Дети — это дети. Даже если...⁠⁠1

Как же я ржал. Я никогда в жизни так не ржал. Ничего, конечно, смешного.

Лежу я тут в луже крови на кухонном линолеуме. В башке дырень с пятирублёвую монету, края рваные. Глаза стеклянные. Кто посмотрит — ужаснётся.

Но прямо сейчас, пока работники скорой накрывают меня клеёнкой с ног до головы, я ржу.

Почему?! А вот знаете «старуху с косой»?

Ту самую, которая на картах Таро, про которую триллионы фильмов и книг. Которая приходит забирать душу под реквием Моцарта или тяжёлый дум-метал.

Это оказался... это...

Нет, все атрибуты имеются: коса есть, чёрная накидка волочится по плинтусу.
Но из-под капюшона смотрит маленький чёрный глаз-бусинка.
Это хомяк.
Джунгарский, мать его за ногу, хомяк.
Он сидит у меня на груди, тяжело дышит своими боками-помпонами, переминает крошечные розовые лапки и держит эту миниатюрную сельскохозяйственную косу двумя передними зубами.

Зубы блестят, а он с серьёзным видом тащит её — косу — ко мне, чтобы завершить ритуал отделения души от тела.

Лезвие цепляется за ножку стола.
Хомяк злится, фыркает, упирается всеми десятью сантиметрами своей неказистости, тянет изо всех сил. И падает на спину. Лапками кверху.
Лежит, дрыгает ими в воздухе и возмущённо пищит.
Тоненько так: «Пи-и-ип!»

Я собираюсь опять засмеяться, но становится холодно и страшно.
Прямо за хомяком появляется она, та самая, как в оригинале, только молодая, а не старая.
Но идёт не ко мне, а к хомяку.

Я реально стал за него переживать.
Шаг за шагом она подходит всё ближе к нему.
Я кричу, ну, или мне так кажется:
— Оставь хомяка, сволочь, меня забирай! Ты чего? Я тут? Вот он я, с башкой дырявой.

А молодая старуха с косой хватает хомяка, поднимает его, смотрит ему в глаза и говорит:
— Неправильно всё это! Отец, ты — Абсолют. Ты — Великий Жнец. Какой хомяк? Ты из ума выжил? Ты...

Хомяк не шелохнулся.
Только чуть повернул голову, и в этом движении читалось столько отцовской усталости, что дочка замолчала.
Она посмотрела на меня, на лужу крови, на клеёнку, которую натягивали медики.
Её грозный вид вдруг рассыпался, как плохо склеенная декорация.
Она моргнула, будто только сейчас поняла, где находится. И что тут вообще происходит.

А хомяк повернулся ко мне, и в голове прозвучал тихий, спокойный голос.
Не вслух. Прямо в сознании, как если бы мысль пришла сама собой:
— Ну вот видишь? Ей хочется быть страшной. Хочется, чтобы её боялись. В её возрасте все хотят силы. А я уже знаю, что сила не в этом. Сила в том, чтобы прийти туда, где и так страшно, и сделать хоть чуточку не так страшно. Пусть даже выглядя как пушистое недоразумение.

Моё тело унесли, а я даже не проводил его взглядом, я смотрел на то, как хомяк превращается в нечто, заполняя собой всю Вселенную. Чувствовал, как густеет воздух, пахнет озоном и раскалённым железом. Как писк хомяка превращается в звук сдвига тектонических плит. И вот ОНО — передо мной стоит та самая бездна, которой пугают самоубийц.

А я говорю ей: «Спасибо».