — степь была пуста, до станицы рукой подать, — но ноги отказались держать.

Он посмотрел вниз и закричал.

Его сапоги исчезали. Пальцы ног, разрывая сыромятную кожу, превратились в узловатые, древесные корни. Они с тошнотворным хрустом прорастали сквозь ичиги, впиваясь в сухую, каменистую глину. Он больше не был человеком. Он стал саженцем.

— Ты хотел рубли? — прошелестел голос.

Он не принадлежал всаднику. Он шел изнутри головы Митьки.

Митька попытался разжать пальцы левой руки, чтобы отшвырнуть проклятый цветок. Но сухожилия превратились в жесткую кору. Он поднес руку к лицу. Кожа на ладони серела, трескалась, и сквозь щели сочилась не кровь, а густая, пахнущая полынью смола.

Лазоревый цветок в его кулаке стремительно рос. Бутон наливался тяжелым багровым светом, пульсируя в такт его собственному, замерзающему сердцу. Лепестки стали размером с тарелку, закрывая полнеба.

Солнце коснулось горизонта. И степь сошла с ума.

Ветер, пахнущий пылью, внезапно ударил в нос запахом паленого мяса и селитры. В шелесте ковыля Митька услышал влажный, чавкающий звук — так входит в грудь казачья шашка. Справа, из марева, донесся глухой звон стремян и предсмертный хрип.

Балка исчезла. Вокруг него больше не было полыни. Вокруг были изломанные пики, пустые седла и тела. Митька стоял посреди побоища, которого не помнила эта земля, но которое помнила кровь Атамана.— Смотри, — прошелестел голос в ушах. — Нравится товар?

Митька поднял голову. Всадник стоял в трех шагах. Он больше не был пылью. Он был тем, чем умер — изуродованным мертвецом. В его черепе зияла черная дыра. Чекмень на груди был распорот, и Митька видел пожелтевшую кость ребра.

Но глаза Атамана были закрыты. Он не смотрел на Митьку. Он просто стоял, и от него несло ледяным холодом могилы.

— Я не хотел... — просипел Митька. — Дядь, Христом богом... Отпусти...

Атаман медленно поднял руку. Пальцы, лишенные кожи, щелкнули. И Эхо ударило.

Митьку швырнуло на землю. Его сознание раскололось. Он больше не был Митрием, сыном Ивана. Он был всеми ими.

Он чувствовал, как в его горло заталкивают ком сухой, горькой земли. Он чувствовал, как трещат ребра под копытами. Он чувствовал запах собственного перегнившего мяса.

Воспоминания Атамана вливались в него, как кипяток: ...Сабельный удар, от которого лопается позвоночник......Жажда, от которой трескаются губы в походе на Хиву... ...Тяжесть земли, падающей на доски гроба...

— Продал? — спросил Атаман. Его голос был везде. — Теперь ты — моя память.

Митька попытался вдохнуть, но в легких была только пыль. Он видел лица мертвецов вокруг. Они открывали рты, но не издавали ни звука. Они просто смотрели на него, и в их пустых глазницах отражался он сам — скрючившийся, вросший в землю.

— Я... я не... — пытался сказать Митька, но вместо слов из горла вырвался только треск ломающейся древесины.

Корни, державшие его, дернулись. Они сжимались, как удавка, подтягивая его тело всё глубже к ядру земли.

Кровавый цветок над ним распустился окончательно. Он был огромен. Он светился в сумерках, как уголь.

Митька понял, что сейчас умрет. Не от страха — от невыносимой тяжести. Память мертвеца была слишком тяжелой для живой души. Она давила, сплющивала, выдавливая из него человечность.

— Смотри на меня, — приказал Атаман.

Митька поднял голову. Лицо мертвеца было прямо перед ним. Дыра в виске. Запах тлена. Закрытые, ввалившиеся глаза.

— Носи, — прошелестел голос.

Последнее, что почувствовал Митька, прежде чем мир взорвался темнотой — это как его собственный правый глаз лопается, превращаясь в стекло, а позвоночник с сухим щелчком становится полым внутри.

Глава 3. Лазорик

Солнце над станицей стояло уже третий день. Духота такая, что от жары трескались глиняные горшки.

Митьки не было вторые сутки. Батя, Иван, молчал до обеда. А потом снял со стены ружье. — Сбег, — сказал он. — К Маруське утек, щенок.

Но когда он вышел за ворота, к нему присоединились дед Евлампий и Прокоп. — Не сбег он, Иван, — просипел Евлампий, глядя на следы. — След-то... не человечий. Ровно черти уволокли.

Они нашли его у старой балки. На краю обрыва росло дерево. Короткий, узловатый ствол цвета пепла, а на самой вершине — огромный, пульсирующий кровавым светом Лазоревый цветок.

— Митька... — выдохнул Иван, роняя ружье. — Сынок...

Цветок наверху дрогнул. Лепестки медленно, мучительно раскрылись. В самом центре кровавого бутона, среди влажных тычинок, открылся человеческий глаз. Он смотрел на отца. В нем плескался такой ужас и тоска, что Иван отшатнулся.

— Не трожь... — раздался хрип. Он шел не от Митьки, он шел из цветка. — Батя... там... корни...

Из-за ствола вывалилось тело. Это был Митька. Но он был пустым. Его волосы стали белыми, как перья, а кожа — серой и сухой, как древесная кора. Он упал на четвереньки и, подвывая, начал отгребать землю руками, словно сам был корнем, который нужно выполоть.