Агроном. Железо и Известь №61(правильное продолжение)⁠⁠

Тяжесть

Вечер навалился на деревню тяжелой, влажной плитой. Обычно в это время горница была центром вселенной: Андрей сидел за своим рабочим столом, склонившись над очередным чертежом, рассказывал о звездах, или спорил с Цветой о пропорциях песка и золы. Его голос, спокойный и уверенный, заполнял каждый угол, не оставляя места теням.

Теперь изба казалась огромной, гулкой и пустой, как заброшенный храм. Даже шаги Милады по чистому полу звучали одиноко.

Она методично обошла горницу, гася дорогие восковые свечи. Воск теперь был валютой, его нужно было экономить для следующего каравана. Свет сжался до пятнышка от маленькой масляной лампадки, мерцающей перед идолами в Красном углу. Среди старых, почерневших от времени чуров предков теперь стояла новая фигурка — грубо вырезанный Ванькой из можжевельника Грифон. Символ, который Андрей сделал своим.

Милада остановилась перед ним на мгновение, но молитва не шла на ум.

Она легла на широкую супружескую лавку, накрывшись овчиной, хранящей запах его тела — смесь дыма, железа и того особого аромата уверенности, который отличал его от других мужчин.

Сон не шел. Веки были тяжелыми, как свинец, но мозг продолжал работать в режиме тревоги.

Её рука сама собой скользнула под рубаху и легла на живот.

Она надавила на солнечное сплетение.

Там было пусто. В чреве не билась новая жизнь — «пустая» луна только прошла, она знала свой цикл. Но ощущение тяжести, камня, лежащего внутри, было нестерпимым.

Это была фантомная боль от ампутации. От него оторвали её половину.

Это была Пустота потери.

В памяти всплыло сегодняшнее утро на берегу. Его прощальный взгляд.

"Надежный тыл", — так он сказал, целуя её в лоб.

— Тыл... — прошептала она в подушку, пробуя слово на вкус. — Тыл — это не защита, Андрий. Тыл — это то место, куда бьют ножом в спину, если фронт падает. Тыл — это ждать казни.

В голове зазвучал его голос, рассказывающий ту странную, страшную историю из его прошлого. Про "друга Костю", про "Лену", про "пьяную повозку" и чувство вины, которое грызло его годами.

"Я сбежал," — говорил он.

"Ты не сбежал от меня, — подумала Милада, глядя в темноту. — Ты оставил меня здесь. Но ты оставил меня Главной. С ключами. С детьми. С ответственностью за сотню душ. И это... это тяжелее, чем просто быть брошенной. Потому что брошенная может выть и рвать волосы. А Главная должна стоять прямо".

Она зажмурилась. И тут же перед её внутренним взором развернулась карта.

Та самая, грубая карта на коже, которую чертил угольком грек Лука в бане, и которую она видела лишь мельком, когда приносила им квас. Но память на опасность у женщин острее ножа.

Она видела эту карту во всех деталях.

Длинная, извилистая, серая змея Реки, уходящая в бесконечность.

Огромное, желтое, мертвое пространство Степи, где нет лесов, чтобы спрятаться.

Черные кляксы вражеских стоянок. Гунны с раскосыми глазами, о которых шептались пленные. Роксоланы. Лесные разбойники Филина.

Всё это было океаном Смерти.

И посреди этого океана плыла крошечная, хрупкая точка. Их катамаран. Щепка, на которой сидел смысл её жизни.

Её физически затошнило от страха. Страх был липким, холодным, он скрутил желудок спазмом. Это было похоже на невидимую пуповину, которая тянулась от её сердца сквозь стены, лес и ночь, туда, вслед за уплывшей ладьей. Струна натянулась до предела, до звона.

Если она лопнет... если стрела найдет его горло, или волна перевернет борт... Милада знала: она почувствует этот разрыв даже здесь, за тысячу верст. Она просто умрет на месте, даже если будет в этот момент печь хлеб или ругать служанку.

"Только живи, — молилась она беззвучно, сжимая в кулаке край овчины. — Не надо золота. Плевать на железо. Возвращайся хоть нищим, хоть калекой, хоть на четвереньках приползи. Только живи. Не дай воде стать красной. Не дай им забрать тебя".

Ветер за окном ударил в ставни, заставляя избу вздрогнуть. В этом звуке ей послышался стон, но она запретила себе думать о дурном. Она должна быть камнем. Завтра вставать до рассвета. Тыл должен держаться.

Ставни

Ветер изменился. Если днём он был ласковым и попутным для ушедшей ладьи, то ночью он повернул с севера. Холодный, сырой, он набросился на Городище, проверяя каждый стык, каждую щель. Он выл в высокой кирпичной трубе, той самой гордости Андрея, как пойманный зверь, пытающийся вырваться на волю.

Милада села на постели. Сердце колотилось.

Ей показалось, что во дворе кто-то ходит. Тяжелые, хрустящие шаги по мокрой земле. Она прислушалась. Собаки молчали. Местный Полкан, пес храбрый, но ленивый, должно быть, зарылся в сено в новом теплом хлеву и спал без задних ног. Того "умного волка-телохранителя" по имени Барон, о котором мечтал Андрей, здесь ещё не было.

Милада накинула шаль и босиком, по теплому полу, подошла к окну.

Темнота. Густая, непроглядная.

В свете месяца лес за частоколом казался черной стеной. Деревья стояли неподвижно, но их тени шевелились, сплетаясь в жуткие узоры.

Ей вдруг стало не по себе. Пока Андрей был здесь, лес казался партнером. Андрей договорился с Лешим, Андрей посадил рощу, Андрей знал слова.

А теперь?

Казалось, что мирный договор держался только на личном авторитете одного человека. Теперь, когда его нет, древние, темные силы леса могли передумать. Вспомнить, что здесь живут чужаки, которые жгут их детей в печах и режут землю плугами.

Холод от окна проник под кожу. Милада поежилась. Она чувствовала себя песчинкой в огромном, враждебном механизме ночи.

Она решительно потянула на себя ручки ставен.

Тяжелые доски, сколоченные из дуба и обитые железом (на безопасности Андрей настаивал, вбив в головы: "Дом — крепость"), подались с трудом.

Скрип петель.

Милада поймала створки, закрывая ими черный прямоугольник леса. Мир снаружи перестал существовать. Остался только стук дождя.

Она накинула засов. Тот самый, первый "хитрый засов с секретом", который Андрей сделал для неё еще когда был бесправным примаком. Железный язычок с лязгом вошел в паз.

Щелк.

Звук был окончательным.

Свет из избы перестал падать на мокрый двор. Дом закрыл свои глаза.

Милада повернулась к комнате, погруженной в мягкий полумрак лампадки. На лавках спали дети. Ждан разметался во сне, сжимая кулаки. Василиса свернулась калачиком. Цвета так и не пришла, заночевав в цеху — она берегла печь, как свое дитя.

Всё было тихо. Но эта тишина была уже другой. Это была тишина гарнизона в осажденной крепости.

Милада прошла к центру комнаты.

— Всё, — сказала она вслух, и её голос прозвучал на удивление твердо, без дрожи. — Детство кончилось.

Она посмотрела на входную дверь, проверила засов и там.

— Андрей строил. А мы будем держать. Никто не войдет без спросу. Ни человек, ни дух. Теперь мы — оборона. Сами.

Она подошла к лампадке перед Грифонами. Маленький огонек плясал на сквозняке.

Милада накрыла его ладонью и дунула.

Темнота мгновенно поглотила избу. Но внутри печи продолжало биться красное, горячее сердце, согревающее камни. Тепло никуда не ушло.

Невидимый взгляд истории, наблюдавший за этой женщиной, медленно поднялся вверх. Сквозь доски потолка, сквозь чердак с душистыми травами, через трубу, выбрасывающую в небо белый столб чистого дыма.

Камера поднялась выше, над крышами Городища, над зубцами частокола, над верхушками елей. Туда, где среди облаков светили холодные, равнодушные звезды.

Там, внизу, маленькая искорка цивилизации замерла в ожидании бури. Ветер подхватил дым и понес его на юг, вдоль черной ленты реки, туда, где за горизонтом уже вставали стены больших городов и начиналась Большая Игра Второго Тома.

На Городище опустилась ночь. Ночь Долгого Ожидания.

(ИНТЕРЛЮДИЯ: ТЕНЬ ХОЗЯИНА) Возвращение Вепря

Дорога через весеннюю распутицу — не путь, а испытание на прочность хребта. Снег давно сошел, обнажив черную, жирную грязь, в которой кони тонули по бабки, а иногда и по брюхо.

Но отряд шел, не сбавляя хода. Точнее, не отряд — ватага.

Это была не армия императора, выстроенная в каре. Это был кулак лесного князя, тяжелый, грязный, звенящий железом и воняющий потом.

Лес вздрагивал от тяжелого топота четырех десятков коней. Птицы, только вернувшиеся с юга, в ужасе взмывали в небо. Кабаны сходили с троп, прячась в буреломе.

Шел Хозяин.

Боривой ехал во главе клина. Его боевой конь, буланый жеребец по кличке Лютый, шел широко, разбрасывая комья глины. Сам князь казался высеченным из того же дуба, что и идолы в его крепости. Рыжая борода, заплетенная в две толстые косы на скандинавский манер (мода пришла с варяжскими наемниками), развевалась на ветру. Лицо его, исполосованное мелкими шрамами и задубевшее от ветров, не выражало ничего, кроме угрюмой решимости.

Война кончилась ничем.

Две недели назад они встретились на спорном лугу с дружиной Ратибора, кривичского князька. Поорали, посверкали мечами, сшиблись пару раз, потеряли десяток парней и пяток коней, но луг так и остался ничейным — заболоченным и истоптанным. Оба вождя поняли, что добивать остатки людей ради клочка травы глупо, и разошлись, пообещав друг другу «кровавую баню» следующей зимой.

— Пусто, воевода... — проворчал Добрыня, его старый советник и казначей, ехавший стремя в стремя.

Он потряс кожаным мешочком на поясе. Звук был глухим, не звонким. Там не было серебра.

— Парням долю обещал. Кузнец за починку кольчуг шкуру сдерет. А дома — шаром покати, все припасы в поход забрали.

Добрыня пожевал губами, глядя на спину князя.

— Бузить начнут, Боривой. Воин без добычи — что пес без кости, злой и кусачий.

Боривой не ответил сразу. Он достал из седельной сумки кусок вяленого мяса, откусил, с трудом прожевывая жесткую, пересоленную подошву. Затем сплюнул.

— Мяса нет, говоришь? — прогудел он басом, от которого лошадь под ним прянула ушами.

Он обвел взглядом поредевший лес. Вдали, над верхушками елей, поднимались тонкие струйки дыма. Деревни. Его "уделы". Те, кого он защищал своим мечом от таких же волков, как Ратибор, но брал за это плату, которую сам назначал.

— Мясо там, — он махнул рукой в сторону дымов. — Спят в тепле. Кашу варят. Жен тискают. Мы за них кровь лили? Лили. Коней гробили? Гробили. Значит, должок за ними.

В его голосе не было злобы. Это была философия хищника: волк должен есть, а овца — обрастать шерстью. Если овцу не стричь, шерсть сваляется. Если овцу не доить, молоко пропадет.

— Полюдье, — сказал Боривой, и это слово прозвучало как приговор. — Пройдемся по смердам. Вытрясем из них зимний жир. Все заберем, что "лишнее". А что лишнее — мне решать.

Дружинники, услышав слово «полюдье», оживились. В глазах загорелся огонек. Грабь своих, чтобы чужие боялись. Смерды будут плакать, прятать добро в подполы, но железо открывает любые двери.

Боривой натянул поводья, сворачивая с тракта на узкую тропу, ведущую к «Орлиному Утесу» и «Бобровой Пади» — двум деревням, которые всегда платили исправно, хоть и любили поторговаться.

— Начнем с береговых. Там народ богатый, рыба есть, лен.

Он еще не знал, что едет на пепелище. Он ехал как Хозяин, возвращающийся в свой хлев, не подозревая, что волки Рагнара уже похозяйничали в его отсутствие. И это незнание делало его ярость, которая вот-вот должна была вспыхнуть, еще страшнее.

Пепел мертвых

Тропа вилась вдоль реки, там, где туман стоял плотным молоком до самого обеда. Обычно здесь, на подходе к землям «Орлиного Утеса» и «Бобровой Пади», уже слышался лай собак, мычание коров, стук топоров.

Но сегодня лес молчал.

Дружина выехала на пригорок.

Боривой ожидал увидеть живые, дышащие селения. Он уже предвкушал, как будет ломать волю упрямого старосты Драгана, требуя двойную меру льна и рыбы. Он прикидывал, сколько баб можно забрать в услужение в обмен на прощение долгов.

Вместо деревень он увидел пустоту.

Там, где должен был стоять «Орлиный Утес», на высоком берегу торчали черные зубы печных труб. Они тянулись к небу как закопченные пальцы мертвецов. Вокруг — угольно-черные проплешины на земле, уже начинающие зеленеть молодой крапивой, жадной до удобренного золой грунта.

Внизу, в пойме «Пади», ситуация была не лучше. Вместо домов — бесформенные кучи сгоревших бревен, размытые дождями. Остатки частокола валялись в заросшем ряской рву.

Ни дымка. Ни голоса. Ни единой живой души.

Боривой резко натянул поводья. Лютый всхрапнул, пятясь.

Князь замер, не веря своим глазам. Его "амбар" сгорел. Его "казна" была разграблена.

— Кто?.. — вырвалось у него тихо, но дружина услышала этот рык, похожий на скрежет жерновов. — Кто посмел?! Кто сжег мое стадо без моего ведома?!

Добрыня подъехал ближе, его лицо вытянулось.

— Княже... Да тут давно. Месяц, а то и больше. Снег еще лежал, когда горело. Вишь, как дерево побелело от дождей?

Боривой смотрел на руины.

— Следопыты! — рявкнул он. — Искать! Кто был? Куда ушли?

Двое легких всадников спешились и побежали к пепелищам. Они ворошили угли, смотрели следы, принюхивались к земле. Вернулись они через полчаса, хмурые и злые.

— Разбойники, князь, — доложил старший следопыт. — Следы старые, но понятные. Лагерь ставили прямо на пепле. Много их было. Не просто набег — зимовали тут. Рабов держали — ямы остались с цепями.

— Куда делись?

— Ушли. Часть, видать, перебили друг друга — костей много в лесу нашли, волками обглоданных. А часть...

Следопыт замялся, показывая рукой на север.

— След ведет к лесу. Большой след. Как будто целая орда прошла.

Боривой сжал кулак. Кожаная перчатка заскрипела. Он ударил кулаком по луке седла так, что дерево треснуло.

— Твари... Мои люди. Мое зерно.

Его душила не жалость к убитым смердам. Его душила жадность. Два богатых села. Двести душ податного населения. Лучшие рыбаки, лучшие ткачихи. Все исчезло. Словно кто-то залез в его карман и выгреб всё серебро, оставив дыру.

— Значит, дань с остальных придется брать больше, — сказал он глухо. Его голос стал тяжелым, как могильная плита. — Раз эти не заплатят — заплатят другие. За себя и за того парня. Втройне.

Он повернул коня, отворачиваясь от проклятого места.

— Найду, кто сделал — на кол посажу. Живьем шкуру спущу и солью посыплю. А сейчас... Двигаем дальше. К Гончарам. Если и там пусто — я сожгу этот лес от злости.

Отряд развернулся и двинулся прочь. За их спинами остались руины, в которых ветер свистел в пустых трубах, оплакивая тех, кто не дождался своего «защитника».

Плач "Красной Глины"

"Красная Глина" встретила дружину Боривоя не деловитым гулом, а какой-то похмельной, безнадежной тишиной. Ямы для обжига чадили черным дымом — верный знак, что глина сырая, а мастер ленивый. На сушильных полках стояло всего с десяток горшков, и те выглядели как недопеченные лепешки: бока просели, горлышки кривые.

Само время здесь словно свернулось и скисло.

Потап, староста гончаров, раньше встречал Князя степенно, вытирая руки о фартук, но не кланяясь ниже пояса. Он знал, что нужен.

Сегодня он бежал к воротам, спотыкаясь и роняя в грязь шапку. Вид у него был жалкий: борода всклокочена, глаза красные. Он рухнул на колени прямо в лужу перед конем Боривоя, хватаясь грязными руками за стремя.

— Защитник! Батюшка! Свет наш ясный! Беда! Ой, беда черная!

Боривой брезгливо дернул ногой, стряхивая руку старика.

— Чего воешь, как побитый пес? — спросил он лениво. — Встань. Где дань, старик? Я вижу пустые полки. Где мои горшки? Где доля серебра? Я знаю, вы с Афанасием торговали.

— Нету... — завыл Потап, размазывая сопли по лицу. — Ничего нету, княже! Руки у нас опустились! Жизнь кончилась!

— Пропили? — Боривой нахмурился, и его рука потянулась к плети.

— Ограбили! — вскрикнул старик. — Увели самое дорогое! Сердце вынули! Дочь мою, Цветушку, свет очей моих! Единственную мою надежду и опору!

Он поднял на Князя глаза, полные искреннего страдания и еще более искренней лжи. Ему нужно было оправдать свой провал. Нужно было найти кого-то, кто виноват больше него.

— Кто увел? — Боривой перестал жевать губу. Кража девки — дело житейское, но если из-за девки встало производство... это уже убыток казне.

— Колдун! — выплюнул Потап. — Пришел с того берега, с востока! Страшный, глаза как лед, речи как мед! Заморочил девку! Опоил зельем приворотным! Я, отец родной, её собой закрывал, а он... он чары навел! Увел её в лес, в свою нору! А без неё... она ж секрет знала! Глину чуяла! Без неё у нас горшки сами лопаются, печи не греют!

Потап вошел в раж. Он верил в свою ложь. Ему было легче думать, что дочь украли, чем признать, что она сама сбежала от его тупости и жадности.

— А станок? — вспомнил вдруг Потап, и его голос задрожал от гнева. — Была у нас машина... мудреная... предками даденная. Он её разбил! В щепки изрубил своим топором, ирод! Секреты наши увез, чтобы мы, сироты, с голоду померли!

(Тут старик врал уже зеркально — ведь именно он сам разбил станок в припадке ретроградства. Но память — вещь гибкая).

— Колдун... — протянул Боривой, поглаживая бороду. — Тот, что в Городище за рекой сидит? Слухи ходят. Дым белый... Девки краденые...

Картинка складывалась. Какой-то выскочка переманивает его людей. Крадет его доходы. Ломает (как говорят) инструменты.

— Станок разбил — это плохо. Секреты крадет — это война.

Он наклонился к Потапу.

— Верни дочь! — взмолился старик. — И накажи вора!

Боривой выпрямился в седле.

— Я разберусь. С колдуном. А с тебя, старый плут...

Он ударил плетью по плечу гончара.

— Долг за тобой остается. В этом году прощу половину, раз беда. Но в следующем отдашь вдвойне. И дочь, если верну, тоже должна будет отработать. Своим горбом. Понял?

— Понял, отец! Век молиться буду!

Боривой тронул коня.

— Вдвойне... — пробормотал он, уезжая. — А с колдуна я возьму втройне. За дерзость.

Гнев Хозяина, подогретый ложью, обретал цель. И целью стал Андрей.

Запах рыбы

В деревню рыбаков не вела широкая дорога — к ней вела размокшая, хлипкая гать, которую топи коня принимали неохотно. «Щучья Заводь» пахла резко: прогорклым жиром, чешуей, мокрыми сетями и, что самое удивительное, деньгами.

Рыбаки зимой не спали. Подледный лов шел бойко, а слухи о торговле Афанасия дошли и сюда, превратив эту дыру в неплохой перевалочный пункт для мелкой контрабанды.

Дружина Боривоя, потная, злая после встречи с нытиками-гончарами, ввалилась в деревню шумно, распугивая гусей и чаек. Сам князь ехал, морща нос от вони. Ему нравилась сытость, но не нравилась рыба.

— Старосту! — рыкнул его сотник.

Сом вышел. Медленно, переваливаясь, как настоящий речной монстр, выбравшийся на сушу. Борода его, в которой запутались рыбьи кости, топорщилась, руки были покрыты слизью. В его взгляде не было страха Потапа. Только угрюмое достоинство человека, у которого в омуте водятся черти пострашнее князя.

Сом махнул рукой. Парни-рыбаки выкатили бочки. Пять штук. Соленая стерлядь — царское угощение. Сверху кинули связку отличных бобровых шкур, черных, как смоль.

— Вот дань, Боривой, — прохрипел Сом. — Как условлено. За защиту... которой не было, когда наши лодки льдом давило. Но слово есть слово.

Боривой спешился. Пнул бочку. Стерлядь — хорошо. Но ему было мало.

— Это всё? — он перебрал пальцами густой, шелковистый мех бобра. — Мало. Слух прошел, вы с варягами торгуете. С северянами. Слышал, они вам железо возят, да серебром платят. Где серебро, рыбак? Или ты решил, что мои мечи его не любят?

Сом не отвел глаза.

— Серебро на снасти ушло. Сети новые купить, веревки. Река — хозяйка жадная. Нет у нас лишнего звона.

Врет. Боривой знал, что врет. Но обыскивать эти хибары, пропитанные вонью — дело грязное.

Он отвернулся от старосты и стал оглядываться. Его взгляд блуждал по берегу, по сушащимся неводам, по кучам просмоленных лодок... И вдруг остановился.

У самой воды, на деревянных мостках, стояла девушка.

Она чинила сеть. Большая деревянная игла мелькала в её руках, как серебряная рыбка. Она была босая, по щиколотку в холодной весенней воде, но ей было всё равно. Подол рубахи, подтыканный за пояс, открывал сильные, стройные ноги. Рукава закатаны.

Солнце, пробивающееся сквозь утренний туман, запуталось в её русых волосах, превращая их в корону из речного песка и золота.

Ярина.

Та самая, что подала Андрею знак.

За год она изменилась. Из гибкой ивы превратилась в молодую русалку, полную скрытой, опасной силы. В ней не было той тяжелой земной стати, как у Милады, или рабочей ярости, как у Цветы. В ней была текучесть и холодная, спокойная красота омута.

У Боривоя, который два месяца в походе видел только грубые, обветренные рожи маркитанток и потных баб в разоренных селах, перехватило дыхание. Живот скрутило.

Это была не просто баба. Это была добыча, достойная Князя.

Он тронул коня и подъехал ближе, загнав жеребца прямо в воду, поднимая брызги.

Тень всадника накрыла девушку. Ярина не вздрогнула. Она лишь медленно подняла голову, отрываясь от работы. Игла замерла.

Боривой навис над ней.

— Добрая рыбка... — протянул он, облизывая пересохшие губы. Его голос стал липким, вкрадчивым. — Чешуя серебром горит. Как звать такую красу?

Он наклонился с седла, пытаясь заглянуть ей в вырез рубахи.

Ярина посмотрела на него. Её глаза были удивительными — зелеными, прозрачными, как вода на перекате, и такими же холодными. В них не было рабского испуга, привычного Боривою. В них было равнодушие. Словно он был корягой, которую принесло течением.

— Яриной зовут, — сказала она. Голос был ровным, звонким.

— Ярина... Яростная, значит? — ухмыльнулся князь. — Хорошее имя. В шатре зимой согреет. Пойдешь со мной, рыбка? В тереме жить будешь, мед пить, а не в тине копаться.

Девушка взяла иглу поудобнее. Острый кончик смотрел вверх.

— Не для тебя расту, князь, — сказала она спокойно. — И не в тине. В воде. А вода в неволе тухнет.

Эта дерзость хлестнула Боривоя по лицу, как мокрая сеть. Ему отказывали? Ему, Хозяину Леса, отказала рыбачка?

Ярость, вспыхнувшая в его груди, смешалась с желанием. Теперь он хотел её не просто взять. Он хотел её сломать.

Отказ рыбака

Изба старосты Сома была тесной для сорока воинов, поэтому пир устроили под навесом для вяления рыбы, убрав часть сетей. Запах был соответствующий — смесь перегара, ухи и старой тины. Но дружина ела жадно: стерлядь, запеченная в углях, и крепкая брага из меда и хмеля развязывали языки и пояса.

Боривой сидел во главе стола. Хмель ударил ему в голову быстро, но не веселил, а делал злым. Перед глазами стояла Ярина — её мокрая рубаха, тонкие ноги, холодный взгляд. Она не прислуживала за столом. Сом спрятал дочь, отправив её на дальний хутор. Это злило князя еще больше.

Он с хрустом отломил ребро у жареного поросенка (рыбаки расщедрились ради такого случая и забили скотину). Обсосал кость, глядя на старосту, который сидел напротив, хмурый и молчаливый, как камень на дне.

— Слушай, Сом, — начал Боривой, и его голос, обманчиво ленивый, заставил гомон за столом стихнуть. — Хорошая у тебя рыба. Жирная. Но дани маловато. Серебро-то припрятал?

Сом не ответил. Он медленно жевал хлеб, глядя в стол.

— Ну да ладно, — князь рыгнул, вытирая жир с бороды. — Я сегодня добрый. Прощу недоимку. Забуду про шкуры, которые ты, крыса, варягам сдал. Но у меня есть цена.

Он наклонился через стол, опрокинув кружку.

— Отдай девку.

В воздухе повисло напряжение. Рыбаки за соседними столами перестали пить. Их руки опустились под столешницы, нащупывая ножи.

— Дочь, — уточнил Боривой, видя, что старик молчит. — Ярину. Хороша девка. Дикая, но я таких люблю объезжать. Возьму в младшие жены. Будет у меня в тереме ходить в шелках, мед пить, а не сеть штопать. И тебе почет — зять Князь. Под моей рукой ходить будешь как брат, а не как смерд.

Сом перестал жевать. Он поднял глаза. Тяжелые, водянистые, налитые старческой злостью.

— Дочь не товар, княже, — сказал он. Голос прозвучал как скрежет гальки. — Не репа, чтобы её за долги отдавать. И не кобыла, чтобы объезжать.

Боривой побагровел.

— Все товар! — рявкнул он, ударив кулаком по столу. — Ты товар! Твоя изба товар! Если я захочу, я возьму силой! Я честь оказываю, сватаюсь, а ты нос воротишь?

— Нет, — отрезал Сом. Твердо. — Она просватана.

— Кем?! — взревел князь. Он вскочил, опрокинув скамью. Его дружина тоже вскочила, лязгая оружием. — Кто тут выше меня? Кто посмел поперек моего слова встать? Варяг залетный? Купец жирный? Назови имя, и я принесу тебе его голову!

Сом не встал. Он сидел неподвижно.

— Рекой просватана, — сказал он загадочно. — И ждет она того, кто по реке ушел. Того, кто умеет с водой говорить, а не только мутить её.

Боривой замер. "Того, кто ушел по реке". Он слышал про странного пришельца из соседнего Городища. Того, которого называли Колдуном. Выходит, этот призрак перешел ему дорогу даже здесь, у рыбаков? Девка ждет Его?

Ревность, смешанная с оскорбленным самолюбием, ослепила его.

— Ты смеешься надо мной, старик? Ждет бродягу? Я здесь! Я Хозяин!

Рука князя потянулась к мечу.

Щелкнули ножи. Рыбаки, сидевшие в тенях, встали. Их было много. Они были без кольчуг, но с острогами и тяжелыми разделочными ножами. И они были злые. Здесь, у воды, они чувствовали себя сильнее, чем в поле.

— Не дури, воевода, — тихо сказал Сом. — Кровь прольем, но девку ты не получишь. Она уже в камышах. Там её и черт не найдет. А ты людей потеряешь. Тебе еще с кривичами воевать.

Боривой обвел взглядом двор. Его люди были пьяны и уставшие. Рыбаки — трезвые и на своей земле. Если начнется резня, он положит половину дружины. А что взамен? Трупы и сгоревшая деревня? Он был грабителем, но опытным грабителем. Он умел считать.

— Ладно, — выдохнул он, медленно убирая руку с эфеса. — Твоя взяла, старик. Пока.

Он подошел к Сому вплотную.

— Не хочешь по-хорошему... Смотри. Вода камень точит. Придет время — сама приползет. Голод не тетка. Я перекрою вам торговлю. Ни один варяг сюда не пройдет без моего дозволения. Сгниет твоя рыба. И тогда ты сам её приведешь.

Боривой сплюнул под ноги старосте.

— Но долг я запомню. До последней чешуйки.

— Утром уходим! — гаркнул он своей дружине. — Здесь воняет мертвечиной.

На рассвете отряд уехал, оставляя за собой клубы пыли и проклятий. Боривой сидел в седле, прямой и мрачный. Он проиграл битву за бабу, но в его голове уже зрел план войны. Он раздавит этот непокорный речной народ. И начнет он с того самого "Колдуна", который, как оказалось, пустил корни слишком глубоко. Путь лежал в "Дальнее Городище". Там, по слухам, было еще богаче. И там он спросит за всё.