Голова. Глава 22⁠⁠

22

Мы с Ханной вышли во двор. Горное, чистое, без единого облака ночное небо, было щедро засыпано звёздами. Переливающийся холодным светом месяц завис прямо над нами, отражаясь в глубоченных водах искусственного моря, поблескивал в тёмных окнах верхних этажей, в стёклах машин, мерцал в пристально наблюдающих за мной глазах Ханны, почти не отличимых от глаз Лейлы – её сводной по отцу сестры. Но, как ни странно, поразительное сходство, как внешнее, так и духовно-внутреннее, сёстры наследовали от своей пра-пра-какой-то там бабки, чьи потомки по женской линии разошлись по непонятной причине, чтобы однажды переплестись благодаря моему прадеду. А уже по наводке покинувшего этот мир Рагимыча, моего учителя географии и, как оказалось – далёкого-предалёкого родственника, стало ясно, что мать Лейлы-Лилит Хакимой и мать моей бабки, так же как и Ханны и бабки Луизки – сёстры в каком-то там колене. Неисповедимы пути-наследия Иродовы, истребителя младенцев чужих, но из века в век генно-духовного хранителя своего рода!

-Никогда не понимала: почему Зельда, так тебя ненавидя, настолько яростно тряслась над тобой? – задалась Ханна вопросом, давно набившем всем оскомину, пока мы направлялись к универсалу с «гостинцем» в нём от меня. – «Парадокс» - успокоила бы я себя неопределённостью, будь я не той, кто есть.

-Возможно, - согласился я, замедлив шаг.

-Я чую всеми фибрами своей души - любой другой, даже кто-то из нас, из членов Семьи, не пережил бы даже времени твоего младенчества, не то что дожить до твоих сегодня лет, - призналась самая младшая сестрёнка бабки. Мы подошли к машине, но она слегка придержала дверцу багажника, которую я намеревался открыть. – А знаешь, почему ты такой живучий?

-Везение!? – не задумываясь выдал я, так как искренне верил и в это, и на это также надеялся.

-Это слишком уж просто, - ухмыльнулась Ханна. – По моему мнению – ты проживаешь жизнь не человека, а… демона… Если «нечто» на нас «накатывает», то в тебе это живёт всегда, от самого твоего рождения… Но вот где? – задалась она вопросом метафизики и ткнула вначале мне в область сердца. – Здесь?.. Или здесь?.. – Следующий тычок пальцами в перстнях пришёлся аккурат в мой лоб.

-Должно быть, где-то что-то и есть, как и в вашей почти-сестре – Лейле-Лилит, - пожав плечами и мило улыбнувшись, то ли отшутился, то ли констатировал я. – Что ж, Голова просто изнывает от жажды встречи с вами, - сообщил я разоткровенничавшейся со мной спутнице и открыл багажник.

-Да?.. – искренне удивилась Ханна, с интересом уставившись на туго стянутый у просторной и потрёпанной горловины мешок. – И ты её прямо сейчас слышишь?

-Ещё как! – заверил я её, беря в руки своеобразный саван из грубой мешковины. – А ты разве нет?

Ханна прислушалась. Нет, не ушами, украшенными изящными, немалой цены, но неброскими серьгами, а тем органом, которым простой человек слушает в основном только себя самого.

-Шёпот какой-то, - призналась она. – Причём, не совсем уверена в том, что голос его – Пророка… - Её лицо напряглось, выразило недоумение и немного беспокойства. - Ладно, хватай его, - подогнала она меня, махнув рукой, - сейчас со всем разберёмся!

В то же самое время, когда мы спускались в подземный зал особняка, на встречу нам поднимались люди дядьки Славки, вытаскивающие оттуда тела авантюристов, поставивших на удачу навредить Семье, но, разумеется, проигравших. Обе же дочки бабки Луизки, встретившиеся далее нам на пути, невероятно шустрые и деятельные, домывали пол после истёкших кровью трупов.

Бабка Луизка указала мне на кофейный столик, изящно вырезанный из цельного пня многовекового дуба. Диван, кресла и несколько больших, с высокими и широкими спинками стульев расставили полукругом, подобно греческому амфитеатру, всецело обращёнными к столику и сцене рядом с ним.

Пока я поудобнее устраивал мешок с его содержимым на импровизированном алтаре орхестры и занозисто отвечал бабке Луизке на несущественные вопросы о дороге туда и обратно, и в каком состоянии (не спёр ли чего) оставил после себя её сокровищницу, её дочери успели вымыть руки и усесться на свои места, а дядька Сашка запереть дверь в подземелье, скрытое в скале.

В тот самый момент, когда я, развязав тугой узел грубой мешковины, готов был сбросить с Головы и того, на чём она возлежала эту её своеобразную плащаницу, все, в предвкушении знакомого, но всё же чуда, замерли. Каждая из женщин знала, что снова услышит Пророка – кто-то из них чётко и ясно, а некоторые, ввиду недостатка Силы и опыта, далёким эхом. Мужчины же, приобщённые к таинствам рода посредством целования губ Головы, но остающиеся из поколения в поколение глухими к его речам, вновь ощутят на себе дух победителей жизни и смерти.

Что ж, все в сборе - знакомый многим саван-мешок спал с головы Пророка. Произведённый мною фурор (да простят меня древнегреческие трагики и их маски-эмоции) превзошёл все мои ожидания! Нестройный хор напуганных, возмущённых и рычащих голосов зрителей пронёсся над хаотично задвигавшимися под ними театронами – сиденьями для зрелищ!

Подскочивший на своём месте дядька Сашка, и неудачно приземлившись на свою простреленную ногу, с грохотом и матом свалился на пол вместе со стулом. Неизвестно зачем выхваченный им в момент «взлёта» из-за пояса пистолет, и тут же выроненный из руки во время падения, отлетел в ту сторону, куда он готов был целиться – мне под ноги.

Дядька Славка, также, подобно отпущенной пружине, одним рывком оказался на ногах и судорожно отступил назад от фальшивой сцены, отбросив в сторону стул, мешавший его столь резвому манёвру. Отборный мат, вырвавшийся из него наружу экстренным экспромтом, громыхал неистовее молитвы-оберега, перекликаясь с девяностым Псалмом, правда, лишь образно. 

Все три дочери бабок Луизки и Ханны, вслед за своими импульсивными кузенами, наводя суету причитаниями и шумом тяжёлых добротных стульев из под своих пятых точек, ретировались подальше от временного алтаря родового терафима. Наиболее безопасное место они тут же нашли за спинами своих матерей, удобно расположившихся просторном диване.  

Отец, ещё больше потемнев своим, и без того порядочно смуглым лицом, тяжело дыша и испытывая на прочность закипающей в нём яростью и злостью свои набухшие и перекатывающиеся по скулам желваки, остался сидеть на месте. Его всего, видимый не всеми, но многими ощущаемый, окутывал тот самый сумрак, порождающий страх в нарвавшихся на него. С трудом подавляемый им в себе гнев был такой силы, что приспусти он его хотя бы на самую малую долю, то мгновенным порывом разорвал бы в щепки дубовое кресло под ним. Но самое тяжело ему давалось не смотреть мне в глаза – встреться он с ними, то уже никакой святой не удержит его греха детоубийства!

Восседающая полноправной госпожой на дубовом кресле-троне Идочка, позволила себе лишь прищурить глаза, однако вонзив свои, хищной гарпии когти в лайковую кожу подлокотников. Какие истины и откровения, вопросы разрешённые или до сих пор оставшиеся без ответов, пути верные или ведущие в пропасть, образы и видения – всё это, собираемое Семьёй из рода в род и хранимое в особой части коллективного бессознательного - обрушились на неё, не мог представить себе даже я. Моя тётка, скрывавшаяся на протяжении многих лет от своей истинной сущности (как ей казалось, а на самом деле, как был уверен я, – росла и формировалась), но всё же вынужденная буквально за последние сутки окончательно сдаться напору неизбежного, смогла, наконец-то, и в полной мере, ощутить на себе всю силу памяти предков. «Только честность с прошлым, расскажет правду о будущем», - так говорил мой дедушка - отец моей матери – репрессированный и сломленный раввин, сошедшийся после лагерей с казачкой-гречанкой, моей бабушкой, уже в колонии-поселении. И пусть данная истина произносилась в противоположном Идочке, её матери, её тёткам, братьям, отцу, всей Семье, лагере – в среде её невестки – для неё она, как и для других в Семье, была почитаема и нерушима. Потому как самообман – самый быстрый путь к падению, пробуждающий безмерную и слепую гордыню, спесь осла и хвастовство павлина. Да, Семья, по необходимости, уверенно и с достоинством лгала друзьям и врагам, в гешефтах и в суде, перед богом и дьяволом, но вот слукавить перед памятью предков, сознательно подгоняя под свои нужды и потребности их опыт – таких смельчаков среди нас надо было ещё поискать. Ибо наказание за осквернение знаний и жизни предков – кошмар, смерть и вечный ужас! Ну, или что-то на это похожее… А кто изволит сомневаться в неминуемой каре за преступную манипуляцию с запасами знаний поколений, то… - поверьте, примеры имеются и они вам не понравятся… Нить Ариадны – то самое, что связывало Тесея с мудростью и опытом поколений, помогшими ему пройти смертельный лабиринт. И отпусти он эту нить хотя бы на миг, отклонись от указываемого ею пути, то тут же был бы растерзан Минотавром. Безусловно, Тесей, как большинство из стада людского, мог и не выбирать для себя ни острова Крит, ни напичканного смертельными ловушками лабиринта, ни окончательной битвы с чудовищем на выходе из западни. Но молодой царевич выбрал путь героя, для достижения побед, вобрав в себя силу и поддержку предков, уверенно ухватившись за нить связи с ними.  

Дед, истуканом застывший на диване между сёстрами своей покойной жены - чью душу отвергла вечность, - в полном душевном раздрае, был не в состоянии что-то сказать, ни отвести глаз от Головы. Он её не слышал и уже никогда не услышит, но он её ощущал, он чувствовал её губы на своих губах, на всём своём теле. Укусы и покусывания этих зубов, выглядывающих из-за приоткрытых, подсохших губ. Шёпот и крики этой Головы. Глаза, в одно мгновение вспыхивающие пламенем Ада при жизни тела, поблескивали и сейчас… Он, с самого начала встречи с этой личностью, знал, что будет повязан с ней не только в этом мире…

Бабка Луизка, утешавшая до этого деда в том, что тому придётся повременить с ещё одной сиюминутной расправой над лишившими головы труп его жены, хотя ещё и продолжала сжимать его руку, но уже без какого либо терапевтического эффекта. С невероятной для женщины её возраста силой она сдавливала и отпускала, и снова сдавливала и снова отпускала широкую и крепкую ладонь своего оторопевшего зятя. И как бы она ни хотела, она не могла отвести своего взгляда от въедливо разглядывающей всех присутствующих Головы, вместе с которой из мешка был выпущен и необъяснимый, но всеми осязаемый ужас. Провидение, смотрящее за них в будущее и дающее уверенность в завтрашнем дне, должно быть, их оставило…

Разумеется, что Ханна, расположившаяся на диване по левую руку деда, могла бы первой и без подсказок объяснить сюжетный твист в разыгрываемой перед ними трагедии с полным фиаско обещанного катарсиса, но… Неожиданный подлог в понятной более-менее всем до этого момента фабуле происходящего, где почти каждый ощущал себя не зрителем, а главным героем, разрушив иллюзии, ввёл в некоторый ступор и нашего семейного гения. И, отдадим ей должное, в отличии от всех, переполняемых противоречивыми чувствами, она, помимо Головы, вглядывалась и в меня. Уверен, что уже совсем скоро она приступит к трезвому осмыслению происшедшего, что может за этим последовать и к поиску выходов из сложившейся ситуации…

Димка же, близкий друг не только отца, но и Семьи, сидевший рядом с моим прифигевшим родителем, по-военному, чётко и ясно, ставя всех и вся перед свершившимся фактом, категорично заявил:

-Ни хера себе! Вот это поворот! – А затем, впившись в меня пронизывающим взглядом, не уступающим самой Ханне в проницательности и сообразительности, с хитрющей усмешкой утвердительно спросил: - А ты, пацан, не то кино нам привёз, которое от тебя все здесь так ждали! И совсем не то, за которое только что здесь двоих «индейцев» замочили!

Семье, во всей славе «обретения истины», была явлена Голова бабки, ставшей, по крайней мере на время, Пророком, правда, от мира Зла. Они все ждали увидеть семейную святыню – голову Пророка, они все жаждали заполучить назад и голову бабки, и вот, вуаля, - два в одном! Для меня их экзистенциональный шок – превыше всяких бурных оваций! Их нервное дыхание – красноречивее хвалебных од! Жуткое смятение их душ – апофеоз моему духу!