Мне кажется, на этом празднике он не нравился абсолютно никому. Даже его собственному социальному работнику, что кружилась с ним вместе и внимательно слушала каждое его слово. Но вообще, он не нравился здесь никому. Ни организаторам, ни ровесникам – таким же старым бабушкам и дедушкам с медалями на старых пиджаках.
Мне нужно было написать что-нибудь об этом мероприятии, поэтому я приехал минут за сорок до его начала: посмотреть, походить, подышать, вы знаете, как это бывает. Ко мне подбежал Р. и попросил его забрать – он единственный фронтовик–инвалид из приглашённых, и без ноги ему тяжело добираться. И я согласился.
Он живёт в частном секторе с кошкой Люсей. В его доме пахнет усталостью, но всё чисто и опрятно. Потом, он мне скажет, что нанимает узбеков на работу в саду и по дому. Его комната – каюта подводной лодки. Все вещи лежат на расстоянии вытянутой руки. Он живёт без ноги с восемнадцати лет. Он много и громко говорит. В доме по соседству проводят санитарный узел, якобы по заявке ветерана Великой Отечественной Войны, как ему сказали рабочие. Я не уверен, что рабочие с ним вообще говорили. Он громко и отчётливо матерится. Он – единственный ветеран Великой Отечественной войны на этой улице и, похоже, в этом районе. Его рост - метр шестьдесят три. Всё это он сообщает мне, пока я помогаю надевать ему его пиджак. Он медленно, но с рвением выходит из дома. На эти несколько строчек тогда у нас вышло тридцать пять минут. Я заношу ключи соседям, из машины он кричит, чтобы домой они никого не впускали кроме него. На эти две строчки у нас ушло тогда ещё пятнадцать минут. Мы приехали, когда уже всё началось. Выходя из машины, он попросил после окончания отвезти его обратно. Я согласился.
На празднике было политкорректно, ветераны благодарили организаторов и поздравляли друг друга. Потом они все пошли за накрытый стол.
Я прождал его четыре с половиной часа. После этого, я решил посмотреть, что же там происходит. Он, от волнения и выпитого, с трудом удерживал равновесие. В его глазах было отчаянье и злоба на весь мир. У него уже третий раз отбирали микрофон, но он всё равно кричал своим ровесникам. В его крике было что-то наболевшее, не долеченное, сильное и детское. Он кричал о неправильных песнях с фронта, он кричал: «Подснежники!» всем собравшимся. И это никому не нравилось. Он не видел в их глазах, собственного отражения и кричал об этом. Он – единственный ветеран Великой Отечественной Войны на своей улице и, похоже, в этом районе.
Позже, его политкорректно вывели ко мне. Его руки тряслись, а в горле пересохло. Прежде чем тронутся с места, у нас ушло двадцать пять минут. Сейчас, я расскажу на что.
Первые десять минут он повторял о том, что у него теперь есть деньги и получает он двадцать две тысячи рублей, но тратить их всё равно не получается, а дарить женщинам – жалко. Про женщин он сказал по-другому. Вторые десять минут он спрашивал, почему все эти люди – празднуют вместе с ним. «Я знаю, каким местом они трудились в тылу»- говорил мне единственный ветеран Великой Отечественной Войны на своей улице.
По дороге он попросил купить ему еды и выпить. Ему просто некого было больше попросить. Он не нравился никому. Я купил ему мяса и хорошего пива.
Он долго открывал свой замок, его кошка Люся ждала у калитки. На вопрос соседей: «Ну как всё прошло?», он ответил: «Не ваше дело».
