Пертурабо в последний раз вернулся домой.
Перед ним лежал дворец Лохоса, разгромленный и беззащитный. Площадь покрывали воронки и пересекали трещины, искусно вырезанные мраморные плиты рассыпались в прах. На ступенях, ведущих к уничтоженным воротам, лежали искореженные панели золотых и серебряных барельефов, прежде украшавших створки. Шагая по обугленному арочному проходу, Железный Владыка отбрасывал пластины ударами ног. Сзади доносились отголоски стрельбы.
Часть дворца за вратами пострадала не так заметно. Грязные залы пустовали. Богачи сбежали отсюда — они всегда уходили первыми. С потолков после каждого взрыва снаружи медленно осыпалась пыль, и стекла в изящных окнах потрескались, но по большому счету строение осталось целым и выглядело так, как его запомнил Пертурабо.
Примарх воспроизвел в памяти день, когда его впервые привели сюда — каким чудесным представилось его неопытному взору громадное каменное здание! С того времени Железный Владыка повидал Галактику, и теперь дворец казался ему примитивным, словно хлев для гроксов. Он презирал постройку за напускное величие. Много раз Пертурабо предлагал Даммекосу возвести резиденцию, достойную правителя Лохоса, но тот неизменно отказывался. Такое пренебрежение до сих пор выводило примарха из себя. Впрочем, он никогда не понимал приемного отца.
Посреди главного зала стояли похоронные дроги, поразительно искусно вырезанные из камня по традициям планеты. На них покоился гроб из прекрасного горного хрусталя, частично расплавленного и перестроенного в стекло алмазной прочности. Внутри, на подушках из лучшего бархата, спал вечным сном Даммекос, бывший тиран Лохоса и имперский сатрап Олимпии, а ныне — забальзамированный труп.
Железный Владыка подошел к нему с почтением, хотя редко выказывал уважение приемному отцу на протяжении его долгой жизни. Под огромными сабатонами примарха скрипели кусочки кладки, свалившиеся с потолка — тяжеловесный воин в доспехе растирал их в порошок.
С тишайшим металлическим щелчком он положил руку на крышку гроба. Лицо тирана, обрамленное стволами железных орудий, было желтоватым и осунувшимся от глубокой старости. Даммекос прожил очень много лет, но на это не указывало ничего, кроме ухудшения внешнего облика. В его организме не имелось аугментаций и жутких изменений, характерных для представителей Механикум. Он был просто глубоким стариком и, несмотря на это, оставался гордым патриархом Лохоса.
Пертурабо глубоко вздохнул, чувствуя, как спадает гнев.
Негромкий звук дерзким эхом разлетелся по залу. Грохот разрушений снаружи — от хлопков снарядов до уханья воздуха, вытесненного разрядами энергетического оружия, — почти не проникал сквозь толстые стены дворца. Здесь царила тишина, не сдающаяся просто так ни бомбам, ни порывам ярости. У примарха вполне хватало и того, и другого, но он слишком долго полагался на них. Шум войны притуплял гениальные способности Пертурабо. Безмолвие, пусть и пронизанное приглушенной симфонией истребления, радовало его.
— Отец, — произнес Железный Владыка и закрыл глаза. — Как же до такого дошло
— Пока он был жив, ты никогда его так не называл. Что изменилось?
Примарх уловил знакомые нотки в хриплом от старости шепоте.
Каллифона.
Пертурабо поднял взгляд. Его названая сестра восседала на троне Лохоса, установленном между статуями богов-близнецов. Времена изменились, и теперь короли-боги стали нелепыми, старомодными. Сгорбленная под тяжестью лет Каллифона выглядела намного дряхлее Даммекоса. Ее облик буквально ошеломил примарха. Лукавая, многогранная и умная девушка, которую Пертурабо едва не полюбил — подобное чувство он испытывал только к Императору — превратилась в омерзительную каргу.
— Сестра, — сорвалось с его губ.
— Значит, теперь я — «сестра», а он — «отец»? Потребовалось восстание, чтобы вытянуть из тебя эти слова. Какая жалость.
Далекие болтерные выстрелы казались хлопками шутих.
— Восстание, — повторил примарх. — Мне не следовало доверять вам управление планетой.
— Я тебя умоляю! — Каллифона судорожно вздыхала между фразами: ее изношенным легким не хватало сил для громкой речи. — По-твоему, в этом виноват отец?
— Он многие годы негласно выступал против меня.
— Он пытался выцарапать себе частичку власти, которую считал своей. Ему не хватало отваги признать, что правил он благодаря тебе.
Пертурабо посмотрел в лицо мертвеца, который пытался стать ему отцом.
— Принимая пост имперского губернатора собственного мира, он руководствовался прагматизмом, — сказал Железный Владыка. — Он был слишком циничен, чтобы искренне поверить в мечты Императора. Я и не ждал от него полной честности.
— Ты знал, чем занимался отец, но не остановил его.
— Зачем? Он не представлял угрозы. Никто, включая его самого, всерьез не относился к идее бунта. Думаю, он просто носил такую маску. Не мог отказаться от роли правителя. — Примарх улыбнулся своим воспоминаниям.
— Его поступки обернулись для нас погибелью, — возразила Каллифона. — Он побуждал в других мысли о возвращении к свободе. И в этом твоя вина.
— А ты? Ты считаешь, что Олимпии нужна свобода? — поинтересовался Пертурабо и, лязгнув броней, на два шага приблизился к сестре.
Из-за тебя мне приходилось так думать. Тебя считали даром богов. Возможно, на самом деле ты был их карой. Ты — бич нашего мира.
— Богов не существует, — разлетелся по пустому залу шепот примарха.
— Ты слишком настойчиво твердишь это, брат.
— Любой человек сам выбирает свою судьбу. — Он указал на Каллифону. — Не бывает полубогов, ткущих гобелены нашей жизни. В понимании древних катериков Терры, все мы грешники и обитаем в аду.
— Презренный нигилизм, брат, — отозвалась старуха. — Впрочем, мне кажется, дело не только в нем. Возможно, ты не прерывал игры отца потому, что сочувствовал ему и хотел сохранить его гордость.
Пертурабо опустил глаза, не зная, права она или нет.
— Теперь он мертв, а его мир разрушен.
— Не переусердствуй со скорбью. У Даммекоса было черное сердце. Он утопил моего брата Геракона в бочке с вином, когда тот попытался свергнуть его. Не могу сказать, что меня это удивило… Тот был опрометчивым глупцом. И все же я бы предпочла для него что-то помягче, вроде изгнания.
— Даммекос утопил его?
— В вине, — подчеркнула Каллифона. — Будучи в крестовом походе, ты не спрашивал себя, что творится здесь?
— А что с Андосом? Он всегда был лучшим из вас.
В глубине души примарх считал, что Андос лучше и его самого. Не в объективном смысле, поскольку Пертурабо превосходил всех людей, но Андос обладал гармоничностью, недоступной для Железного Владыки, и тот завидовал ему.
— Андос отказался от императорской терапии, удалился в свои мастерские и умер девяносто лет назад. Если бы не ты, его считали бы величайшим творцом. Ты затмевал его во всех делах, но он не сетовал на это.
— Мне жаль.
— Почему? Тебя же заботят лишь твои мечты об утопии. Что тебе до настоящих людей? Они преграждают путь к совершенству.
— Недавно я кое-что осознал, — внезапно произнес Пертурабо. Слова сестры подтолкнули его к признанию. — Даммекос и я сходимся в одном: из Империума ничего не выйдет. — Примарх горько усмехнулся. — Тиран обычно называл мои работы — чертежи, трактаты, все, над чем я так яро трудился, — «причудами». Меня это бесило. Честно говоря, бесит до сих пор. Но мне начинает казаться, что он был прав. Вероятно, я унаследовал склонность к составлению грандиозных планов от настоящего отца.
Железный Владыка посмотрел сестре прямо в глаза, хотя ему больно было видеть ее морщинистое лицо.
— Империум — причуда моего отца, — продолжил Пертурабо. — Я старался поверить в нее, поскольку хотел увидеть наяву — так же, как мои великие здания и идеальные общества, которые бы ими пользовались. Но они невозможны. Совершенства не существует. Человечество слишком хаотично, чтобы принять истинный порядок.
Его железная маска раскололась.
Все муки, испытанные примархом, — вечная обособленность; чувство заброшенности, терзавшее всю жизнь; мерзкое понимание того, что он подобен ястребу среди кур и должен постоянно сдерживать себя; отстраненность братьев; невнимание отца — сосредоточились в единственном миге. По щеке Пертурабо скатилась одинокая слеза, и он мгновенно возненавидел ее: не только за то, что показал слабость, но и за то, что хотел оплакать погубленную мечту, но мог оплакивать только самого себя.
— Если ты чего-то хочешь, еще не значит, что это появится, — пробормотал он.
Каллифона кивнула.
— Ты слаб. Плохо выкованное железо кажется крепким, но ломается, как сухой тростник. Ты никогда не понимал, что людей нельзя подгонять к идеалу — их нужно вести. Они беспорядочны и более сложны, чем самые трудные твои расчеты. Создав совершенный мир, ты в последний момент понял, что его главный изъян — люди, живущие в нем, и теперь хочешь уничтожить их, чтобы спасти свое творение. Ты отрешенное божество, Бо, повелитель гробниц. Ты не можешь достичь невозможного и поэтому злишься, как ребенок. Ты обрушил на нас этот кошмар, потому что не приемлешь компромиссов.
Возле дворца разорвался тяжелый снаряд. Оконные стекла задрожали.
— Люди не слушают меня, — сказал Пертурабо. — Сами не знают, что для них хорошо.
— Люди не склонятся перед тобой без любви и уважения! Великие тираны правили с благословления своего народа, умелые полагались на страх. Но еще ни один не добился успеха безразличием. Угрюмость стала твоим проклятием. Ты отказался принять любовь подданных. Тебя восславили, как бога, тебе дали армию для покорения звезд, а ты первым же своим указом подверг легион децимации.
Примарх сжал кулак.
— Они подвели.
— Подвели в чем? Не были лучшими? Ты разбрасываешься людьми, чтобы доказать нечто бессмысленное, а потом злишься, что никто не замечает и не восхваляет твоей жертвенности. Целые поколения юношей Олимпии сгинули, пока ты потакал своим капризам, снова и снова восстанавливая численность легиона. Ты правил издалека и не видел пустых школ, страдающих матерей, вдов.
— Мой брат Кёрз поступил хуже, — ответил Пертурабо. — Я пришел все исправить, а не уничтожить, как он. Изменники будут наказаны, но затем я восстановлю Олимпию.
— Ты сравниваешь себя с худшим из братьев, чтобы оправдать свои чудовищные преступления, — произнесла Каллифона. — Послушай себя! Чтобы «все исправить», тебе следовало покончить с рекрутированием и милосердно внять жалобам народа, а не устраивать эту… бойню! Брат, ты перебил пришедших к тебе послов. В тот момент ты проиграл. Потерял все. Когда-то у нас был хороший мир: воинственный и несправедливый, но не лишенный красоты и благородства. Ты уничтожил все это — зачем, брат?
— Теперь у меня есть другие, настоящие братья. Ты мне чужая.
Каллифона заплакала. Слезы оставляли дорожки в пыли, покрывавшей ее лицо.
— И они заботятся о тебе так же, как твоя здешняя семья? — спросила она.
— Даммекосу я всегда был безразличен.
— Конечно, он всего-то принял тебя в свой дом и вырастил как родного сына.
— Обдуманный риск. Тиран использовал меня в собственных целях.
— Он постоянно старался поладить с тобой! — огрызнулась старуха. — Ты не только эгоистичен, но и слеп. Все время думаешь о себе, о своей гениальности и уникальности! — Уже тихим голосом Каллифона добавила: — Ты был небезразличен мне.
— И что с того? — сухо отозвался примарх. — Что хорошего принесла мне привязанность смертных?
— Ты всегда ставил себя выше окружающих.
— Потому что я выше их, — прямо сказал Пертурабо. — Посмотри на меня, сестрица. Я сотворен Императором всего человечества, я — один из двадцати сынов, созданных им для завоевания Галактики. Ты одряхлела, а я по-прежнему молод. Разумеется, я превосхожу тебя.
Каллифона вскинула руку и отвернулась.
— Что произошло с человеком, которого я знала? Юношей, желавшим прекратить войны? Мальчиком, рисовавшим чудесные здания?
— Они никому не нужны, — сказал примарх. — Император дает мне самые неблагодарные задания. Моим бойцам поручают тяжелейшие миссии, бросают их против худших кошмаров. Мы разделены, наши таланты игнорируют, нашу мощь тратят на дробление камня. Отец не обращает на меня внимания. Моих людей не ценят. Наши триумфы не воспевают. Братья насмехаются надо мной, пока мои воины истекают кровью. Всем плевать.
— Неужели? — бросила старуха. — Позволь, брат, я выдвину иную гипотезу, а ты проанализируешь ее своим чудесным умом. Вот моя версия твоей истории: Император всего человечества, прибыв сюда, обнаружил сына, которого высоко оценил. Увидел в тебе несокрушимую волю и непоколебимую решимость. Понял, что ты никогда не сдашься, преодолеешь любую трудность и будешь одинаково достойно сражаться как в славных, так и утомительно затяжных битвах. Разглядев в тебе такие качества, твой отец решил, что ты будешь выполнять трудные поручения. Не потому, что ты безразличен ему, а как раз наоборот — ведь никто, кроме тебя, не справился бы с ними.
— Это не так, — возразил Пертурабо, чувствуя, как сомнение начинает въедаться в него подобно кислоте. — Отец недооценивает меня, как и все остальные.
Каллифона продолжила:
— Я долго считала тебя глупцом за верность Императору. Он ведь в конце концов самый обыкновенный тиран. Надеялась, ты поймешь, что он сотворил с тобой. Император изуродовал тебя, а ты изуродовал наш дом своими войнами. Но, брат, я внимательно следила за твоими кампаниями и однажды уловила тревожную закономерность. Ты всегда выбирал самый сложный и мучительный путь к победе. Ты развиваешь в себе комплекс мученика — словно бы ковыляешь по жизни, показывая встречным кровоточащие запястья, чтобы все видели, как ты ранил себя. Ты мрачно таишься в тенях, но больше всего тебе хочется закричать: «Поглядите на меня!» Ты слишком высокомерен, чтобы завоевывать сердца людей. Ты ждешь, что окружающие заметят тебя в полумраке, покажут туда и воскликнут: «Вот! Вот он, великий Пертурабо! Смотрите, как тяжко он трудится без единой жалобы!» В этот дворец ты пришел не по годам одаренным ребенком. Твои способности оказались настолько грандиозными, что никто не обратил внимания на то, в кого ты превращаешься.
Покачиваясь, старуха поднялась на ноги. Под ее юбками зажужжали суставы экзоскелета.
— Пертурабо, сейчас ты разозлишься, но знай: ты так и не вырос в мужчину.
— Я — нечто гораздо большее, — сказал примарх.
— В этих словах скрыт яд, отравивший твой потенциал. Не Император довел Олимпию до восстания, не он мешал ей развиваться. Виноват ты со своим убогим эгоизмом. Ты, брат мой, так агрессивно изображаешь презрение к любви, что я нисколько не сомневаюсь: ты жаждешь ее превыше всего на свете. Позволь заявить, что ты — самый большой дурак из всех, кого я встречала в жизни.
Железный Владыка с яростным криком ринулся к ней. Схватив старуху за горло, он поднял ее на уровень своих глаз. Каллифона, хватая ртом воздух, вцепилась слабыми руками в запястье примарха.
— Я далеко не дурак, сестра, — возразил он. — Я хотел от жизни большего, надеялся построить лучший мир для всех людей. Оказалось, что вокруг только жестокость. Дворцовые интриги тиранов, завоевательная война среди звезд — всюду одно и то же. Насилие есть константа человеческого существования.
— Не… всегда… — прохрипела она. — Это говорит… насилие… в тебе самом…
— Нет, нет, нет, — успокаивающе ответил Пертурабо. — Я знаю свои недостатки, но гнев не затмевает мне глаза, а проясняет взор. Люди корыстны и склонны к расколу. Невозможно править человечеством как единым целым. Тот, кто думает иначе, — вздорный мечтатель. Мира не бывает. Доброты не бывает. — Удушая сестру одной рукой, другой он отвел волосы с ее лица. — И в столь несовершенной Вселенной не будет и пощады изменникам.
Каллифона пыталась что-то сказать, но уже не могла. Примарх безразлично выдавливал из нее жизнь.
— Ты достаточно задержалась здесь.
Пока Пертурабо сжимал горло сестры, из которого доносились жуткие щелкающие звуки, она неотрывно смотрела ему в глаза. Все отчаяннее царапая руку великана, Каллифона взирала ему прямо в душу. В ее взгляде не было ни страха, ни презрения — только жалость.
Последним легким движением Железный Владыка свернул ей шею. Глаза старухи закатились, показались белки. Больше она его не осуждала.
Секунду Пертурабо смотрел на Каллифону с ненавистью, готовый разорвать ее тело на куски. Но внезапно с его губ сорвался всхлип, и примарх осторожно уложил сестру обратно на трон. Ее голова запрокинулась на сломанной шее, из уголка рта потекла струйка крови. Скрытые под юбками аугментации настойчиво издавали тревожный писк.
Пертурабо отвернулся, преисполненный омерзения к своему поступку.
Его привлекли отблески пляшущих за окнами языков пламени. Примарх методично выбил старинные дымчатые стекла, мешавшие обзору, и приглушенный рокот пальбы превратился в адский рев разорения целого города.
Лохос пылал.
Огонь взметался над каждой крышей. Бомбардировка закончилась, но когда именно, Пертурабо не заметил. Грохот ракет и снарядов сменился криками. История гибели города сплеталась из плача, мольбы о помощи, отдельных выстрелов. Впрочем, сильнее всего на Железного Владыку действовали звуки, которые издавали умирающие здания. Каменная кладка внезапно трескалась от жара; потолочные балки ломались с шумом, похожим на человеческий вздох, поднимая облака золы; черепица раскалывалась с насыщенными музыкальными нотками. Воздух едко смердел горящим деревом и плотью.
Сквозь бреши в куртине дворца примарх наблюдал за обрывочными картинами страданий. По улице пронеслась банда обезумевших жителей, глаза которых сияли белизной на кроваво-алых масках лиц. Бойцы самого Пертурабо продолжали систематическое истребление. Мимо какого-то кузнеца войны вели шеренгу людей, закованных в цепи — новых рабов для армий Железного Владыки. С другой стороны дороги, на тротуаре, завывала женщина, сжимавшая в руках чей-то труп. В окнах дома позади нее сверкало пламя, ее саму и мертвеца покрывал слой бледно-коричневого пепла. Следы от слез на щеках казались аккуратно прорезанными линиями. Из-за оглушительной какофонии примарх не слышал, о чем стонет горожанка. Вскоре к ней медленно подошел штатский с грубо намалеванным на одежде черепом Железных Воинов и отрубил женщине голову мечом.
Других последствий своего решения Пертурабо не видел: просвет в укреплениях, коими он когда-то обложился, был слишком мал. Примарх спросил себя, взволновался бы он сильнее, если бы обзор был обширнее. Безразличие внутри него ответило: «Нет».
Из водостоков горящих строений лились металлические реки — расплавленное золото и свинец. Пламя терзало сухие здания, торопясь пожрать бывший город Пертурабо. Никакие усмирители огня не тушили его. Пожар полностью охватил третий и четвертый округа, над первым и пятым уже вздымались столпы дыма. Второй округ изрыгал ввысь снопы искр, словно по его узким улицам бродили драконы.
Небо за пределами Лохоса пятнала копоть других пылающих королевств. Разоренные города были отмечены дымными колоннами — белыми, коричневыми и черными, вздымавшимися над погребальными кострами, где плоть миллионов убитых обращалась в угли. От оборвавшихся жизней не останется ничего вещественного, кроме горстки костей и праха.
В тот момент нечто сломалось внутри Пертурабо. Забытый, но крайне важный элемент его личности не выдержал нагрузки.
Речь шла не о теле — в его системах примарх разбирался достаточно хорошо — а о той загадочной части его существа, которую некоторые называли душой. Ощущение, посетившее Пертурабо, было реальным, как разрыв связки в ноге. За ним, впрочем, последовало не падение на пол, а резкий прилив эмоций. Он испытывал боль и удивление, но и что-то еще, чего никогда раньше не чувствовал. Или, возможно, чувствовал, но прятал так надежно, что в конце концов забыл о нем. Железный Владыка не сразу отыскал нужное слово…
Ему было стыдно.
Раньше он считал, что ощущает стыд или после редких поражений, или в минуты других мелких неудач. Сейчас Пертурабо понял, что тогда в нем говорила раненая мелочная гордость, за которой следовал только гнев. Нынешнее чувство было другим, всеобъемлющим. Оно захлестнуло примарха, с жуткой ясностью давая осознать опустошение, что он учинил на приютившей его планете. Железному Владыке как будто промыли глаза, затуманившиеся за годы жестоких осад, чтобы он смог увидеть дело своих рук.
Кровь… Пахло целым морем крови.
— Я превратился в Кёрза, — сипло выговорил Пертурабо. — Но если его оправдывает безумие, то что меня? Вспыльчивость?
Он оперся на оконную раму. Под громадным весом примарха она сдвинулась и еще не выбитое стекло треснуло. Пертурабо спрашивал себя, что подумают братья, и понимал, что Каллифона была права: он неизменно оставался в стороне, ждал чествований и злился, не получая их. Ошибочно приняв отсутствие похвал за ненависть к нему, Железный Владыка словно поставил себе целью доказать, что заслуживает их осуждения.
И преуспел.
— Император никогда не простит нам это, — прошептал примарх. — Император никогда не простит нас. Император не сможет простить нас. Никогда.
Он повторял эти фразы снова и снова, как неофит, которому впервые рассказали о тайных девизах легиона.
У Пертурабо появилась новая Несокрушимая литания.
Форрикс нашел его в таком состоянии несколько часов спустя, после заката. Первый капитан вошел через разбитые ворота в сопровождении когорты Доминаторов.
— Мой господин, город наш, — доложил он. — Согласно приказу все годные для службы сервами люди захвачены. В настоящее время мы проверяем, кто из подростков может стать новобранцем легиона. Восемьдесят процентов населения казнено или порабощено. Двадцать девятый гранд-батальон возводит погребальный костер как предупре…
— Хватит, — сипло оборвал его примарх и, отвернув измученное лицо от пляшущих огней погибшего города, взглянул на космодесантника. Щеки Пертурабо влажно блестели. — Довольно.
Увидев слезы на лице повелителя, Форрикс обернулся к Доминаторам:
— Оставьте нас. Сейчас же.
Терминаторы грузно вышли из зала
— Господин, — произнес легионер, подойдя к примарху.
Даже в громоздком доспехе катафракта он сумел опуститься на одно колено.
— Форрикс, что мы наделали?
Первый капитан никогда прежде не видел повелителя таким. Ни разу за все те годы, что Форрикс провел рядом с Железным Владыкой, тот не выказывал сомнений.
— Мой господин, я выполнил все ваши распоряжения — как всегда, в точности и беспрекословно.
Примарх с разочарованным видом выглянул в окно.
— Я спрашивал не об этом.
Легионер не поднимался с колена, однако Пертурабо больше нечего было ему сказать. Через пять минут напряженного молчания Форрикс встал, отключил динамик вокс-решетки и открыл канал связи с «Железной кровью».
— Немедленно высылайте «Громовой ястреб» по моим координатам. Мы здесь закончили. Олимпия снова наша, и пусть ее жители никогда этого не забывают. Примарх желает вернуться к флоту.
— Смотри, как он горит, — прошептал Железный Владыка. — Я поступил как бесчестный человек: убил названую сестру, разрушил родной мир. Я давал обет Императору, что буду нести его послание людям и возвращать планеты человечества под крыло Терры. Здесь, на Олимпии, я нарушил его эдикты и почти преступил клятву, ведь имперский закон требует в первую очередь решать подобные вопросы дипломатическим путем. Они восстали по моей вине, и как я отреагировал? — Вцепившись в наплечник Форрикса, который смялся в ужасающе могучей хватке, примарх заговорил еще тише: — Я сбился с пути, сын мой. В кого я превратился?
Триарх не знал, что ответить. Его манила та же бездна, в которой тонул Пертурабо. В личности Железного Владыки возникли трещины, которые, возможно, никто другой бы и не заметил, но первый капитан видел их, и они пугали его.
После нескольких мгновений замешательства Форрикс вдруг нашел решение. Он снова включил вокс-решетку:
— Что сделано, то сделано, мой примарх. Нужно уходить — нельзя, чтобы другие увидели вас таким. — Он добавил напора. — Вы потребовали от своих воинов невозможного, но они захватили для вас Олимпию. Без колебаний, именно тем способом, каким вы пожелали. Если теперь бойцы поймут, что вы усомнились, это потрясет их до глубины.
— Неужели ни у кого не было возражений?
Космодесантник замялся.
— Отдельные воины проявили неповиновение, мой господин.
Пертурабо слегка улыбнулся, будто услышал нечто приятное.
— С ними разобрались, — продолжил первый капитан. — Прошу, послушайте меня. Вы должны вернуться к флоту.
Моргнув, примарх опомнился.
— Да, на «Железную кровь», — рассеянно произнес он. — Но сначала разошли новые указания. Грабежи и погромы немедленно прекратить. Выживших, кого еще не захватили, оставить в покое. Пусть отстраивают мир.
— Некоторых легионеров будет не так просто удержать.
— Подчеркни, что приказ от меня, а неподчинение будет караться смертью, — сказал Пертурабо. — Прольем еще немного крови, что с того?
— Будет сделано, мой господин.
— И еще: предложить амнистию тем, кто готов служить в ауксилии. Мы отняли у них уже достаточно свобод.
Вой приближающегося «Громового ястреба» перерос в оглушительный рев. Старинные окна задрожали в каменных рамах, по разрушенному внутреннему дворику заметались ярко-белые лучи прожекторов.
— Идемте, — протянул руку Форрикс.
Примарх благодарно пожал ее, затем отпустил.
— Ты самый верный из моих сынов, — заявил он. — Самый верный.
— Идемте, — повторил триарх.
Вместе они вышли из дворца и поднялись на борт катера. Двигатели «Громового ястреба» снова взревели, но вскоре шум утих в ночи. Тьма вернулась в залы Лохоса, где не осталось ничего, кроме мертвых тел отца и дочери, пыли, тишины и мечтаний сломленного человека.
