Очереди, пустые полки, спекулянты и торговля по знакомству прямо показывали, что система не работает. Но изменить решение, принятое чиновниками, обычный человек не мог.

Постепенно изменилась и сама советская верхушка. Должность стала давать квартиру, хорошее снабжение, санаторий, карьеру детям и защиту от последствий собственных решений. Чиновник уже не отвечал за результат. Он охранял своё место и связанные с ним привилегии.

Жёсткий руководитель такую проблему не решает. Чем сильнее чиновников наказывают за плохие новости, тем реже плохие новости попадают в доклады. В результате чиновничья система выглядит всемогущей, но всё меньше понимает, что происходит в стране.

После исчезновения СССР начала сдавать позиции и европейская социальная модель. Пока существовали сильные профсоюзы, массовые левые партии и советская альтернатива, крупному капиталу приходилось делиться. Потом эти противовесы ослабли — и социальные гарантии начали медленно сокращать.

Социализм умирает не потому, что люди хотят хорошо жить. Он умирает, когда чиновники перестают слышать людей, перестают отвечать за результат, а защищать общественные интересы становится некому.

Что сильнее разрушило СССР: дефицит, оторвавшаяся от жизни система управления или чиновники, которые превратили должности в личные привилегии?

В 1972 году была создана государственная Statoil, позднее переименованная в Equinor. Государство и сегодня сохраняет в ней контрольный пакет.

Но главное норвежское решение появилось в 1990 году — Государственный нефтяной фонд, ныне Government Pension Fund Global.

Идея была простой: не проедать нефтяное богатство, а превращать его в финансовый капитал.

Нефть → государственные доходы → фонд → инвестиции → доход от капитала → государственный бюджет.

С 2001 года действует бюджетное правило, ограничивающее использование средств фонда. Долгосрочным ориентиром служит ожидаемая реальная доходность, с 2017 года — около 3%.

Важно: Норвегия не перестала тратить нефтяные деньги. Она ограничила скорость их поступления в экономику, чтобы не превратить нефтяное богатство в бесконтрольные текущие расходы.

И сама нефть никуда не исчезла. Норвегия остаётся крупным производителем и экспортёром нефти и газа.

А где здесь социализм?

Вот здесь нужно быть точным.

Норвегия — не социалистическая страна. Это рыночная экономика с частным бизнесом, конкуренцией и частной собственностью.

Но одновременно это развитое социальное государство: государственное финансирование здравоохранения, образования, социального страхования, поддержки семей и безработных. При этом государство получает значительную часть природной ренты и перераспределяет её через бюджет.

Именно это делает норвежскую модель интересной.

Она не уничтожает капитализм, а ограничивает его там, где речь идёт об общественном природном богатстве.

Норвежский парадокс

Норвегия использует капитализм для создания капитала, который затем частично работает на общество.

Она добывает нефть.

Продаёт её на мировом рынке.

Получает прибыль.

Значительную часть природной ренты государство изымает через налоги и государственное участие.

Деньги поступают в фонд.

Фонд инвестирует их преимущественно за пределами страны.

Доход от капитала возвращается в национальную экономику через государственный бюджет.

Получается:

природный ресурс → общественная рента → финансовый капитал → доход → социальные расходы.

Именно поэтому нефтяное богатство Норвегии — это не просто деньги от продажи нефти. Это попытка превратить временный ресурс в долгосрочный актив.

Почему нельзя просто повторить это в России?

Потому что нефтяной фонд сам по себе не создаёт норвежскую модель.

Нужны работающие институты, эффективное государство, ответственность, образование, доверие к правилам, развитые общественные механизмы контроля и понимание того, что общественное богатство не является добычей, которую каждый должен успеть урвать себе.

Если государственные ресурсы воспринимаются как источник личного обогащения чиновников, бизнеса или отдельных групп, огромный государственный фонд может стать не инструментом общественного развития, а просто ещё одним объектом борьбы за контроль над деньгами.

И здесь возникает уже вопрос не только экономики, но и общества.

Социалистическая теория изначально предполагала не просто государственную собственность и перераспределение денег. Она предполагала изменение общественных отношений и формирование человека, способного воспринимать общественное богатство действительно как общественное, а не как бесхозное.

Без этого государственная собственность легко превращается в собственность тех, кто контролирует государство.

Поэтому формула должна быть не:

«сначала национализировать, а потом воспитать людей».

А скорее:

«сначала сформировать общество, способное ответственно распоряжаться общественным богатством, а затем закрепить это соответствующими институтами».

Норвегия показывает, что часть этой задачи можно решать даже внутри капиталистической системы.

Но социалистическая перспектива идёт дальше: она ставит вопрос не только о том, кому принадлежит созданное богатство, но и о том, каким должно стать само общество, чтобы общественная собственность действительно была общественной, а не государственной лишь на бумаге.

И, пожалуй, главный урок Норвегии именно здесь:

дело не только в том, сколько богатства производит страна. Важнее — кто контролирует ренту, кто устанавливает правила и куда в конечном счёте направляется созданное богатство.

И получается, что благополучие убило планирование. Пока групп товаров было 27 - процесс работал, после войны товарных групп стало 56 - забкусовало и начались советские компьютеры и кибернетика вместе с гонениями, но процесс еще расширялся, т.к. этих компьютеров плановая система успела построить десятки тысяч, но тем самым увеличили количество товарных групп до 170-240 и всё, даже просто централизованной обработкой на компьютерах введенных вручную данных, без стикеровщиков, штрих-кодов и вообще без автоматизации учета внизу - всё встало.

А количество товаров нарастало день ото дня, добавились Кубик Рубика и квадратные кассеты для магнитофона, джинсовые брюки и куртки, з/ч для личных Жигулей и Москвичей (тут планировщики сказали что это безобразие, почему не унифицировали коленвалы Запорожца и Волги, недопустимо учитывать их как отдельные позиции и планировать выпуск по каждому наименованию. Что? Ремонтные размеры поршней? Отдельно для каждого двигателя?) - и всё, заводы шлёпали план по валу, а логистика молчала, и оттого 10 тонн жигулевских поршней второго размера оптом отправляли в Тынду, а вагон покрышек для велосипедов в Норильск.

Потому что "решать проблемы по мере их поступления" это заведомо проигрышная стратегия, как и укорачивание горизонта планирования.

В 50х получилось подумать на десятилетия вперед, когда резко рванули в компьютеры, несмотря на репрессии. Но как только мозговой штурм "а что будет" и "как сделать лучше" прекратили, вместо осмысления ситуации стали "перенимать передовые технические решения", управляемость процесса упала и мы получили и дефицит, и вообще то, что получили.

СССР развалился из-за отсутствия связи между верхами и низами в экономике и политике, но это было не свойством самого социализма, а следствием родовых травм советского общества. Именно поэтому развал СССР - это не демонстрация человеческой природы, не козни врагов, а закономерный исторический процесс. Этот процесс не является доказательством слабости социализма, он подтверждение простой истины, которую твердили марксисты: нельзя построить социализм без производственной базы. Развал СССР - это системный кризис. В опыте СССР отражается как жесткая детерминированная историческая логика (объективный фактор), так и важность свободы воли (субъективный фактор).

Трагедия СССР в том, что он должен был покончить с государством и создать новую коммунальную организацию общества, вместо этого, он укреплял свое государство, потому что так сложились исторические обстоятельства. СССР оказался франкештейном сшитым из социализма и капитализма и именно этот путь оказался тупиковым: попытка усидеть на двух стульях. Он сочетал в себе новую систему, в которой номенклатура будучи паразитом вынуждена была охранять эту систему. Он сочетал в себе элементы капитализма, поскольку обладал товарным производством. И такая система должна была прийти к кризису когда созреют материальные предпосылки. И действительно: когда после войны было восстановлена индустрия - мы наблюдаем первые шатания в 60-х - 70-х, постепенно материальная база просто разорвала устаревшую настройку, тем самым начав новый виток социальной борьбы и тот факт, что левые идеи переживают новое возрождение требует переосмысление опыта СССР, но не через консервативный или либеральный миф, а через материалистическую диалектику.

Но это не объяснение. Это отговорка.

Любая политическая система имеет дело не с ангелами, а с обыкновенными людьми. Люди хотят денег, положения, красивых вещей, спокойной жизни и преимуществ для своих детей. При капитализме они почему-то считаются нормальными участниками экономики. При социализме тот же самый человек внезапно объявляется морально испорченным элементом, разрушившим прекрасный замысел.

Если государственный строй способен существовать только при условии, что продавщица не спрячет дефицитный товар, директор не приукрасит отчёт, а чиновник не воспользуется служебным положением, то проблема всё-таки не в продавщице. Конструкция не учитывает свойства материала, из которого она собрана.

Советская система долго держалась не на идеальных людях. Она держалась на огромной способности государства собирать волю.

Когда требовалось создать промышленность, перебросить ресурсы через половину страны, выиграть войну, разработать оружие или поднять целую отрасль, СССР действовал как полноценный субъект. Центр принимал решение, аппарат передавал его вниз, ресурсы концентрировались там, где их назначили использовать. Потери могли быть чрезмерными, цена- чудовищной, но решение исполнялось.

Это и была сильная сторона советского строя. Не равенство мебельных гарнитуров, а способность превращать политическую волю в материальный результат.

Однако государство не может бесконечно жить в режиме большого проекта. Космодром можно построить приказом. Угадать, какие ботинки понадобятся через год нескольким десяткам миллионов покупателей, приказом уже сложнее. Здесь нужно не только передавать волю сверху вниз, но и слышать сигналы, идущие в обратную сторону.

Именно с этим у СССР становилось всё хуже.

На каждом уровне существовал свой интерес. Заводу нужно было выполнить план. Министерству- показать рост. республиканскому руководству- не допустить скандала. Директор понимал, что правдивая информация о провале принесёт ему неприятности, а правильно составленный отчёт даст время, премию и, возможно, повышение.

Наверх постепенно пошла не действительность, а её приемлемая версия.

Система продолжала производить решения, но всё хуже понимала, что именно происходит после их исполнения. Выпущена продукция- значит, план выполнен. А нужна ли эта продукция, удобно ли ею пользоваться, можно ли её купить и не лежит ли она мёртвым грузом на складе- это уже другой вопрос. Часто вопрос ничей.

Очередь становилась формой голосования, которую государство не желало признавать. Пустая полка сообщала о провале распределения. Переплата спекулянту показывала реальную цену дефицита. Блат указывал, что официальная система обмена уже не удовлетворяет население.

Все сигналы были перед глазами. Только общего механизма, способного собрать их и заставить государство изменить решение, не существовало.

Потому и появилась тётка в белом колпаке, прячущая колбасу под прилавок. Не она уничтожила социализм. Наоборот, она уже действовала среди его обломков. Государство установило цену, привезло недостаточно товара и сделало доступ к нему ценностью. Дальше включился обычный человеческий интерес. Колбасу можно было обменять на услугу, знакомство, другой дефицит или благодарность нужного человека.

Рынок, изгнанный через парадную дверь, вернулся через склад, подсобку и служебный вход.

Ещё опаснее было другое. Советская элита постепенно перестала быть функцией и превратилась в сословие доступа.

Привилегии существуют при любом строе. Вопрос не в спецпайке как таковом. Иногда государству действительно приходится лучше обеспечивать человека, на котором лежит большая ответственность. Но в полноценной системе привилегия оплачивается риском, результатом и возможностью потерять положение при провале.

В позднем СССР эта связь слабела. Должность всё чаще давала квартиру, снабжение, санаторий, карьеру детям и защиту от последствий собственных решений. Аппарат начинал воспроизводить сам себя. Он уже не столько управлял государством, сколько охранял сложившийся порядок распределения.

Через Матрицу это выглядит вполне определённо. Сначала элита получает преимущества, потому что исполняет функцию. Потом функция становится формальным оправданием преимуществ. Наконец, сама попытка проверить результат воспринимается как угроза системе.

Так появляется рентный субъект. Он ещё может командовать, утверждать планы и проводить совещания. Но он не заинтересован в настоящем изменении, потому что любое изменение затронет каналы, которыми он пользуется.

Отсюда и разговоры о том, что социализму обязательно нужен Сталин.

Разумеется, суровый правитель может заставить директора бояться. Может посадить вора, снять чиновника и добиться выполнения конкретной задачи. Только страх не восстанавливает обратную связь. Он часто уничтожает её окончательно.

Когда за плохую новость наказывают, плохие новости исчезают из докладов. Вместо них появляются проценты выполнения, трудовые победы и бодрые рапорты. Чем грознее центр, тем осторожнее периферия подбирает сведения, которые ему можно показать.

Получается странная картина. Власть сильна настолько, что никто не смеет ей возразить, и именно поэтому она начинает терять представление о стране.

Сталинская модель хорошо приспособлена к мобилизации. Она способна в короткий срок собрать ресурсы и продавить сопротивление. Но если для нормального существования государства постоянно требуется человек, лично устраивающий чистку аппарата, значит, сам аппарат не умеет очищаться. После ухода такого человека всё возвращается, только уже без прежнего страха и с накопленным опытом сокрытия.

Проблема социализма была не в отсутствии идеальных людей. Ему не хватило институтов, которые заставляли бы неидеальных людей давать приемлемый результат.

В Западной Европе сложилась другая конструкция. Там социализм никто полностью не строил. Капитал просто убедили, а местами заставили, делиться.

Сделал он это, конечно, не от избытка человеколюбия. Напротив владельца фабрики стоял не один рабочий, которого легко заменить, а профсоюз. За профсоюзом стояла партия. За партией- избиратель. Государство ещё считало себя арбитром, а не отделом по привлечению инвестиций.

Там возникло временное равновесие нескольких субъектов. Капитал контролировал собственность. Организованный труд мог остановить производство и изменить парламентское большинство. Государство устанавливало налоги и направляло часть собранных средств на образование, медицину, жильё и пенсии.

СССР усиливал эту конструкцию уже одним фактом своего существования. У западного рабочего была перед глазами пусть спорная, но всё же альтернатива. У западного капитала- напоминание, чем иногда заканчивается полное нежелание делиться.

Проще было отдать часть прибыли, чем однажды увидеть рабочих не с требованиями повышения зарплаты, а с требованием отнять фабрику.

Потом Советский Союз исчез. Вместе с ним исчез и внешний страх. Однако дело не только в нём. Ослабли профсоюзы, промышленность начали вывозить туда, где труд дешевле, а капитал получил возможность пересекать границы быстрее, чем государство успевало начислить налог.

Рабочий остался привязан к месту. У него дом, семья, язык, дети в школе. Капиталу достаточно нескольких решений совета директоров, чтобы сменить страну.

Переговорные позиции стали неравными.

Поэтому европейское социальное государство начали понемногу разбирать. Не отменять торжественно- это вызвало бы сопротивление. Просто сокращать, усложнять доступ, повышать возраст, передавать услуги частным компаниям, заменять право адресной помощью. Каждый отдельный шаг можно объяснить бюджетной необходимостью. Через двадцать лет от старой системы остаётся вывеска.

Капитал не испортился после распада СССР. Он не был добрым и раньше. Просто раньше существовали силы, способные ограничить его интерес. Когда эти силы утратили организацию, исчезла и необходимость делиться.

Поэтому социализм умирает не тогда, когда человек захотел хороший телевизор. И не тогда, когда предпринимателю надоело платить высокий налог. Он умирает, когда пропадает субъект, способный заставить систему выполнить социальное обязательство.

В СССР таким субъектом считалось государство. Но оно ослепло, потеряло обратную связь и позволило аппарату обменять функцию на привилегию. В Европе социальное государство держалось на организованном труде, политических партиях и страхе капитала перед альтернативой. Эти опоры ослабли- началось отступление.

Справедливость вообще ничего не делает сама. У неё должны быть организация, деньги, воля и люди, принимающие обязательное решение. Иначе она остаётся хорошим пожеланием.

Социализм действительно стоит дорого. Но современный капитализм нашёл удобный способ не платить даже эту цену: прибыль оставить владельцу, а банкротства, кризисы, войны и спасение крупных компаний оплачивать из общего кармана.

Удивительно лишь то, что социализмом это считается только в момент покрытия убытков. Когда приходит время делить прибыль, все почему-то снова становятся убеждёнными сторонниками свободного рынка.