КЛОУНЫ АДА 3⁠⁠

Часть III. Шахматный палач

цикл

В этом городе всегда шёл дождь. Но сегодня вдруг прекратился.

И небо готовило кое-что ещё. Раз в несколько лет оно устраивает представление даже для тех, кто давно разучился смотреть вверх: кровавую луну, погружающуюся в тень Земли.

Ося узнал об этом из мокрого стекла газетного киоска.

КРОВАВАЯ ЛУНА НАД ГОРОДОМ. СЕГОДНЯ.

Он читал и чувствовал, как внутри него что-то щёлкает — не разум, что-то ниже разума. Вот он. Кадр, который войдёт в историю.

У него был старый фотоаппарат — барахолочный трофей, потёртый, пахнущий чужим табаком и чьей-то нерассказанной жизнью. Он таскал его с собой неделю, ждал случая. Случай сам постучал в стекло киоска.

Времени было в обрез. Последний трамвай не станет ждать бессмертия.

Ося заметался. Что взять для антуража, чтобы снимок вышел не просто луной, а тёмным высказыванием. Не просто фотографией, а приговором ночи. Взгляд упал на шахматы, забытые кем-то на подоконнике парадной — старые, с облупившейся доской. Отличная деталь. Разум против хаоса небес. По пути к остановке, была помойка, из мусорного бака торчал колун — ржавый, но с крепким топорищем. Ося хмыкнул. Шахматы и топор. Ум и мясо. Такого сочетания ещё никто не фотографировал под затмением.

Он не думал ни секунды дольше, чем нужно, чтобы протянуть руку.

Трамвай увёз его в глубину города, туда, где фонари редеют и парки превращаются в чёрные провалы между домами.

Ося разложил доску на мокрой земле. Приладил топор так, чтобы лезвие ловило свет. Поднял фотоаппарат к небу.

Но тучи сожрали луну за три секунды до того, как палец коснулся спуска.

Мир погрузился во тьму такую плотную, что в ней трудно было дышать. И тут хлынуло. Не дождь — ливень, потоки, будто небо решило хотя бы этим компенсировать украденный кадр. Фотоаппарат щёлкнул и заглох насмерть.

Ося сплюнул сквозь зубы. Длинно, со вкусом выругался. Закурил.

Сигарета гасла от дождя. Он щёлкал зажигалкой снова и снова, упрямо, будто прикуривал не табак — собственное упрямство.

Фотоаппарат он бросил в грязь без сожаления. Мёртвым вещам не место среди живых обид. Шахматы взял под мышку. Топор — в руку. Побрёл к остановке.

Трамвая не было.

Расчёт оказался неверным на одну минуту и на всю оставшуюся ночь.

Идти домой пришлось пешком. Через весь спящий мокрый город. С топором в руке и шахматной доской под мышкой.

Марка он встретил на полпути.

Тот шёл один, без зонта, там, где улица ныряла в старый парк. Дождь облепил его чёрный плащ, как вторая кожа. Берцы месили грязь без единого звука жалобы.

— Занятный у тебя набор для ночной прогулки, — сказал он, останавливаясь. Оглядел топор. Оглядел доску. Оглядел потухшую в очередной раз сигарету во рту Оси. — Может, я чего-то о тебе не знаю. Ты случаем не играешь с прохожими в шахматы на пальцы?

Он засмеялся. Коротко. Зло. Без тепла. Тем смехом, который был у них общим языком.

— Ты не маньяк, случаем?

— Пока нет, — Ося наконец раскурил сигарету. — Но ночь длинная.

Идти домой было ещё далеко. Дождь не собирался кончаться. Марк кивнул в сторону парка.

— Идти долго. Присядем, сыграем.

Они свернули туда, где чугунная ограда, поросшая засохшим плющом, обвивала парк змеиным кольцом, и где на потрескавшейся дорожке зеленел бюст двуликого Януса.

Скамейка была старой, прогнившей. Но держала.

Ося раскрыл доску прямо на мокром пне, расставил фигуры — привычным движением, будто делал это тысячу раз в тысяче других жизней. Марк сел напротив, взял чёрных.

— Давай на интерес, — сказал Ося, не поднимая глаз от доски.

— На мизинец. Топор у нас как раз имеется, — отрезал Марк.

Ося фыркнул. Принял это за очередную из их мрачных шуток — таких у них уже была сотня и ещё одна не в счёт.

— А давай хоть на голову, — бросил он легко, чиркая зажигалкой.

Слово вышло само. Легко, как дым. И растворилось в дожде, будто ничего не значило.

Он не думал, что говорит.

Игра началась.

Дождь лил ровно. Где-то за тучами гасла кровавая луна — целиком, без остатка. Редкое представление оказалось никому не доступным.

Ося курил одну сигарету за другой. Дождь топил огонёк. Он снова прикуривал. Снова топил. Механически, как молитву, в которую давно не верят, но всё равно дочитывают до конца.

— Отличная ночь для убийства, — заметил он, двигая пешку. — Или для фото. Или для того и другого сразу, если повезёт.

Марк молчал.

Внутри него шла своя незримая работа — раскалённая, запертая. Снаружи дождь и безмолвие.

Он играл так же, как жил. Скупо. Без единого лишнего движения.

Ося сделал ход, хмыкнул, сделал ещё один. Шутил про погоду, про топор, про то, что шахматный король — единственный монарх в мире, у которого хватило ума никуда не идти.

Марк отвечал одним словом за десять минут. Или молчанием — которое тоже было ответом.

Партия шла к концу быстрее, чем предполагал кто-либо из них.

— Мат, — сказал вдруг Ося. Сам удивился, как громко это прозвучало под дождём. — Тебе мат.

Он кивнул на доску. На прижатого в угол чёрного короля, без пути и без свиты.

— Мат — это смерть короля, — добавил он уже тише. Будто оправдываясь перед самим собой за то, что выиграл.

Марк не спорил. Не улыбнулся.

Он поднялся со скамейки — спокойно, без единого лишнего движения. Так встают люди, которые давно решили, что делать дальше, ещё до того, как это стало нужно.

Взял топор. Развернулся. Положил левую руку на прогнившее дерево скамьи, растопырив пальцы, как для игры на невидимом инструменте.

И одним движением, коротким и совершенно бесстрастным, отсёк себе кончик мизинца.

Ни вскрика. Ни вздоха. Только звук — тупой, деревянный — будто топор рубил не палец, а обещание, — и почти сразу растворившийся в шуме дождя.

Ося замер с сигаретой в зубах. Ошпаренный не болью — чужой боли не почувствуешь, — а тем, что понял слишком поздно: для Марка это никогда не было шуткой. Он играл всерьёз с той самой минуты, как произнёс слово «мизинец». Может, даже позже — после слова «голова», которое сам же Ося бросил в дождь, не подумав.

Марк молча достал платок. Чистый, аккуратно сложенный, будто с самого начала знал, что он понадобится. Обернул им руку. Кровь тут же расползлась тёмным цветком по белой ткани.

— Ну ладно, — сказал он бесцветно, точно закрывал деловую встречу. — Мне пора. Пойду, пожалуй.

И пошёл прочь, в дождь, без единого взгляда назад. Будто оставил на скамейке не половину пальца, а забытую перчатку.

Ося остался один.

Шахматы стояли недвинутыми — победа так и не была прибрана с доски. Топор лежал у его ног, влажный от дождя и от того, что было темнее дождя. На доске, рядом с поверженным чёрным королём, темнели багровые капли, страшный символ цены одного слова, брошенного в шутку.

Мом в тумане смотрел на всё это долго. Потом усмехнулся — тихо, без злобы, устало, как усмехается тот, кто видел эту сцену уже много раз в других лицах.

— Один играет со смертью в шахматы, — прошелестел он, — и удивляется, когда выигрывает. Другой платит по счёту не поморщившись — потому что это единственное, что у него осталось. И оба уверены, что просто немного развлеклись под дождём.

Продолжение следует.