Серия «Вильгельм Вундт»

III. Ассоциация
...Из этих наблюдений выясняется, что удержанное отчасти и современною психологией разделение всех ассоциаций воспоминания на ассоциации по „сходству“ и по „смежности“ основывается па схематизации этих процессов, при которой совершенно упускается из виду самое существенное содержание ассоциаций и, в особенности, их тесная связь с мгновенными ассимиляциями. Основная же причина этого более с фикциями и шаблонами, чем с действительными явлениями оперирующего способа исследования душевной жизни кроется в ложном овеществлении представлений, которое скорее было закреплено, чем устранено ходячею ассоциационною психологией. Так как в процессах воспоминания усмотрели типичные и даже исключительные формы ассоциаций, вместо того, чтобы видеть в них исключительные случаи, которые развиваются из процессов слияния, ассимиляции и компликации лишь при определенных условиях, то и сочли последовательность двух зависящих друг от друга лишь через внешнее сходство или привычную смежность связанных представлений основною схемою психических процессов вообще. Таким образом и сложилось воззрение, что каждое представление являет собою приблизительно похожий неизменный объект, приблизительно так же неизменный, как и предмет, к которому оно относится. Стоит только прибегнуть к непосредственному, не зависящему от так называемых законов и теорий ассоциации, наблюдению самых процессов сознания, чтобы убедиться в том, что представление совершенно так же, как чувствование, аффект или волевой процесс, не бывает даже относительно неизменной вещью. Бывают лишь изменчивые и преходящие процессы представления, но не постоянно вновь возвращающиеся и вновь исчезающие представления, и эти процессы представления постоянно переплетаются друг с другом в элементах, из которых они составляются. Воспроизведенное представление поэтому, в общем, не более тожественно с прежним актом того же самого воспроизведения, чем с первоначальным впечатлением, к которому оно относится. Если, с одной стороны, представления — не неизменный объект, то, с другой стороны, они и не процессы, протекающие независимо от чувствования и аффектов, ибо смутно сознаваемые представления непрестанно воздействуют через свой эмоциональный характер на апперцепцию и благодаря тому вновь возникают из таких сочетаний, которые связывают массу содержаний сознания в одно целое. Поэтому и при ассоциациях воспоминания никогда не ассоциируются сложные представления, но каждая ассоциация разлагается на большое число элементарных сочетаний, в которых всегда вплетаются зараз процессы задержки и оттеснения, почему ассоциированное представление всегда будет измененным в сравнении с первоначальным представлением, простым повторением которого она кажется; и эти изменения зависят от особых условий возникновения этого представления. Следовательно, ассимиляции и диссимиляции, постоянно вторгающиеся, как репродуктивные факторы, в наши непосредственные восприятия, являются основными формами душевных процессов, определяющими также и все акты воспоминания. Эти акты воспоминания можно всюду свести на процессы ассимиляции, которые отчасти вследствие встречающихся задержек или вследствие временного порядка процессов представления сами разлагаются в преемственный ряд.

IV. Апперцепция
...Следующий пример, примыкающий к вышеприведенным созерцательным и выраженным в понятиях формам мышления, может пояснить нам это. Описание из Вильгельма Мейстера, рисующее наступление весны, мы привели как образчик чувственно созерцательного выражения, в смысле обычных для нас форм образования мысли. Однако и это созерцательное выражение всецело подчинено законам нашего мышления в понятиях, которое отчасти связывает в общее представление в интересах именно цельного соединения далеко отстоящие члены мысли и вынуждает нас в частицах и формах склонений и спряжений употреблять абстрактные элементы понятий для приведения в известный порядок частей созерцаемого. Иначе обстоит дело на более первобытной стадии развития мышления и его выражения в языке. Возьмем, например, из нашего собственного языка простой оборот в роде следующего: „он дал детям грифель“. Если бы мы совершенно дословно перевели это предложение, непосредственно созерцательное для нас, уроженцу нашей африканской колонии Того, — он, конечно, не понял бы нас. Уже „грифель“ был бы для него слишком абстрактным понятием. Далее, он не мог бы понять, как можно кому-нибудь давать что-либо, не взятое предварительно откуда-нибудь. Вставленные же между понятием грифеля и действия передачи члены, которые служат у нас для соединения частей в одно цельное представление, показались бы ему скорее смешением совершенно различных элементов. Наконец, он не может образовать понятия „дети“, не мысля в то же время, что они — дети того или другого человека. Поэтому вышеприведенное предложение нужно перевести на язык Того-негров следующим образом: „Он брать камень писать нечто его давать чьи-то дети“. При этом нужно заметить, что даже этот дословный перевод, в сущности, носит на себе следы умственной культуры нашего языка, так как язык Того не знает вообще различия существительных и прилагательных, которые мы должны были здесь употребить. Если мы всмотримся поближе в подобное предложение, то для нас станет очевидным, что представления в нем расположены именно в том порядке, в каком протекает процесс созерцания; и так как каждое слово, в сущности, обозначает лишь одно представление, не подводимое при этом ни под какие грамматические категории, вообще не имеющиеся в языке Того,— то все выражение мысли стоит здесь по существу еще на ступени чистой ассоциации представлений. От совершенно без всякого плана переходящей от одного члена к другому ассоциации, в роде приведенного нами выше ряда: „Schule Haus Garten и т. д.“, это предложение отличается лишь тем, что оно шаг за шагом непосредственно следует созерцаемому процессу, следовательно репродуцирует его в воспоминании совершенно так же, как оп протекал в восприятии.
Но вместе с тем в этом процессе пред нами ясно проступают оба мотива, которые превращают чистую ассоциацию вследствие какого-то, как бы в ней самой лежащего, побуждения в апперцептивные сочетания. Один из этих мотивов объективный: закономерное сцепление внешних явлений, представляющееся созерцанию и вызывающее ассоциацию, вынуждает представления связываться друг с другом равным образом закономерно. Ряд в роде вышеприведенного „Schule Haus Garten и т. д.“ возможен лишь в том случае, если ход мыслей отрешается, от созерцания, чтобы отдаться случайным внутренним мотивам, которые остаются, если отпадает эта, постоянно регулирующая наше мышление последовательность явлений. Поэтому связанная с этими явлениями ассоциация будет более первоначальною, чем мышление, и закономерность хода вещей в природе таким образом сообщает закономерность и нормальной ассоциации наших представлений. К этому объективному присоединяется и другой, субъективный, мотив: мы не могли бы ассоциативно удержать и воспроизвести ряд впечатлений, данный нам в известной последовательности, если бы внимание не прослеживало последовательно все отдельные части ряда, чтобы, наконец, соединить их в одно целое. Таким образом, наше мышление возникает из связи вещей в природе, которую человек видит вокруг себя, и самое это мышление с самого начала является не чем иным как субъективным воспроизведением закономерного хода вещей в природе. Но самое это воспроизведение возможно в свою очередь лишь благодаря воле, господствующей над сцеплением представлений. Таким образом, человеческое мышление, как и самый человек, одновременно является и созданием природы и творением собственной душевной жизни, находящей в воле то единство, которое связывает необозримое многообразие душевных содержаний в одно нераздельное целое. Таким образом, развитие апперцептивных сочетаний мыслей из ассоциаций подтверждает в конце-концов полученный прежде при рассмотрении волевых процессов результат — именно, что всяким внешним произвольным действиям противостоят внутренние акты воли, выражающиеся именно в воздействии на ход мыслей. Эта связь внутренних и внешних актов воли находит себе наиболее ясное выражение в тесной связи мышления и речи. Внешнее действие невозможно для нас без одновременных внутренних волевых актов. Поэтому господству воли над первоначально без всякого порядка движущимися по различным направлениям ассоциациями с самого начала соответствует следующее известным правилам выражение мыслей в языке, как внешняя волевая деятельность. Как бы ни близко стояла мысль в первобытном языке, например, в вышеприведенной фразе на языке Того, к чистой ассоциации представлений, все же господство воли сказывается в ней в том, что ассоциативный ряд будет иметь тесную внутреннюю связь. Этим дана в то же время основа, на которой теперь могут возникнуть более сложные формы апперцепций вследствие постоянных сгущений и связей мышления, вместе с чем они находят себе адекватное выражение и в формах речи. Эта связь внутренней и внешней воли, как она живо проявляется в соединении мышления и речи, имеет огромное и практическое и теоретическое значение. Подобно тому как лишь из этой связи мы можем приобрести удовлетворительное понимание высших проявлений человеческой душевной жизни, точно так же с практической стороны она убеждает нас в том, что самая важная для образования характера часть воспитания — воспитание воли — не должна быть направлена ни исключительно, ни даже главным образом на выражающееся вовне поведение и поступки человека. Воспитание воли имеет скорее же своим объектом прежде всего именно внутреннюю волю, проявляющуюся в закономерном мышлении, и укрепление этой воли против отвлекающей игры ассоциаций является одной из важнейших, хотя в то же время и труднейших задач воспитания.
Неоднократно пытались проследить процессы мышления на другом пути, чем тот, по которому мы следовали выше. Прежде всего полагали, что верней всего мы найдем путь, если положим в основу психологического анализа мыслительных процессов законы логического мышления, как они установлены со времен Аристотеля в научной логике. Наибольшее остроумие в этом преобразовании психических процессов в логические суждения и умозаключения проявила схоластическая философия, хотя в последователях ее нет недостатка и в новейшее время. От мыслительных процессов в собственном смысле слова схоластическая философия распространила это логическое истолкование всего психического также на ассоциации, на процессы чувственного восприятия, на простые ощущения, чувствования, аффекты и т. д., так что в этой схоластической психологии прежних времен человеческое сознание как бы само превратилось в схоластического философа, который все свои действия регулирует законами логики. На самом же деле эти законы являются позднейшим продуктом научного развития, предполагающим длинную, определенную множеством особых факторов историю мышления. Попытка объяснить, исходя из этих норм — покрывающих даже для развитого сознания лишь незначительную часть его мыслительных процессов,— мышление в психологическом смысле слова может поэтому привести лишь к тому, что действительны факты будут опутаны сетью логических рефлексий. В действительности об этих попытках можно сказать, что по своим результатам они оказались совершенно бесплодными: психические процессы они устранили совсем, а для истолкования логических законов решительно ничего не сделали, и именно потому, что видели в них первоначальные факты сознания.

V. Законы душевной жизни.
Многие психологи и философы отрицали существование особых законов душевной жизни, поскольку под ними понимается отличная от общих физических законов закономерность процессов. По мнению одних, все, что̀ можно назвать психическим законом, в сущности является психологическим рефлексом физических связей,— рефлексом, который составляется из ощущений, связанных с известными центральными мозговыми процессами. Другие утверждают, что в душевной области совсем нет законов. Существенное различие между естественными науками и науками о духе состоит, согласно этому воззрению, скорее же в том, что естественные науки одни только опираются на устойчивые законы, напротив, науки о духе совершенно лишены закономерного порядка явлений. Первое из этих воззрений, принадлежащее материалистической психологии, мы можем оставить здесь без рассмотрения: оно находит себе опровержение во всех до сих пор рассмотренных нами явлениях сознания, так как разбивается о самый факт сознания, невыводимый из каких-либо физических свойств материальных молекул или атомов. То неоспоримое положение, что не бывает процессов сознания, не связанных каким-либо образом с физическими процессами, материалистическая гипотеза возвела в догмат, по которому самые процессы сознания по сущности своей представляют собою физические процессы. Но это утверждение стоит в противоречии с нашим непосредственным опытом: в нем человек, как и всякое другое подобное ему живое существо, дан нам, как  п с и х о ф и з и ч е с к о е,  а не просто физическое единство.
Второе воззрение — допускающее законы в смысле общезначимых правил явлений лишь в естественных науках и поэтому принципиально ограничивающее задачу психологии описанием фактов, связь которых или произвольна, или чисто случайна,— основывается на очевидно неправильно понятом применении понятия закона: полагают, что закономерными можно считать лишь такие закономерности явлений, которые повторяются неизменно и всегда одинаковым образом. Таких законов вообще нет, нет их и в естествознании. Скорее же в этом случае имеет значение следующее основоположение: законы определяют течение явлений, лишь поскольку они не уничтожаются другими законами. Но так как, вследствие сложной природы всех явлений, каждый процесс, в общем, находится под влиянием многих законов, то отсюда вытекает, что наиболее общие законы природы в опыте никогда не могут быть указаны во всей их строгости. Так, например, нет ни одного закона в механике, которому мы приписывали бы бо̀льшую общезначимость, чем так называемому „закону косности“. Его можно формулировать следующим образом: „когда известное приведенное в движение тело не испытывает никакого дальнейшего воздействия какой-либо силы, то оно продолжает свое движение в одном и том же направлении и с одинаковой скоростью в безграничность“. Ясно, что этот закон никогда и нигде не может быть осуществлен в опыте, так как нигде и никогда не мыслим случай полной независимости от дальнейших, изменяющих движение, воздействий какой-либо силы. Тем не менее закон косности имеет для нас значение бесспорного закона природы, так как все действительные процессы движения можно рассматривать, как закономерные видоизменения идеального, в конкретном опыте никогда не встречающегося, случая движения, не зависящего от всяких внешних влияний.

II. Элементы сознания
...Произвольное действие без аффекта, на основании чисто интеллектуального обсуждения, как оно допускалось многими философами, вообще невозможно. Но волевые процессы, конечно, отличаются при этом от обыкновенных аффектов некоторыми признаками, придающими воле ее своеобразный характер. Во-первых, определенные, входящие в волевой процесс, представления, более или менее окрашенные в чувствования, находятся в непосредственной связи с конечной стадией, волевым поступком, и последний подготовляется этою связью. Мы называем такие подготовляющие, связанные с чувствованиями, представления  м о т и в а м и  или „побудительными причинами“ действия, „побуждениями“ к поступку. Во-вторых, эта конечная стадия состоит из характерных чувствований, которые повторяются при всех волевых явлениях в сходной по существу форме. Обыкновенно мы называем их чувствованиями  д е я т е л ь н о с т и,  а к т и в н о с т и.  Они слагаются, — как это показывают более тщательный субъективный анализ и сопровождающие эти чувствования объективные симптомы выражения, в особенности, дыхательные движения,— из чувствований возбуждения, напряжения и разряда. При этом возбуждение и напряжение предшествуют заключительному действию, разряд в связи с возбуждением сопровождает его и продолжается еще некоторое время спустя. Решающее влияние на характер волевых процессов оказывает, в особенности, количество мотивов и их воздействие друг на друга. Если налицо имеется лишь один мотив, подготовляющий аффект и его разрешение в действие, то мы называем такой волевой процесс  д е й с т в и е м  п о  в л е ч е н и ю.  Действия животных, по-видимому, почти все являются такого рода простыми волевыми действиями. Но и в душевной жизни человека они играют весьма важную роль, сопровождая более сложные волевые процессы, и эти сложные процессы очень часто возникают из действий по влечению, когда последние повторяются. Действия, возникающие из многих борющихся друг с другом сильно окрашенных чувствованиями мотивов, мы называем, напротив,  п р о и з в о л ь н ы м и  д е й с т в и я м и  или, если мы вполне сознаем предшествовавшую борьбу противоположных мотивов,  д е й с т в и я м и  п о  в ы б о р у.  Это усложнение мотивов, обыкновенно, обусловливает и некоторое изменение в особенности характерной для волевых процессов конечной стадии. Весь процесс протекает быстрее, заключительные же чувствования возбуждения, напряжения и разряда, при влечениях занимающие, по большей части, очень короткий промежуток времени, протекают при произвольных действиях и, в особенности, при действиях по выбору более длительно, и течение их при этом бывает то более быстрым, то более медленным. То же самое можно наблюдать и в таких сложных волевых действиях, которые не проявляются вовне в тех или других движениях тела, но порождают изменения в течении лишь процессов сознания. Подобного рода внутренние волевые действия мы наблюдаем прежде всего при произвольном напряжении внимания, при обусловленном определенными мотивами направлении мышления и т. д.

...Эти процессы сходны друг с другом также и в том, что в соответствии с действиями по влечению и произвольными бывают и различные формы апперцепции. Если мы воспринимаем впечатление, которое дано нам помимо нашего содействия, то внимание наше, следуя этому единственному мотиву, обращается на впечатление до известной степени как бы вынужденное к этому; мы воспринимаем впечатление, как можно выразиться, „пассивно“, чувствование удовольствия наступает всегда лишь вслед за впечатлением. Напротив, если мы обращаем внимание на ожидаемое впечатление, то чувствования напряжения и возбуждения, как ясно можно заметить, предшествуют впечатлению; мы сознаем тогда „активную“ апперцепцию. Часто называют также эти процессы „непроизвольным“ и „произвольным“ вниманием. Однако эти выражения нецелесообразны, так как в действительности волевые процессы в обоих случаях бывают налицо и разнятся, как и в действиях по влечению и в произвольных действиях, лишь по степени. Ясно без дальнейших рассуждений, что, в виду этого внутреннего сродства, самая апперцепция может рассматриваться, как  э л е м е н т а р н ы й  в о л е в о й  п р о ц е с с,  который в то же время бывает налицо в качестве существенного, всегда вновь проявляющегося в характерных для воли чувствованиях активности, фактора во всех как внутренних, так и внешних волевых действиях. В этом кроется побудительная причина того, что мы считаем волю нашим сокровеннейшим, тожественным с самым существом нашим, достоянием; представления же противостоят воле, как нечто внешнее, на что она реагирует в своих чувствованиях. Таким образом, в последней основе своей воля совпадает с нашим „я“; а это „я“ не является ни представлением, пи специфическим чувствованием, но заключается в тех элементарных волевых процессах апперцепции, которые, постоянно изменяясь, неуклонно в то же время сопровождают процессы сознания и, таким образом, созидают непреходящий субстрат нашего самосознания. Ближайшими внешними порождениями этого „я“ будут затем чувствования, которые представляют собою не что иное, как реакции апперцепции на внешние переживания; дальнейшими его порождениями будут самые эти внешние порождения, представления, из которых те, которые всегда присутствуют в нашем сознании,— представления нашего собственного тела,— тесно сливаются с действующими также и при их восприятии волевыми процессами. Поэтому для наивного сознания они сливаются с нашим „я“ в единство.

III. Ассоциация
...Таким образом, и слияние и ассимиляция действуют вместе при всех восприятиях органов чувств. В тот момент, когда мы видим предмет, слышим созвучие, не только сливаются составные части впечатления, но оно тотчас же возбуждает репродуктивные элементы, которые заполняют его пробелы и ставят его в ряд привычных для нас представлений. Эти переплетающиеся друг с другом процессы распространяются затем на все области восприятий органов чувств. То, что мы считаем непосредственно воспринятым, в значительной части зависит от нашего воспоминания о бесчисленных прежних впечатлениях, причем мы не можем сознательно отделить то, что́ дано нам прямо, от добавленного путем ассимиляции. Лишь там, где репродуктивные элементы начинают преобладать настолько, что впадают в непримиримое противоречие с остальными нашими восприятиями, мы говорим уже после восприятия об обмане чувств, или „иллюзии“. Но это лишь пограничный случай, который чрез незаметные промежуточные ступени переходит в нормальные ассимиляции, которые мы с равным правом можем назвать и „нормальными иллюзиями“. Так, из слов доклада многие лишь несовершенно долетают до нашего уха, контуры рисунка или картины лишь несовершенно отражаются в нашем глазе, тем не менее пробелы эти остаются для нас незаметными. Но это происходит не оттого, что мы неточно воспринимаем вещи, как иногда неправильно истолковывают это явление, но потому, что мы прибегаем к богатым средствам воспоминания, дополняющего воспринятый нами образ.

I. Сознание и внимание.
На вопрос о задаче психологии примыкающие к эмпирическому направлению психологи обыкновенно отвечают: эта наука должна изучать состояния сознания, их связь и отношения, чтобы найти в конце-концов законы, управляющие этими отношениям.
Хотя это определение и кажется неопровержимым, однако оно до известной степени делает круг. Ибо, если спросить вслед затем, что же такое сознание, состояния которого должна изучать психология, то ответ будет гласить: сознание представляет собою сумму сознаваемых нами состояний. Однако это не препятствует нам считать вышеприведенное определение наиболее простым, а поэтому пока и наилучшим. Ведь всем предметам, данным нам в опыте, присуще то, что мы, в сущности, можем не определить их, а лишь указать на них; или, если они сложны по природе своей, перечислить их свойства. Такое перечисление свойств мы, как известно, называем описанием, и к вышеприведенному вопросу о сущности психологии мы всего удобнее подойдем, если попытаемся возможно более точно описать во всех его свойствах сознание, состояния которого являются предметом психологического исследования.

...Трудно слышать удары маятника совершенно равными по силе, иначе говоря, слышать их не ритмически. Мы постоянно впадаем вновь в восходящий или нисходящий такт. Мы можем выразить этот вывод в таком положении:  н а ш е  с о з н а н и е  р и т м и ч н о  п о  п р и р о д е  с в о е й.  Едва ли это обусловливается каким-либо специфическим, лишь сознанию присущим свойством; скорее это явление находится в тесной связи со всей нашей психофизической организацией. Сознание ритмично потому, что вообще наш организм устроен ритмично. Так, движения сердца, дыхание наше, ходьба — ритмичны. Правда, в обычном состоянии мы не ощущаем биений сердца. Но уже дыхательные движения воздействуют на нас, как слабые раздражения, и прежде всего движения при ходьбе образуют ясно различаемый задний фон нашего сознания. Ноги при ходьбе представляют собой как бы естественные маятники, движения которых, подобно движениям маятника метронома, обыкновенно, следуют друг за другом ритмически, чрез равные интервалы времени. Когда мы воспринимаем в наше сознание впечатления чрез одинаковые интервалы, мы располагаем их в аналогичной этим нашим собственным внешним движениям ритмической форме, при чем особый вид этой ритмической формы в каждом данном случае (хотим ли мы, например, составить ряд из нисходящих или из восходящих тактов) в известных границах остается предоставленным нашему свободному выбору, как это бывает, например, при движениях ходьбы и их видоизменениях — в обычной ходьбе, в беге, прыганье и, наконец, в различных формах танцев. Наше сознание представляет собою не какое-нибудь отдельное от нашего физического и духовного бытия существо, но совокупность наиболее существенных для духовной стороны этого бытия содержаний.

...Из последнего образного выражения уже ясно, что так называемая точка фиксации сознания в общем обозначает лишь идеальное средоточие центральной области, внутри которой могут ясно и отчетливо восприниматься многие впечатления. Так, напр., воздействующий на нас в данный момент удар при опытах с метрономом, конечно, находится в фиксационной точке сознания, но только что перед ним воспринятые удары сохраняют еще достаточную степень ясности и отчетливости, чтобы объединяться с ним в более ограниченной, отличающейся от остального зрительного поля своею большею ясностью, области. И в этом отношении психические процессы соответствуют заимствованному из сферы зрительных восприятий образу, где также один из пунктов так называемого зрительного поля является точкой фиксации, кругом которой может быть ясно воспринято еще значительное количество впечатлений. Именно этому обстоятельству обязаны мы тем, что вообще можем в одно мгновение схватить какой-либо цельный образ, напр., прочесть слово. Для центральной части зрительного поля нашего сознания, непосредственно прилегающей к внутренней фиксационной точке, давно уже создано, под давлением практических потребностей, слово, которое принято и в психологии. Именно, мы называем психический процесс, происходящий при более ясном восприятии ограниченной сравнительно со всем полем сознания области содержаний,  в н и м а н и е м.  Поэтому о тех впечатлениях или иных содержаниях, которые в данное мгновение отличаются от остальных содержаний сознания особенной ясностью, мы говорим, что они находятся в  ф о к у с е  в н и м а н и я.  Сохраняя прежний образ, мы можем поэтому мыслить их, как центральную, расположенную вокруг внутренней фиксационной точки, область, которая отделена от остального, все более тускнеющего по направлению к периферии, зрительного поля более или менее резкою пограничною линией. Отсюда сейчас же возникает новая экспериментальная задача, дающая важное добавление к вышеизложенному измерению всего объема сознания. Она заключается в ответе на возникающий теперь вопрос: как велик этот более тесный объем внимания?

...Для того, чтобы установить те отношения, которые прежде всего выясняются при этих опытах, мы воспользуемся для обозначения обоих процессов — вхождения в сознание и в фокус внимания — двумя краткими терминами, примененными в подобном смысле уже Лейбницем. Если восприятие входит в более обширный объем сознания, то мы называем этот процесс перцепцией, если же оно попадает в фокус внимания, то мы называем его апперцепцией. При этом мы, конечно, совершенно отвлекаемся от тех метафизических предположений, с которыми связал Лейбниц эти понятия в своей монадологии, и употребляем их скорее в чисто эмпирически-психологическом смысле. Под перцепцией мы будем понимать просто фактическое вхождение какого-либо содержания в сознание, под апперцепцией — сосредоточение на нем внимания. Перципируемые содержания, следовательно, сознаются всегда более или менее смутно, хотя всегда поднимаются над порогом сознания; апперципируемые содержания, напротив, сознаются ясно, они, выражаясь образно, поднимаются над более узким порогом внимания. Отношение же между обеими этими областями сознания заключается в том, что каждый раз, когда апперципируется известное изолированное содержание сознания, остальные, только перципируемые психические содержания исчезают, как если бы их совсем не было; напротив, когда апперципируемое содержание связано с определенными перципируемыми содержаниями сознания, оно сливается с ними в одно цельное восприятие, границею которого будет лишь порог сознания (а не внимания). С этим, очевидно, стоит в тесной связи то обстоятельство, что объем апперцепции относительно уже и постояннее, объем же перцепции не только шире, но и изменчивее. Меняется же он, как это ясно показывает сравнение простых и сложных ритмов, непременно вместе с объемом психических образований, объединенных в некоторое целое. При этом различие между просто перципируемыми и апперципируемыми частями такого целого отнюдь не исчезает. В фокус внимания скорее же попадает всегда лишь ограниченная часть этого целого, как это в особенности убедительно доказывает тот наблюдающийся при экспериментах с чтением факт, что мы можем варьировать отдельные просто перципируемые составные части, причем общее восприятие от этого не нарушается. Более широкая область смутно перципируемых содержаний относится к фокусу внимания,— если воспользоваться образом, который сам представляет собою пример этого явления,— как фортепианное сопровождение к голосу. Незначительные неточности в аккордах сопровождения мы легко прослушиваем, если только самый голос не погрешает ни в тональности, ни в ритме. Тем не менее впечатление от целого значительно ослабело бы, если бы не было этого сопровождения.
В этом отношении между перципируемыми и апперципируемыми содержаниями сознания имеет значение еще другой момент, который проливает свет на выдающуюся важность апперцептивных процессов. Мы исходили из того, что для нас необычайно трудно воспринять ряд ударов маятника, как совершенно равных, так как мы всегда склонны придать им известный ритм. Это явление, очевидно, находится в связи с основным свойством апперцепции, проявляющимся во всех процессах сознания. Именно, мы не в состоянии, как это хорошо известно и из повседневной жизни, постоянно и равномерно направлять наше внимание на один и тот же предмет.

...Поэтому весь процесс отнюдь не сводится только к последовательной апперцепции частей. Ведь предшествовавшие части уже исчезли из апперцепции и стали просто перципируемыми, и лишь после того они связываются с последним апперципируемым впечатлением в одно целое. Самый же процесс связывания совершается в едином и мгновенном акте апперцепции. Отсюда вытекает, что во всех этих случаях объединения более или менее значительного комплекса элементов связующей эти элементы функцией является апперцепция, причем она, в общем, всегда связывает непосредственно апперципируемые части целого с примыкающими к ним только перципируемыми частями. Поэтому большое значение отношений между обеими функциями, перцепцией и апперцепцией, заключается в высшей степени богатом разнообразии этих отношений и в том приспособлении к потребностям нашей душевной жизни, которое находит себе выражение в этом разнообразии. Апперцепция то сосредоточивается на одной узкой области, причем бесконечное разнообразие других воздействующих впечатлений совершенно исчезает из сознания, то — с помощью обусловленного ритмической (oszillatorisch) природой ее функции расчленения ее последовательных содержаний — переплетает своими нитями обширную, занимающую все поле сознания, ткань психических содержаний. Но во всех этих случаях апперцепция остается функцией единства, связующей все эти разнообразные содержания в упорядоченное целое, процессы же перцепции противостоят ей до известной степени, как центробежные и подчиненные ей. Процессы апперцепции и перцепции, взятые вместе, образуют целое нашей душевной жизни.

II. Элементы сознания
...Таким образом, эксперименты с метрономом познакомили нас с  т р е м я  парами чувствований: удовольствие и неудовольствие, напряжение и разряд, возбуждение и успокоение. В то же время для нас стало ясным, что каждая из этих форм чувствований лишь крайне редко наблюдается в изолированном виде, по большей же части многие формы чувствований сочетаются в одно целое. Такое сочетание чувствований мы можем назвать  ц е л ь н ы м  ч у в с т в о в а н и е м  (Totalgefühl), а отдельные чувствования —  ч а с т и ч н ы м и  (Parialgefühle), при чем ясно, что отношение между ними совершенно подобно отношению между представлениями и простыми ощущениями. Кроме того, заметим, что каждая из контрастирующих пар чувствований, напр., удовольствие и неудовольствие, могут уравновешивать друг друга, так что возможно приблизительно свободное от чувствований состояние. С другой стороны, впрочем, в виду того, что очень часто в цельное чувствование соединяются весьма многие формы чувствования, могут встретиться друг с другом, — в особенности, в более сложных душевных состояниях, — как раз контрастирующие чувствования; поэтому они не при всех обстоятельствах компенсируют друг друга и иногда соединяются как раз в контрастирующие сочетания. Простые случаи таких состояний, „раздвоенных настроений“, как они удачно называются и в повседневной жизни, мы можем в простой форме установить уже с помощью наших экспериментов с метрономом, если, напр., мы выберем такую последовательность тактов, что напряжение уже начинает становиться мучительным, а предшествующий разряд еще возбуждает чувствование удовольствия, равно как и направленное на последующий разряд напряжение.