Однажды я заболел простудой. И у меня заложило уши. Целую неделю я мучился, а потом, вспомнив, что с ушами шутки плохи, пошел в больницу. В кабинете ухо-горло-носа меня встретил здоровенный якут два метра в ширину, и два сорок в высоту. Выражением лица он сильно смахивал на индейского вождя. Медицинский халат был ему явно мал. - Дохтур, - говорю я ему, - милый, добрый дохтур! Мои уши... Уже целую неделю я не слышу ничего, кроме собственного пульса, перемежающегося громким пищанием, таким, будто забыл выключить телевизор ночью. Я даже чувствую, будто голова моя увеличилась на пару размеров. Верно, годы берут своё, и конец мой близок. Доставайте свои никелерованные крючья, я уже написал завещание, и готов к вытаскиванию гноя. Но вождь не предложил лечь на кушетку, и даже не сделал не единой попытки повернуть меня, чтобы осмотреть мои уши. Не проронив ни звука, и не меняя выражения лица, этот величайший, из всех виденных мною эскулапов, снял со своей могучей шеи клизму с трубкой. На конце трубки было утолщение, сделанное из медицинских бинтов. Резким движением он сунул мне в одну ноздрю эту трубку, а вторую зажал своей медвежьей лапищей. Выражение лица его впервые изменилось. Оно стало хитрым. Мне это не понравилось. Я уже собирался открыть рот, и спросить: "какого, простите, хуя?", но этот виртуоз системы здравоохранения зажал своей огромной ладонью мой рот, и резко нажал на клизму. В моих ушах раздался громкий щелчок, такой, какой, верно, бывает, когда лопаются барабанные перепонки. Но перепонки не лопнули. Наоборот, я стал слышать все. Мои уши полностью очистились. На следующее утро я почувствовал, что моя простуда тоже прошла. Это было самое впечатляющее и запоминающееся посещение поликлиники в моей жизни.
Однажды я заболел простудой. И у меня заложило уши. Целую неделю я мучился, а потом, вспомнив, что с ушами шутки плохи, пошел в больницу. В кабинете ухо-горло-носа меня встретил здоровенный якут два метра в ширину, и два сорок в высоту. Выражением лица он сильно смахивал на индейского вождя. Медицинский халат был ему явно мал.
- Дохтур, - говорю я ему, - милый, добрый дохтур! Мои уши... Уже целую неделю я не слышу ничего, кроме собственного пульса, перемежающегося громким пищанием, таким, будто забыл выключить телевизор ночью. Я даже чувствую, будто голова моя увеличилась на пару размеров. Верно, годы берут своё, и конец мой близок. Доставайте свои никелерованные крючья, я уже написал завещание, и готов к вытаскиванию гноя.
Но вождь не предложил лечь на кушетку, и даже не сделал не единой попытки повернуть меня, чтобы осмотреть мои уши. Не проронив ни звука, и не меняя выражения лица, этот величайший, из всех виденных мною эскулапов, снял со своей могучей шеи клизму с трубкой. На конце трубки было утолщение, сделанное из медицинских бинтов. Резким движением он сунул мне в одну ноздрю эту трубку, а вторую зажал своей медвежьей лапищей. Выражение лица его впервые изменилось. Оно стало хитрым. Мне это не понравилось. Я уже собирался открыть рот, и спросить: "какого, простите, хуя?", но этот виртуоз системы здравоохранения зажал своей огромной ладонью мой рот, и резко нажал на клизму.
В моих ушах раздался громкий щелчок, такой, какой, верно, бывает, когда лопаются барабанные перепонки. Но перепонки не лопнули. Наоборот, я стал слышать все. Мои уши полностью очистились. На следующее утро я почувствовал, что моя простуда тоже прошла.
Это было самое впечатляющее и запоминающееся посещение поликлиники в моей жизни.